Такие места, как это, обычно даже названия не имеют, потому что сюда никто не ходит, да и ходить незачем. Ели растут теснее, чем везде, земля покрыта толстым пружинящим мхом. Ни по какой тропинке туда не дойти. Со всех сторон громоздятся скалы, подходы охраняют цепляющиеся друг за друга колючие кусты можжевельника и бурелом. Пастухи сюда не заглядывают, даже лисы чураются. Одним словом, самое дикое место в этих краях, а сегодня сюда идут люди. И сколько!

Бесконечные ряды. Сотни людей. Если бы собрать их вместе, наверняка заполнили бы до отказа церковь в Бру. Да и не только в Бру – и в Лёввике, и Свартшё, да что там говорить, все большие церкви в округе.

Господских детей не пустили идти со всеми, они стоят у дороги, висят на воротах и смотрят на проходящую молчаливую толпу. Малыши даже знать не знали, что на свете живет столько народу. Потом они вырастут, но все равно не забудут эту длинную, колышущуюся процессию. И на глазах у них выступят слезы при одном воспоминании об этом невероятном событии – увидеть столько людей там, где никого не бывает месяцами. Разве что пройдет одинокий путник или попрошайка или проскрипит заблудившийся крестьянин на своей развалюхе телеге.

Многие подбегали к идущим и спрашивали:

– Что случилось? Война? На Вермланд напал враг? Куда вы идете?

– Мы ищем, – следовал ответ. – Мы ищем уже два дня. И сегодня будем искать. Прочешем и лес в Бьорне, и поросшие сосняком холмы к западу от Экебю.

А началось все в Нюгорде, бедном поселке, затерявшемся в холмах. Пропала девушка. Красивая девушка с густой черной косой и розовыми щеками. Она продавала веники. Та самая девушка, на которой собрался жениться Йоста Берлинг. Должно быть, заблудилась в лесу. Ее никто не видел уже восемь дней.

И односельчане пошли ее искать. Все, кого они ни встречали, присоединялись к поискам. С каждого хутора.

Случалось, их спрашивали:

– Вы, люди из Нюгорда, как это могло случиться? Как вы могли позволить красивой девочке бродить в одиночку по этим диким местам? К тому же Господь обделил ее разумом!

– Никто ее не обидит, – отвечали односельчане. – И она никого не обидит. Она как дитя. Кто поднимет руку на того, кого охраняет Господь? Вернется рано или поздно.

И они пошли на восток, в лес, который отгораживает Нюгорд от долины. Потом двинулись мимо Бру в леса к западу от Экебю.

Тут-то и началось. То и дело кого-то из цепочки останавливали и спрашивали:

– Что вы ищете?

– Ищем голубоглазую, темноволосую девушку. Наверняка решила умереть в лесу. Ее нет уже восемь дней.

– С чего бы она решила умереть в лесу? Голодна была? Или горе какое у нее?

– Нет, голодна она не была. Нужда обошла ее, а вот горе… Она увидела как-то этого ненормального пастора, Йосту Берлинга, и влюбилась. Надо же, нашла в кого! Да что удивляться – разумом-то ее Господь обидел.

– Похоже, и вправду обидел.

– А этой весной беда случилась. Раньше-то он на нее и не глядел, а тут ни с того ни с сего брякнул, что возьмет ее замуж. Он-то пошутил, а она… решила, наверное, что он всерьез. Так ее и не отвадить было от Экебю. Куда он, туда и она за ним. Чуть не по следам ходила. Надоела она им там, кавалерам-то. В последний раз кто-то пригрозил, что собак на нее спустит. С тех пор ее и не видели.

Все на поиски! Все на поиски! Это же не шутка, жизнь человеческая! Как это так – решила умереть в лесу? А может быть, уже умерла? Или заблудилась и бродит в этих лесах одна, голодная и замерзшая. Лес велик, а разум ее у Господа.

