Как уже отмечено, в первой главе «Выстрела» повествование ведется в «зоне языка» самого «помещика», в сказе практически отсутствуют элементы стиля Белкина. Поэтому целесообразно рассмотреть стилистические особенности с точки зрения уточнения характеристики и биографии «автора» цикла.

В дополнение к уже отмеченной склонности к употреблению архаической формы родительного падежа существительных, обратим внимание и на фразу: «Это было чрезвычайно повредило ему во мнении молодежи». Глагол «было» в подобном контексте обычно принято относить к просторечию, и на первый взгляд его употребление рассказчиком вносит диссонанс в уже сложившееся представление о нем как о достаточно интеллигентном человеке. Следует однако отметить, что это «было» является рудиментом временной формы сложного предпрошедшего времени («плюсквамперфекта»), существовавшей в древнерусском языке. По этой причине данный случай следует рассматривать как еще один аргумент в пользу вывода о склонности «помещика» к архаике. Но этим, пожалуй, вопрос не исчерпывается.

Дело в том, что эта временная форма, требующая употребления добавочного глагола, обрела статус архаичной только в русском языке (в украинском она сохранилась несколько лучше). В романо-германских языках она распространена до настоящего времени. Людям, хорошо владеющим одним из таких языков и употребляющим его достаточно часто, при выражении своих мыслей на родном языке иногда приходится сталкиваться с необходимостью мысленного перевода с иностранного – что в общем-то характерно для тех, кто по-русски плохо знает, журналов наших не читает. Это им, больше читающим не по-нашему, «галлицизмы милы», поэтому в их русской речи могут проскальзывать штампы из иностранного языка, в том числе и в письменном переводе. Естественно, что «галлицизмы» проявляются в первую очередь там, где грамматика иностранного языка не противоречит логике русского. Скажем, в случае с плюсквамперфектом, который до сих пор не чужд нашей психологии.

Я хочу сказать этим, что «просторечие», проскочившее в тексте рассказчика, имеет романо-германскую основу. То есть, «помещик» должен хорошо владеть иностранным языком (что для Белкина исключается) и часто им пользоваться. Собственно, в этом нет ничего странного, поскольку фабулы пяти созданных им «побасенок» в основном взяты из французских источников – по всей видимости, он их просто переводил на русский «с листа», заменяя по ходу имена и некоторые детали.

В тексте обнаруживается значительное количество случаев, подтверждающих это. Например, такой несколько скрытый галлицизм, как: «Пробегая письмо, глаза его сверкали». В принципе, к галлицизмам такой оборот можно отнести только в том случае, если исходить из презумпции, что в русском языке не «глаза пробегают», а мы «пробегаем что-то глазами».

Но вот другой случай – там же, в «Выстреле», все в той же первой его главе: «Вы согласитесь, что, имея право выбрать оружие, жизнь его была в моих руках». Это уже – чистейший галлицизм типа «проезжая мимо – с меня слетела…», и факт его употребления не оставляет никаких сомнений в том, что «автор» цикла настолько вжился во французский язык, что даже в родном русском склонен оперировать его стилистическими особенностями. И тут же следует прямое подтверждение в виде упоминания о красной шапке с золотой кистью, с галуном: «(То, что французы называют bonnet de police)». «Автор» даже не приводит перевода этого названия, явно считая, что его будущие читатели, так же как и он сам, с пеленок воспитывались французскими гувернантками и гувернерами, и в переводе не нуждаются.

На данном этапе можно сделать вывод, что «истинный» автор цикла явно склонен к употреблению архаизмов и галлицизмов, что сближает его образ с образом «автора» «Евгения Онегина» (там вопросу употребления архаизмов даже было посвящено отдельное примечание, а свое отношение к «милым» ему галлицизмам Онегин продекларировал в тексте; Набоковым в романе выявлены сотни галлицизмов; особенно много их в тексте письма Онегина к Татьяне).

