Церковь в Свартшё белая. И снаружи, и внутри – белые стены, белая кафедра, белые скамьи для прихожан, белые хоры, белые оконные своды, белая плащаница на алтаре. Одним словом, все белое. Никаких украшений нет в церкви в Свартшё – ни икон, ни фамильных гербов. Все белое. На алтаре, на белой плащанице, простой деревянный крест, завернутый в белую льняную ткань.

А когда-то все было не так. Потолок в Господнем доме был покрыт росписями, свободного места не было, а в каждой нише стояли пестро раскрашенные глиняные и каменные фигуры.

В те времена – а было это очень давно – жил в Свартшё художник. И вот стоял он как-то, смотрел на летнее небо и обратил внимание на плывущие к солнцу сияющие облака. Он их приметил еще с утра – тогда они легкими штрихами висели над горизонтом, а сейчас громоздились, наползали друг на друга, дыбились, образуя колоссальные, непередаваемо сложной лепки башни, поднимающиеся все выше и выше, словно собирались взять штурмом небесный купол. Художник смотрел как завороженный: облака поднимали паруса, размахивали, как воины, боевыми знаменами, меняли очертания и форму. Облака заняли почти все небо, но ближе к солнцу, владыке мира, робко останавливались, теснились друг к другу и старались принять как можно более невинный облик. Рычащий лев, изогнувшись, стал похож на напудренную красавицу. А вон тот гигант с огромными ручищами, готовый удушить все, что ни попадется на его пути, постепенно превратился в мирно спящего сфинкса. Другие, словно застеснявшись, старались прикрыть свою снежно-белую наготу окаймленными золотом мантиями, а некоторые спешно румянили щеки. Художник видел на небе бескрайные степи, леса, обнесенные стенами огромные крепости. Но эти превращения всего лишь для отвода глаз. Медленно, но верно громады облаков подобрались к солнцу и в конце концов закрыли его. Теперь они безраздельно владычествовали на еще недавно васильково-голубом летнем небе.

– Боже, какая красота! – воскликнул глубоко верующий художник. – Подумать только, все тоскующие души могут забраться на эти волшебные корабли, и они будут нести их все выше и выше!

И, произнеся вслух эти слова, он внезапно сообразил, что так оно и есть: никакие это не облака. Это и в самом деле корабли, уносящие спасенные души.

Теперь он их ясно видел, эти души. Они, в золотых коронах, стояли на плывущих, колышущихся сугробах с лилиями в руках и лавровыми венками на голове, и пение их наполняло все небо, как огромный собор. Он ясно видел, как навстречу им летели ангелы на широких, могучих и бесшумных крыльях. И сколько их было, спасенных душ! Одна за другой раздвигались облачные кулисы, за ними появлялись новые и новые, а спасенные души отдыхали на сияющих белых перинах, как кувшинки отдыхают в озере. Они украшали эти облака, как лилии украшают весенний луг. Ангелы скрывались за каждой складкой этого гигантского занавеса. Небесная рать в серебряных доспехах, бессмертные трубадуры в отороченных пурпуром туниках.

После этого видения художник загорелся расписать потолок в церкви. Изобразить поднимающиеся к солнцу облачные громады, уносящие спасенные души в благословенные небеса. Но твердой, уверенной его руке не хватало гибкости, а возможно, и умения, так что облачные замки получились похожими на напудренный парик композитора Баха. Да и сами воздушные создания, как они представились его взору в тот памятный день – полупрозрачные, меняющие очертания, с золотыми коронами, – никак не давались мастеру. Пришлось придать им более земной облик. Художник одел кое-кого в длинные, красные плащи и епископские митры, другие щеголяли в черных кафтанах с туго накрахмаленными складчатыми воротничками. У всех почему-то оказались очень большие головы и маленькие тела. Он снабдил всех без исключения носовыми платками и молитвенниками. Изо рта у каждого вылетали латинские изречения, а тех, кто показался ему наиболее важным в этом обществе, он посадил на солидные деревянные стулья, установленные на спинах облаков, так что счастливые обладатели сидений могли путешествовать со всеми удобствами хоть целую вечность.