Все на поиски! Пусть овес стоит в скирдах, пока зерно само не выпадет из колосьев, пусть картошка сгниет в земле, отпустите лошадей, чтобы они не сдохли от жажды в стойлах, не закрывайте двери коровников, пусть скотина сама вернется с пастбищ. Возьмите с собой и детей – сам Бог направляет их. Там, где разум встает в тупик, поможет Бог. Пусть невинные дети подскажут вам, где искать пропавшую девушку.

Все на поиски! Мужчины, женщины и дети! Кто решится в такую минуту остаться дома? Кто знает, не выбрал ли Господь именно его, чтобы найти несчастную дурочку?

И кто найдет это место, где ели растут так тесно, где нет ни троп, ни полян, где толстый слой мха укрывает землю? Смотрите, что это там, у подножия скалы? Что там темнеет? Нет, это всего лишь рыжие жгучие муравьи построили свой муравейник. Там ее нет, Господь милостив к юродивым.

Но что за процессия! Может быть, это триумфальное шествие, когда народ приветствует победителя, бросает цветы к его ногам и услаждает его слух восторженными криками? Или, может быть, пилигримы идут на поклон к святым местам, поют псалмы и хлещут себя свистящими бичами? Или это толпа эмигрантов, выгнанных из дому нуждой, прорывается в ветхие теплушки грузового поезда? Или армия движется в поход под барабанный бой и свист флейты? Нет, это всего лишь крестьяне в домотканых заношенных платьях, ремесленники в кожаных передниках, их жены с недовязанными чулками в руках и детьми, цепляющимися за их юбки или сидящими в торбе за спиной.

Как это величественно – видеть людей, объединенных высокой целью! Кто-то приветствует благодетеля, поклоняется своему Богу, открывает новые земли, защищает свою страну. Это прекрасно. Но этих выгнал из дому не голод, не страх перед высшими силами, не вражеское нашествие. И они не ждут никакого вознаграждения за свои усилия. Они бросили дающую им хлеб насущный работу только для того, чтобы найти несчастную деревенскую дурочку. Так много пота, так много тревоги, так много молитв, такая тяжелая дорога, но для них важна и возвышенна цель: найти ее, найти эту девушку, которую обделил Господь, лишив ее разума.

И как не любить такой народ? Как может тот, кто видел эту сумрачную, тревожную процессию, кто вглядывался в эти грубоватые лица, в эти натруженные тяжкой работой руки, в рано состарившихся женщин с морщинами на лбу и опухшими ногами, в усталых, полусонных детей, – как может он не смахнуть набежавшую слезу даже при одном воспоминании? Как можно не растрогаться, вспомнив их непоколебимую уверенность, что Господь приведет их в нужное место?

О, это шествие, заполнившее, как вышедшая из берегов река, все дороги и тропинки! Люди идут и идут, вглядываются в лесные заросли. Они мрачны и сосредоточенны, потому что теперь уже знают почти наверняка – вряд ли они найдут девушку в живых.

А вон там, на изломе скалы, тоже муравейник? Или поваленное дерево? Слава Богу, всего лишь поваленное дерево. В такой чаще толком и не разглядишь.

И сколько их, этих людей! Те, кто впереди, крепкие молодые мужчины, уже в лесу за Бьорне, а кто послабее, инвалиды, истощенные тяжкой работой старики, женщины с детьми на шее, еще не успели миновать церковь в Брубю.

Постепенно шествие исчезает в темном лесу, лес точно засасывает людей одного за другим. Сейчас-то лучи утреннего солнце проникают дымным веером до самого подлеска, а когда они выйдут из леса, солнце уже коснется горизонта.

Они ищут третий день, уже появились кое-какие навыки. Ищут под крутыми скалами, с их скользких стен легко свалиться, если оступишься. Ищут в буреломе, где запросто можно сломать ногу или руку, под сросшимися разлапистыми ветвями столетних елей, где мягкий мох словно приглашает прилечь и отдохнуть.

Медвежьи берлоги, лисьи и барсучьи норы, черные пасти заброшенных углежогных ям, алые от спелой брусники пригорки, редкостные ели с белыми, словно выцветшими иглами, гора, где всего-то месяц назад бушевал лесной пожар, огромный валун, лежащий здесь с незапамятных времен, наверняка какой-нибудь великан в гневе швырнул его в соперника, – они осмотрели все.