В последовавших за «Выстрелом» повестях их «автор» уже открыто оперирует не только французскими фразами, но и латынью, что особенно заметно в тексте «Барышни-крестьянки» – завершающей повести цикла, где даже собака не понимает по-русски, а героиня вообще считает русский язык «местным наречием». Здесь сатира «помещика» явно конгениальна с приведенным выше пассажем в «Сплетнях» Катенина.

К портрету «автора» «белкинского» цикла можно добавить и то, что он не владеет английским языком, в противном случае фраза, вырвавшаяся в финальной сцене из уст находившейся в состоянии сильного волнения героини, была бы приведена им на английском, а не на французском языке – ведь гувернанткой Лизы была англичанка. Впрочем, этот «прокол» может объясняться и тем, что, создавая эту повесть, он, «автор», просто переводил ее с французского текста, и в этом месте машинально оставил фразу из оригинала, позабыв на время, что в моменты сильного душевного волнения у Лизы непроизвольно должны были вырываться английские, а не французские фразы.

Заслуживает внимания четкая датировка «помещиком» начала Белкиным своих историко-литературных изысков. Вот он в «Истории села Горюхина» пишет от имени Белкина, что тот родился 1 апреля 1801 года. Такая пунктуальность дает основание предположить, что «помещик» склонен к педантизму, и что уж хоть по этой части у него не будет сбоев. Но вот по каким-то художественным задумкам ему захотелось несколько «затемнить» точный календарь биографии своего вымышленного персонажа, и он вкладывает в уста своего рассказчика такую фразу: «В сие время определился я юнкером в ** пехотный полк, в коем и находился до прошлого 18** года». Возможно, «помещик» не совсем уверен в себе, опасается, что может допустить какой-то анахронизм, и решает не увязывать создание этого произведения с точной датой. Однако в последнем предложении предыдущего абзаца он сообщает, опять же словами Белкина, что тот служить пошел по достижении 16 лет. Значит – в 1817 году. Далее, по возвращении со службы: «Восемь лет не видел я Горюхина». Следовательно, «к историям охотник» вышел в отставку в 1825 году, и, поскольку в полку находился «до прошлого года», значит, «исторический» сказ ведется с позиции 1826 года, когда Белкину было 25 лет.

Таким образом, четко продемонстрировав, что не желает давать точную временную привязку событиям биографии Белкина, «помещик» тем не менее в сжатом пространстве, ограниченном двумя-тремя страницами, все же приводит исчерпывающие и едва завуалированные данные, побуждающие даже не совсем внимательного читателя сделать элементарные вычисления, которые неизбежно дают дату создания «Бориса Годунова» (других сколь-нибудь заметных литературных произведений на историческую тему в этот период, кажется, не создавалось). Напомню, что именно в 1826 году Пушкин читал свою трагедию у Соболевского, у Вяземского, у Веневитиновых, сделав ее таким образом фактом литературной жизни. Еще факт: трагедия увидела свет в конце 1830 года (с датой 1831 г.), причем создание «Повестей Белкина» осуществлялось как раз параллельно с подготовкой публикации «Годунова» (разрешение Бенкендорфа датировано 28 апреля 1830 года). «Повести Белкина» увидели свет всего через несколько месяцев после публикации «Бориса Годунова» и не могли не восприниматься в увязке с ним в контексте творческой биографии одного автора, тем более знаменитого.

Не так уж важно, что «История села Горюхина» не была опубликована в 1831 году. Зато эпиграф из Фонвизина, предварявший «Повести», побуждал читателя мысленно искать прототипа Белкина среди современных ему литераторов-историков, и только что вышедший из печати «Борис Годунов» не мог не вызвать соответствующих ассоциаций.