Но прихожане даже не догадывались, что бедный художник и в самом деле видел улетающие на облаках души праведников, поэтому никто не удивлялся, что ему не удалось придать им неземную красоту. Роспись кроткого мастера показалась большинству прекрасной, и, глядя на нее, они наверняка испытывали если не экстаз, то, во всяком случае, глубоко религиозные чувства. Думаю, стоило бы посмотреть на эту роспись и сегодня – есть кое-что и поважнее мастерства.

Но как раз в год правления кавалеров в Экебю граф Хенрик Дона повелел, чтобы церковь была белой. И потолочную роспись закрасили. Мало того, убрали глиняные фигуры из ниш.

О, эти глиняные святые!

Признаюсь, даже много раз виденная мною нужда, даже страдания, даже непостижимая человеческая жестокость не причиняли мне такого горького потрясения, как гибель этих фигурок.

Подумайте сами! Там был святой Улоф в королевской короне, надетой прямо на воинский шлем, и с топором в руке, а у ног его – поверженный великан на коленях. Рядом с кафедрой стояла Юдифь. Было не так легко догадаться, что это именно Юдифь, потому что одета она была в красную вермландскую кофту и синюю юбку, а в руке вместо отрубленной головы ассирийского владыки держала песочные часы. А на загадочной царице Савской кофта была, наоборот, синяя, а юбка красная. Одна ступня у нее была в виде гусиной лапки, а в руке стопка книг с пророчествами Сибиллы. Меньше других повезло святому Йорану. Он лежал на скамейке на хорах, потому что и конь его, и дракон давно разбились. Святой Кристофер держал в руке расцветший лиловыми цветами посох, а святой Эрик красовался в длинной, до пят, расшитой золотыми лилиями мантии, с сильно напоминающей плотницкий топор секирой в правой руке[32].

Сколько раз я ни приходила в церковь в Свартшё, каждый раз подступали слезы – так не хватало мне росписи на потолке и раскрашенных глиняных фигур. Что за беда, что у многих поотломались носы и ноги, что позолота поблекла, что краска шелушится и понемногу отваливается? Все равно я ясно чувствовала, как от них исходит незримое сияние вечных легенд.

Должно быть, именно это обветшание и было причиной: община просто-напросто устала с ними возиться. У глиняных истуканов то и дело отваливались носы, уши, мечи и скипетры, их надо было чинить, подкрашивать, платить мастерам. Все уже давно хотели от них избавиться. Но никто и никогда не решился бы поднять на них руку, если бы не граф Дона. Это он, граф Дона, распорядился убрать всех святых из церкви.

И как же я его ненавидела за это! Только дети могут так ненавидеть. Я ненавидела его, как изголодавшийся нищий ненавидит жадную хозяйку, отказавшую ему в куске хлеба. Я ненавидела его, как бедный рыбак ненавидит безмозглого мальчишку, по глупости порвавшего сети или пробившего дыру в борту его баркаса. Дух мой страдал от жажды и голода, а граф лишил его хлеба насущного. Дух мой стремился ввысь, он жаждал постичь и принять бесконечность Небесного Царства, а граф разрушил мой воздушный корабль, он порвал сети, время от времени приносившие мне святые видения.

В мире взрослых нет места для истинной ненависти. Сейчас мне кажется странным – как я могла так ненавидеть жалкого и глупого графа Дону? Или безумца Синтрама? Или доведенную до бешенства собственным угасанием графиню Мэрту? Нет, конечно же нет, сейчас я не смогла бы их так ненавидеть, но когда я была ребенком!.. Им очень повезло, что все они умерли задолго до моего рождения.

Пастор стоял за кафедрой, говорил что-то о всеобщем примирении, но с наших мест в церкви не было слышно ни слова. Ах, если бы они были на месте, мои глиняные фигуры! Их проповедь я понимала без слов…

И я все время думала: как же могло так получиться, что их унесли и уничтожили?