А вот что там чернеет у подножия крутой, изрезанной уступами скалы? Не посмотрели. Не проверили, человек это или очередной муравейник. Это же человек, человек – ах, почему они не подошли поближе!

Вечер застал их по другую сторону леса. Но бедняжку, лишенную Господом разума, так и не нашли. И что теперь делать? Возобновить поиски? Но солнце уже почти село, а ночью лес опасен. Бездонные болота, крутые обрывы. И что они найдут ночью, если ничего не смогли найти днем, когда солнце освещало лес?

– Пошли в Экебю! – крикнул кто-то в толпе.

– В Экебю! – послышались тут и там голоса. – Пошли в Экебю.

– Спросим у этих чертовых кавалеров, как у них совести хватило спустить собак на несчастную, у которой Господь и так разум отнял! Как у них совести хватило довести до такого отчаяния бедное дитя! Наши голодные дети плачут, одежда порвана, овес осыпается в скирдах, картошка гниет в земле, лошади и скотина без присмотра, сами чуть не падаем от усталости, и все из-за них! В Экебю, разберемся с ними, с этими кавалерами!

Необъяснимый закон жизни – достаточно кому-то одному возбудить толпу, как разом выплывают все старые обиды. Господь на нас гневается, зима будет голодной. Так кто же тот, на кого направлен перст его? Думали, на пастора из Брубю – так нет, зря травили человека, Господь услышал его молитву и послал нам дождь. И на кого же тогда, если не на кавалеров? Кто еще мог рассердить Господа? Конечно кавалеры. Больше некому. Все в Экебю!

Они, эти проклятые кавалеры, разорили поместья, они выжили из дому майоршу, мать родную, отправили ее просить подаяние на дорогах. Это они виноваты, что нет работы.

Это они виноваты, что мы голодаем. Беспросветная нужда – это тоже их вина. Все в Экебю!

И толпа озлобленных, усталых мужчин двинулась к поместью Экебю. За ними плелись женщины с детьми, а замыкали шествие старики и инвалиды.

Раздражение растет с каждой минутой, оно волной накатывает на ряды идущих, от стариков к женщинам, от женщин к крепким мужикам во главе.

Осенний паводок. Помните весенний паводок, кавалеры? Настал час осеннего. Честь и слава знаменитого поместья опять под угрозой.

Арендатор на опушке бросил плуг, отвязал коня и помчался в Экебю.

– Беда! Беда! – кричал он и закатывал глаза, как в припадке. – Беда! Медведи идут, волки идут! Тролли идут в Экебю!

Он обогнал толпу и проскакал галопом вокруг всей усадьбы, совершенно обезумев от страха.

– Все лесные тролли на свободе! Тролли идут в Экебю, спасайся кто может! Они подожгут усадьбу и растерзают кавалеров!

А позади его слышался глухой гул разъяренной толпы.

Воистину мало было весеннего наводнения, теперь пришло осеннее.

Разъяренная толпа, где умерли все чувства, кроме жажды крови и разорения, – что она хочет? Огня? Крови? Грабежей?

Это уже не люди. Это и в самом деле тролли, дикие звери, химеры непроходимых лесов и отвесных скал. Темные силы, прячущиеся в земных недрах, настал ваш час. Час отмщения.

Конечно, это они – разгневанные духи гор, у которых воруют руду, духи леса, многие годы с гневом наблюдавшие, как валят их деревья и жгут в ямах, духи полей, скованные заклятием, веками копившие ярость на крестьян, обезобразивших своими плугами и мотыгами их владения. Настал их час. Смерть Экебю, смерть кавалерам!

Это там реками льются дьявольские напитки. Это там под сводами подвалов наверняка лежат груды золота. Это там амбары полны зерна, а в чуланах со льдом висят туши быков и баранов. Почему праведники должны голодать, а грешники и развратники купаться в изобилии?