И дело не только в этом, а в том сходном впечатлении, которое оставляли у читателя той поры «Борис Годунов» и «побасенки Белкина». Мнение о «Годунове» как о не связанных между собой единой идеей кусках лучше всех выразил именно Катенин. И он был в значительной мере прав – если не учитывать наличия в «драме» внешнего рассказчика, пародируемая творческая манера которого связывает «нестыкуемые» куски в роман. Однако сам Катенин не мог открыто признаться в том, что узрел в этом рассказчике собственные «рога», ему оставалось только брюзжать по поводу ломающих классические каноны «дорогих лохмотьев», не сшиваемых в единое «платье». Как должен был поступить Катенин в таком случае? Разве что спародировать «Годунова» в «побасенках Белкина», наделив этого рассказчика чертами личности Пушкина, как он сам их видит. Вон ведь, уже в самом начале, в первой главе «Выстрела», сказ которого якобы ведется от имени «историка», в контекст повестей введена фигура Пушкина – путем прямой отсылки к анекдоту о кишиневской дуэли, во время которой поэт якобы лакомился черешнями. Рассыпающаяся структура «Повестей» при внешней занимательности отдельных новелл как раз пародирует аналогичную структуру «Бориса Годунова», если это произведение воспринимать как драму, а не как роман.

Отсутствие у Белкина образования – объект уничижительной иронии со стороны «помещика» в его письме, фактически отражает мнение Катенина об отсутствии у Пушкина сколько-нибудь систематического образования. В документальном виде это проявилось намного позже, в собственноручных катенинских «Воспоминаниях о Пушкине», в виде отнесения онегинского «Мы все учились понемногу Чему-нибудь и как-нибудь» к личности самого Пушкина; однако вряд ли можно сомневаться в том, что еще при жизни Пушкина Катенин по своей «неизлечимой болезни говорить правду» выражал это мнение.

Через три года после создания «Повестей Белкина» Катенин действительно спародирует творчество Пушкина, причем тоже в виде «большой формы»; но поэту, за которым все еще оставался неоплаченный «должок», недосуг было ждать очередного удара, и он сделал свой отложенный выстрел в «белкинском» цикле, предоставив «помещику» – Катенину возможность поизгаляться в свой адрес, раскрыв таким образом свое нутро.

Насколько удалось «помещику» реализовать свой сатирический замысел? Пушкин показывает, что его «автор» слишком слаб, чтобы браться за такие начинания. Вон ведь, увязав почти совершенно открыто дату создания «Повестей» с датой создания «Бориса Годунова», он даже в таком элементарном вопросе допускает непростительные для сочинителя неточности. Тот же «датирующий» абзац в «Истории села Горюхина» он завершает словами: «Я очутился в смиренной отеческой обители и заснул в той самой комнате, в которой за 23 года тому родился». Выходит, Белкин возвратился в Горюхино не в 1825, а в 1824 году? Мелочь, конечно, но все же такое противоречие в пределах одного абзаца, тем более когда явно просматривается стремление сочинителя довести до читателя точную привязку событий к реальным датам, свидетельствует о том, что к составлению своих текстов «помещик» подходит весьма небрежно (не говоря уже о «сборе грибов» ранней весной, о французской фразе там, где должна была звучать английская, о смуглой коже и темных глазах «типично русской барышни» – «помещик» до того увлекся буквальным переводом с французского оригинала, что, обув героиню-француженку в русские лапти, не потрудился при этом придать ее внешности хоть какие-то русские черты).