Когда граф Дона добился, чтобы его брак признали недействительным, он пальцем о палец не ударил, чтобы разыскать молодую графиню и обеспечить ей юридическую свободу. Всеобщему возмущению не было границ. Все знали, что молодая графиня ушла из дому только потому, что ее едва не замучили до смерти. И тогда граф решил вернуть уважение соседей и отремонтировать на свои деньги церковь. Велел закрасить неумелую роспись на потолке, стены, скамейки, и всё в белый цвет. А глиняных святых работники Борга под его руководством погрузили в лодки и утопили в Лёвене.

Как он посмел? Как он решился поднять руку на избранников Божьих?

И как они сами дозволили свершиться такому святотатству? Неужели ослабела рука, поднявшая меч, чтобы отрубить голову Олоферну? А царица Савская? Неужели забыла она тайные заклинания, поражающие врагов не хуже отравленных стрел? О, святой Улоф, старый викинг, о, святой Йоран, победитель дракона, неужели иссякла разящая ваша сила, неужели отгремели навсегда фанфары, прославившие ваши подвиги?

Не думаю… скорее всего, святые просто не хотели наказывать невольных варваров за их неразумие. Что ж, если жители Свартшё не хотят более тратиться на краску для их мантий и позолоту для их нимбов, пусть так и будет. Они безропотно позволили графу Доне и его подручным вынести их из церкви и утопить в бездонных водах Лёвена. Скорее всего, они и сами посчитали – хватит здесь стоять на посмешище, не в том они виде, чтобы украшать дом Господен.

И вот еще о чем я думаю: об этой лодке с грузом глиняных фигур. Как она скользит в вечерний час по зеркальной глади Лёвена… гребец то и дело опасливо оглядывается на свой необычный груз, сваленный и на носу, и на корме. А граф Дона, он ведь тоже не удержался и поехал топить святых, – граф Дона просто образец свободомыслия и бесстрашия. Недрогнувшими руками берет он фигуры и одну за другой бросает в воду. Он чувствует себя борцом за чистоту веры. Сказано ведь, не сотвори себе кумира.

Гребец, наверное, ждал чуда, но чуда не случилось. Глиняные святые медленно и безропотно пошли на дно, дожидаться распада и исчезновения.

А в следующее же воскресенье церковь в Свартшё предстала прихожанам ослепительно-белой. Никакие картинки и фигурки не смущали покой верующих, не внушали им еретические мысли. Истинный христианин должен видеть Царство Небесное внутренним оком, неуклюжие картины и скульптуры деревенского художника ему не нужны. У настоящей молитвы крылья достаточно сильны, чтобы донести ее к Господу, нечего цепляться за края одежд глиняных истуканов.

Но ведь как прекрасны зеленые одеяния земли, любимой нашей обители, как лазурно небо над ней – вечная цель стремлений наших и упований! Данный нам Господом мир сияет всеми цветами радуги, так почему же церковь должна быть белой? Белой, как зима, обнаженной, как нищета, блеклой, как призрак? Она не поблескивает морозными иглами инея, как зимний лес, в ней не переливаются кружева и жемчужины, как в белом подвенечном наряде невесты. Церковь выкрашена холодной, бездушной клеевой краской. Ни одной картины, ни одной фрески, не на чем остановить глаз.

Такой ее увидели прихожане в то воскресенье. А в церкви, на хорах, на украшенном цветами стуле, сидел сам граф Дона и ждал благодарностей и восхвалений за свою работу. А как же, сломанные скамейки починены, мазня деревенского живописца не оскорбляет глаз, вставлены новые стекла вместо разбитых. Низкий поклон графу Дона! Конечно, сделать в церкви ремонт – дело непростое, заслуживающее благодарности, но не надо забывать, что у графа была нечиста совесть и он затеял ремонт, чтобы избежать Господнего гнева. И почему все должны быть ему благодарны?