Кончилось ваше время, господа кавалеры! Вы, цветы зла, не ведающие, что такое прялка, вы, птички небесные, захватившие чужое гнездо, знайте: чаша терпения переполнена. Та, что лежит в лесу, вынесла вам приговор, мы лишь исполняем ее волю. Не надейтесь – ни суд, ни исправник не обжалуют приговор, который вынесла та, что лежит в лесу, та, у которой Господь отнял разум, но оставил право судить.

Кавалеры видели, как к усадьбе приближается грозная толпа. И они знали, в чем их обвиняют. Но на этот раз, в виде исключения, они ни в чем не виноваты. Бедная девочка ушла в лес умирать вовсе не потому, что кто-то в шутку пригрозил спустить собак, а потому, что ровно восемь дней назад Йоста Берлинг обвенчался с графиней Элизабет.

Но что за смысл объяснять все это обезумевшей толпе? Люди устали и голодны. Они одержимы жаждой мести и разрушения. Они ворвались в усадьбу с диким ревом, а впереди всех гарцевал, выкрикивая что-то нечленораздельное, обезумевший от страха арендатор.

– Медведи пришли! – вопил он. – Волки пришли! Тролли пришли в Экебю! – И опять начинал все сначала: – Медведи пришли!

Кавалеры спрятали графиню в одной из дальних комнат и посадили охранять ее Лёвенборга и дядюшку Эберхарда.

Остальные вышли на крыльцо. Они стояли перед толпой – безоружные, улыбающиеся.

И мрачное шествие внезапно, будто натолкнувшись на стену, остановилось перед кучкой спокойных и приветливых людей. Кое-кто в толпе хотел бы в ярости швырнуть их на землю и затоптать подкованными сапогами, как случилось пятьдесят лет назад с управляющим и инспектором в Сунде. Но такого они не ожидали. Они думали, что увидят запертый на все замки дом, нацеленные на них ружья, ждали сопротивления, битвы – все что угодно, только не это.

– Друзья, – сказал один из кавалеров. – Вы устали и проголодались. Прежде чем обсуждать что-то, поешьте как следует! И выпейте по стаканчику нашего знаменитого, дважды очищенного, сладчайшего, крепчайшего самогона!

Но это не произвело ни малейшего впечатления. То и дело раздавались угрожающие выкрики, толпа начала окружать кавалеров.

– Да погодите же! Успеете нас убить. Поглядите сами, Экебю открыто. Все кладовые, погреба, амбары, молочный сарай – все открыто! Посмотрите на ваших женщин – какие же вы мужики! Они умирают с голоду, дети плачут. Накормите их сначала, а потом займетесь убийствами. Мы никуда не убежим. А чердак весь завален яблоками – неужели вы не накормите детей сладкими астраханскими яблоками?

* * *

Через час двор усадьбы напоминал преисподнюю. Пир был в разгаре. Даже Экебю никогда не видывало такого пира.

Повсюду горели костры, люди наслаждались теплом и отдыхом, на них сыпались все дары матушки-природы, какие только можно вообразить, а в черном осеннем небе, расчерченном снопами искр от костров, стояла огромная луна.

Самые решительные пошли в хлев. Зарезали несколько телят и овец, тут же разделали и жарили на любезно предоставленных хозяевами вертелах – кавалеры словно забыли, что их самих вполне могут насадить на эти вертела. Выводили овцу за овцой – работники поместья начали опасаться, что за эту ночь изголодавшиеся люди уничтожат всю живность.

А в Экебю как раз в эти дни шли заготовки. С тех пор как здесь поселилась Элизабет, дела пошли заметно лучше. Всем казалось странным, что молодая графиня даже случайно не вспоминала, что она жена Йосты Берлинга. Ни он, ни она виду не подавали, что в их жизни что-то изменилось, но вела она себя как настоящая хозяйка. Как и подобает настоящей хозяйке, она всеми силами пыталась пресечь бездумное расточительство, взяла на себя дела, которыми, чуть ли не бравируя, пренебрегали кавалеры. И ей с удовольствием подчинялись. Работники и арендаторы вздохнули с облегчением, потому что многие понимали – без майорши имение сползает к разорению.