Он настолько рассеян, этот «помещик», что даже возникает сомнение, все ли у него в порядке с памятью. Вот он описывает «издателю» биографию Белкина и, ничтоже сумняшеся, делает его уже на три года моложе. Конечно, ввернуть невзначай «Первое апреля» – вполне достойно истинного полемиста, и такой ход со стороны «помещика» в общем-то следует оценить как удачный (особенно если учесть, что Пушкин еще обыграет это «первое апреля» в отношении Катенина…) Но, сказавши «а», не следует завираться в датах, раз уж взялся пародировать самого Пушкина. Вот опять: «В 1815 году вступил он в службу…», в то время как из текста «Истории села Горюхина» следует, что это событие датируется тем самым 1817 годом, когда Пушкин как раз закончил свои «игры в лапту» в Лицее… И снова: в полку «находился до самого 1823 года», в то время как по «Горюхину» возвращение Белкина в свою «отчину» датируется 1825 годом… Ну не умеешь удержать в памяти единую систему дат, так уж говори прямо: 1824 год, чтобы каждому читателю сразу было ясно, что речь идет о поселении Пушкина в Михайловском… Или, если плутуешь, сигнализируя своим «первым апреля», что верить нужно другой дате – так и дай ее правильно: 1799 год, а не 1798. Хотя, конечно, ошибка с датой рождения Пушкина могла проскочить у «помещика» и непроизвольно: Катенин действительно часто путал такие вещи. Вот, например, лежит перед ним только что прочитанный «Граф Нулин», и он тут же пишет Пушкину, что читал его «Нуллина»…

В одном, пожалуй, «помещик» выдержал точность: «Разговоры кормилицы моей, произведенной мною в ключницы и управительницы, состояли счетом из 15 домашних анекдотов…»; «Все сказки, которые могла только запомнить ключница Кирилловна, были мне пересказаны». Действительно, прибыв в Михайловское, Пушкин с удовольствием слушал сказки своей управительницы, которая, по утверждению В. Набокова, никогда не была его няней: она нянчила сестру поэта Ольгу Сергеевну.

С учетом творческой биографии и направленности антиромантической полемики Катенина стоит рассмотреть систему эпиграфов, проставленных «помещиком» в своем цикле. При этом следует учесть сделанные в работах разных исследователей выводы о наличии в «Повестях» пародийных аспектов, направленных против романтизма.

Открывает цикл «Выстрел», где рассказчик упоминает о том, что в молодости был привержен к романтизму. Такое заявление согласуется с творческой биографией Катенина, как ее видел Пушкин. К «Выстрелу» проставлено два эпиграфа – из произведений Е. А. Баратынского, творчество которого (по крайней мере, на его раннем этапе) Катенин ценил достаточно высоко, и А. А. Бестужева-Марлинского, которого Катенин возненавидел за резкую критику своих произведений.

«Метель»: эпиграф из Жуковского, с которым Катенин вступил в литературную полемику еще при создании «Ольги». Как отмечает B.C. Белькинд, в этой повести содержатся «все атрибуты романтического повествования»{91}.

Детали сюжета повести: сон Маши с кошмарами перед тайным венчанием – умирающий Владимир просит ее немедленно обвенчаться; венчание ночью, без благословения родителей – все это вызывает ассоциации с нравоучительной дидактикой в той же «Ольге» Катенина. То есть, в повести действительно содержатся атрибуты романтического повествования, но поданы они под углом зрения «раннего» романтика-Катенина, с явно ощутимым оттенком пародийности. В частности: «Она… с нетерпением ожидала минуты романтического объяснения»; «Бурмин нашел Марью Гавриловну у пруда, под ивой с книгою в руках и в белом платье, настоящей героинею романа».

«Гробовщик»: эпиграф из Державина, «лирика хилого», если исходить из оценки Вяземским отношения Катенина к творчеству этого поэта. Читаем: «Не стану описывать ни русского кафтана Адрияна Прохорова, ни европейского наряда Акулины и Дарьи, отступая в сем случае от обычая, принятого нынешними романистами». Здесь налицо уже явное противопоставление рассказчиком своего эстетического кредо творческой позиции русских романтиков. Характерно, что введенное уже в этой повести простонародное имя «Акулина» может рассматриваться как отражающее отношение самого Катенина к «сладкозвучнейшим» греческим именам. О том, что введение этого имени в фабулу не случайно, подтверждает явно тенденциозное подчеркивание этого факта двойным его использованием в «Барышне-крестьянке» – завершающей повести цикла.

«Станционный смотритель»: эпиграф из произведения Вяземского. О том, что отсылка к Вяземскому носит пародийный характер, подчеркивается уже в тексте повести: «Какова должность сего диктатора, как называет его шутливо князь Вяземский?». Следует ли снова приводить те уничижительные характеристики, которые давал в свое время Катенин Вяземскому?