И ведь Господь не этого от вас ожидал, граф. Он ожидал, что вы встанете к позорному столбу и будете просить братьев ваших и сестер молиться за вас. Господа не проведешь так, как вы провели кротких прихожан, не решающихся сказать вам слово осуждения. И не забудьте, граф, Господу под силу заставить заговорить камни, если люди молчат.

Допели последний псалом, но никто не уходил – пастор должен был произнести слово благодарности графу Дона.

Но до этого дело не дошло.

Двери широко распахнулись, и в церковь медленно, тяжелым шагом вошли старые глиняные святые. С них ручьями текла вода, с перепачканных илом мантий свисали темно-зеленые космы водорослей. Должно быть, они догадались, что именно сегодня в церкви, в их родной церкви, будут чествовать их погубителя, того, кто вынес их из ставшего родным Божьего дома и бросил в холодную пучину. Такого они допустить не могли.

Нет, им не по душе монотонное чмоканье волн в Лёвене. Они приучены к другому: к псалмам и молитвам. Но они терпели. Они были уверены, что на все воля Божья, они понимали, насколько стары и немощны. Но они ошибались! На почетном месте в церкви сидит граф Дона, и это ему должны возносить хвалы и петь осанну! Ему, а не Господу!

Ну нет, такое они допустить не могли.

И старые, поломанные, с кое-где облупившейся, а местами уже смытой водой Лёвена краской поднялись они из пучины и двинулись в церковь.

Прихожане обомлели. Они конечно же сразу узнали своих святых. Вот святой Улоф с короной на шлеме, вот святой Эрик с золотыми лилиями на мантии, святой Йоран и святой Кристофер.

Царица Савская и Юдифь не явились.

Но как только прошло первое удивление, послышался шепот, слышный во всех углах обновленной белой церкви.

– Кавалеры!

Конечно же кавалеры. Молча подошли они к графу, подняли его вместе с увитым венками стулом, вынесли из церкви и поставили на лужайке.

Они не произнесли ни слова, не смотрели по сторонам – мерно печатая шаг, прошли по церкви, вынесли графа и направились назад к озеру. Никто не решился к ним подойти – все было ясно без слов.

Мы, кавалеры Экебю, считаем, что граф Дона не заслужил чествований в церкви, в приюте Божьем. Если есть желающие, можете внести его обратно.

Но желающих не нашлось. Заготовленная речь пастора так и осталась не произнесенной.

Прихожане потянулись к выходу. И среди них не было ни одного – заметьте, ни одного! – кто посчитал бы, что кавалеры поступили неправильно.

Потому что все вспомнили молодую, добрую и кроткую графиню, которую так мучили в Борге. Они вспомнили ее, у которой находилось доброе слово для каждого, да и не надо было слов – от одного вида ее становилось теплее на душе.

Конечно, явиться в церковь в таком виде – грех, но и пастор, и община в глубине души понимали, что сами они чуть не совершили грех еще более тяжкий.

И никто не сказал ни слова осуждения старым проказникам. Стояли, пристыженные, и смотрели, как они, раскачиваясь из стороны в сторону и стараясь не сгибать ноги, уходят к озеру.

– Когда люди молчат, за них говорят камни, – изрек пастор.

Но с того дня пребывание в Борге стало для графа Хенрика невыносимым. Темной августовской ночью к парадной лестнице подкатила крытая карета. Слуги встали по обеим сторонам вдоль перил, и появилась графиня Мэрта, закутанная в шаль, с темной густой вуалью на лице. Граф держал ее под руку, но она все время вздрагивала и оглядывалась. С огромным трудом удалось уговорить ее выйти из дома.

Ее усадили в карету, за ней вскочил граф, захлопнулись остекленные дверцы, и лошади взяли с места в карьер. Когда сороки на следующее утро проснулись, графини уже не было.

Граф поселился где-то на юге, Борг продали. Много раз после этих событий меняло имение хозяина. Каждый новый владелец приходил в восторг от покупки, но я так и не знаю, нашел ли кто-нибудь счастье в этом проклятом доме.