И зачем? Зачем пекли хлеб, закладывали сыры, сбивали масло, варили варенье, сушили яблоки?

Выносите все! Все, что есть, лишь бы не сожгла эта озверевшая толпа Экебю, лишь бы не растерзали кавалеров. Катите бочки с пивом и бочонки с дважды очищенным, сладчайшим, крепчайшим самогоном! Тащите окорока из чуланов! Яблоки с чердаков!

Может быть, богатство и щедрость Экебю смягчит ярость плебса? Только бы они ушли, не наделав бед.

Это ее просьба. Кавалеры – люди отважные, они прекрасно владеют оружием, если бы им решать – никаких сомнений, они стали бы защищаться. Они наверняка сумели бы несколькими точными выстрелами разогнать взбесившуюся толпу. Пролилось бы много крови, но ради нее от такого плана отказались. Она своей кротостью, добротой, разумом и душевной чистотой навсегда покорила сердца кавалеров.

Постепенно толпа подобрела. Тепло и отдых сделали свое дело. То тут, то там вспыхивал смех. Люди справляли поминки по девушке из Нюгорда, той, кого Господь лишил разума. А поминки – дело радостное: чистая, безгрешная душа улетела к ангелам.

Дети бедных арендаторов набросились на фрукты – они таких и не видели. Почитавшие за роскошь бруснику и клюкву с окрестных болот, с горящими глазами грызли они налившиеся прозрачным соком астраханки, продолговатые, сладкие, как мед, райские яблочки, золотистые и кисловатые лимонные яблоки, розовощекие груши и сливы всех сортов: желтые, красные и синие.

Все довольны – показали свою власть. Значит, не пустые это слова – власть народа. Французы-то, говорят… ого-го!

Дело идет к полуночи. По-прежнему в черном, истыканном мелкими гвоздиками звезд небе сияет круглая восковая луна. Настроение совсем другое – похоже, опасность миновала. Кавалеры вздохнули с облегчением – им досталось немало непривычной работы: таскать еду, раскупоривать бочки, наливать пиво в сотни подставленных кружек.

Но тут в одном из окон усадьбы загорелся свет. По толпе пронесся продолжительный вздох:

– А-а-а-а…

Горит свеча, а свечу держит молодая женщина. Она появилась лишь на несколько секунд, но людям кажется, что они ее узнали. У нее густые темные волосы и румяные щеки.

– Она здесь! Они ее спрятали! – раздаются яростные возгласы. – Кавалеры ее спрятали в усадьбе, ее, нашу девочку, у которой Господь отнял разум! Безбожники! И вы спокойно смотрели, как мы уже три дня, не зная покоя, забросив все дела, ее ищем! К черту ваше угощение. Горе нам, что приняли подачку из ваших рук! Ведите ее сюда! А там посмотрим… берегитесь, безбожники!

Толпа – дикий зверь. Приручить его нельзя. Он может взять пищу из ваших рук и тут же покажет вам свой жуткий оскал, зарычит и изготовится к прыжку.

Самые смелые бросились к дому. Кавалеры их опередили – они успели задвинуть засовы на дверях. Но что для толпы засовы?

Двери снесены, безоружные кавалеры отброшены в сторону, их стиснули так, что они и пошевелиться не могут. Разъяренные спасатели уже в усадьбе – надо во чтобы то ни стало найти девушку из Нюгорда, ту, у которой Господь отнял разум.

И они ее находят – в самой дальней комнате, в полутьме. Они даже не смотрят, светлые у нее волосы или темные, поднимают на руки и выносят во двор. Тебе не надо бояться, утешают ее, мы тебе зла не причиним, а вот кавалеры! Кавалеры ответят за все.

А во дворе их ждет неожиданность.

Тело девушки, упавшей с обрыва. Самые упорные продолжали поиски, а девушку нашел ребенок. Ее подняли, укрыли и принесли в усадьбу.

Странно, мертвая, она была еще красивее, чем при жизни. Черты лица, при жизни искаженные безумием, теперь были спокойны и даже величественны. Она и в самом деле напоминала Мадонну.

Ее несут на плечах среди расступающейся онемевшей толпы. Головы склоняются перед величием смерти.

– Совсем недавно… – шепчут те, кто принес тело. – Бродила, должно быть, в лесу, услышала, что мы ее ищем, хотела спрятаться и сорвалась…

Но если это девушка из Нюгорда, кого же они нашли в усадьбе?

При свете костров загадка решилась мгновенно. Молодая графиня из Борга.

– А это еще что значит? Еще одно преступление? Что делает здесь графиня? Почему нам сказали, что она уехала или, хуже того, умерла? Они ее похитили! Смерть кавалерам!

И тут раздался звенящий от ярости голос. Йоста Берлинг вскочил на каменные перила лестницы.

– Слушайте, вы, животные, подонки, дьяволы! Вы что, дурачье, думаете, что в Экебю нет ружей и пороха? Вы думаете, что мы не могли перестрелять вас всех до единого, как бешеных собак? Но она просила за вас! Она, которую вы схватили, просила за вас! О, если бы я знал, что вы посмеете до нее дотронуться, вас бы уже не было в живых!

О чем вы думали, мерзавцы, когда ворвались сюда с криком и угрозами, как разбойники с большой дороги? Когда грозили нам расправой, когда собирались поджечь усадьбу? Какое мне дело до ваших обиженных Богом девиц? И разве я сторож им, чтобы следить, куда они бегают и откуда срываются? Не скрою, я был добр к ней, но лучше бы я и в самом деле приказал спустить на нее собак, было бы лучше и для меня, и для нее. Но я этого не сделал. И никогда не обещал на ней жениться, запомните – никогда!

А сейчас отпустите ту, кого вы, мерзавцы, выволокли из усадьбы, и пусть руки, коснувшиеся ее, горят в вечном огне! Тупицы, неужели вы не понимаете, что она настолько же выше вас, насколько небо выше земли? Она настолько же нежна, насколько вы грубы и неотесанны, настолько же добра, насколько вы озлобленны!

И я вам скажу, кого вы схватили! Во-первых, она ангел небесный. Во-вторых, она была замужем за графом из Борга. Свекровь мучила ее днем и ночью, заставляла работать тяжелее и грязнее, чем любая служанка, издевалась над ней так, как ни один из вас, надеюсь, не издевается над своими женщинами. Она уже готова была утопиться в Кларэльвене, настолько та высосала из нее все силы и всю радость жизни. И кто из вас, канальи, кто из вас, которые знали про все это, я спрашиваю, кто из вас пришел ей на помощь? Никто, потому что вы трусливы, как зайцы, пока не соберетесь в орущую толпу. Только мы, кавалеры, помогли ей бежать из этого ада.

И она родила ребеночка на крестьянском хуторе, а граф передал ей, что он знать не знает ни ее, ни ребенка – нашел какую-то зацепку. Дескать, мы венчались в чужой стране, все законы и предписания не соблюдены, поэтому брак наш признан недействительным. Ты мне не жена, я тебе не муж, и ребенок мне не сын. Но она, эта святая, во что бы то ни стало хотела, чтобы в книгах был записан отец, боялась сделать ребенка несчастным. И я бы посмотрел на вас, на ваши презрительные рожи, когда она попросила бы кого-то из вас: «Женись на мне! Ребенку нужен отец!» Вы бы отвернулись от нее, сволочи! Но она, слава богу, к вам и не обратилась. Знала, с кем имеет дело – с ханжами, со злобной завистливой толпой! Она обратилась к Йосте Берлингу, разжалованному пастору, которому никогда не суждено доносить до людей слово Божье. И я скажу вам, негодяи, что в жизни у меня не было больше испытания, чем это. Потому что я недостоин ее, потому что, связав свою жизнь со мной, она лишила себя будущего. Но она, этот ангел, была в таком отчаянии, что я не решился ей отказать.

Вы можете думать о нас, кавалерах, что хотите, можете злословить, сколько влезет, но для нее мы сделали все что могли. И это ее заслуга, что мы не перестреляли вас всех, как бешеных собак. А теперь говорю я вам: отпустите ее и идите по домам, иначе земля разверзнется и поглотит вас. И по пути молите Бога о прощении за то, что вы обидели и испугали невинную женщину, воплощение благочестия и доброты. Убирайтесь отсюда! Надоели.

Он не успел еще закончить свою пламенную речь, как графиню поставили на ступеньку каменной лестницы. Здоровенный хуторянин смущенно протянул ей огромную мозолистую руку.

– Спасибо за угощение, – сказал он просто. – И простите нас, графиня, мы вам зла не желаем.

За ним подошел другой:

– Спокойной вам ночи, не обижайтесь, пожалуйста.

Йоста спрыгнул с перил и встал рядом с молодой графиней. Крестьянин и ему пожал руку.

Потом потянулись и другие, притихшие и пристыженные, все хотели пожелать ей спокойной ночи и попросить прощения за невольную обиду. Ни следа недавней озлобленности – они стали такими же, как и утром, когда пошли на поиски. Они и были такими – смирными и доброжелательными, пока голод и усталость не превратили их в диких зверей.

Они заглядывали графине в лицо, и Йоста заметил, что у многих выступали слезы – такие волны невинности, доброты и благородства исходили от этой замечательной молодой женщины. Ему даже показалось, что они в душе молятся на нее. Наверное, их утешало и радовало, что, по крайней мере, кто-то продолжает верить в добро и поступать согласно его законам. Законам добра и сострадания.

Народу было столько, что, если бы она пожала руку всем, кто к ней подходил, у нее наверняка рука бы отвалилась. Она еще не пришла в себя от пережитого страха. Но все смогли посмотреть на нее поближе, и все смогли пожать руку Йосте Берлингу – уж его-то рука могла выдержать сколько угодно рукопожатий.

Он стоял, словно во сне. Прислушивался, как в сердце его зарождается новая любовь – любовь к своему народу.

– Мой народ! Я люблю тебя! – сказал он вслух и прислушался, как звучат эти слова.

Вдруг он понял – он и в самом деле любит эту толпу. Этих людей, бросивших все свои дела и отправившихся разыскивать бедную дурочку. Этих измученных работой крестьян в худых одежонках и вонючих сапогах, живущих в серых покосившихся хижинах на опушках бескрайних лесов, безграмотных, не знающих, как взяться за перо, никогда не изведавших полноту и радость жизни, у которых одна лишь забота – накормить голодную семью.

Оказывается, он любит их с болезненной, горячей нежностью, с восторгом, от которого у него выступили слезы на глазах. Он не знал, что для них сделать, не знал и не умел, но от этого любовь его не становилась меньше, любовь ко всем вместе и каждому по отдельности. Он любил их со всей их глупостью, грубостью и предрассудками. Неужели когда-то настанет день, что и они полюбят его…

Он очнулся от размышлений – его жена положила руку ему на плечо. Толпа рассеялась. Они стояли одни на парадной каменной лестнице усадьбы.

– О, Йоста, Йоста… как вы могли?

Она закрыла лицо ладонями и заплакала.

– Я сказал им всю правду! – воскликнул он. – Я никогда не обещал этой девочке на ней жениться. Я только сказал – приходи в пятницу, будет весело. Я же не волен над ее чувствами!

– Я совсем не про то. Как вы могли сказать людям, что я чиста и безгрешна? Неужели вы не знаете, как я грешна? Ведь я любила вас, еще когда была замужем, когда не имела на это права. Мне стыдно перед людьми, Йоста. Стыдно так, что я готова умереть.

И заплакала еще сильней, совсем по-детски, всхлипывая и шумно переводя дыхание.

Он долго смотрел на нее с восхищением.

– Любимая моя, – сказал он тихо. – Как вы добры и невинны… Какое счастье – иметь такую душу, как у вас.