Как можно видеть, система эпиграфов включает отсылки к произведениям только тех авторов, к творчеству которых Катенин в разное время находился в оппозиции (в отношении Баратынского следует вспомнить жесткую пародию, пронизывающую весь опус Онегина).

И, наконец, завершающая цикл «Барышня-крестьянка». Здесь – эпиграф из Богдановича: «Во всех ты, Душенька, нарядах хороша». Казалось бы, И. Ф. Богданович не имеет никакого отношения к образовавшемуся уже после его смерти кругу близких Пушкину романтиков, да и сама поэма «Душенька» была создана еще в 1783 году. Но вот что писал Катенин 26 января 1825 года Н. И. Бахтину по поводу его критической статьи: «Душеньку вы опять хвалите слишком много: она хороша была бы в свое время, но останется ли такою на все времена? Краски ни греческие, ни римские, шутки часто подлые, а стихи весьма нечистые»{92}. То есть, с точки зрения Катенина, Богданович отошел от классических канонов. Под эпитетом «подлые» в данном контексте имеется в виду «сниженный стиль» произведения Богдановича. Иными словами, у Богдановича Катенину не нравилось именно то, что он отвергал у современных ему романтиков, в том числе у самого Пушкина.

Вот интересное, окрашенное собственной оценкой рассказчика место в его повествовании: «Англоман выносил критику столь же нетерпеливо, как и наши журналисты. Он бесился и прозвал своего зоила медведем и провинциалом». Как можно видеть, к концу цикла, создававшегося, видимо, на протяжении длительного периода времени и отражающего динамику изменений эстетических воззрений «помещика», он уже достаточно набрался литературоведческих терминов и, похоже, стал активным участником журнальных баталий. Во всяком случае, к моменту создания им этой новеллы характерная для литературных полемистов терминология уже стала для него настолько привычной, что он не в состоянии отделить свою художественную деятельность от публицистической, которая к этому моменту стала занимать все больше места. К болдинскому периоду биографии Пушкина творческая биография Катенина стала характеризоваться именно этим. Например, цикл статей «Размышления и разборы», которые буквально за месяц до начала работы над «Повестями Белкина» умирающий В. Л. Пушкин охарактеризовал как «скучные», публиковался в том же 1830 году. Напомню, что эту характеристику Пушкин привел в своем письме к Плетневу уже из Болдина 9 сентября 1830 г. – в день завершения работы над «Гробовщиком», за пять дней до завершения «Станционного смотрителя» и за 11 – «Барышни-крестьянки».

Разумеется, оперировать такими литературоведческими категориями Белкин, из-под личины которого пытается действовать «подлинный» «автор» цикла, явно не мог, и в этом моменте «помещик» выдал себя с головой. Но на всякого мудреца бывает довольно простоты, и эту незадачливость «помещика» постоянно выдают допускаемые им сбои во внутренней логике создаваемых им художественных образов. Вот он, например, довольно удачно (с точки зрения полемичности) обыгрывает сатирический тезис из «Сплетен» («французское, и то плохое лепетанье»), ехидно подчеркивая, что для «романтической героини» ее родной язык – иностранный («А по-здешнему я говорить умею прекрасно»), но забывая при этом, что в контексте именно этого места повести эта фраза в устах Лизы звучит просто нелепо, поскольку адресуется она Насте – хотя и «наперстнице», но все же крепостной девке, все общение героини с которой явно же ведется не по-французски и не по-английски, а все на том же «местном наречии» – единственном, которым владеет Настя.

Вот «помещик» подчеркнуто избитыми романтическими штампами ведет описание природы: «Заря сияла на востоке, и золотые ряды облаков, казалось, ожидали солнца, как царедворцы ожидают государя…», нисколько не жалея при этом бедняжку-героиню, которую, как следует из реалий его опуса, он заставляет гулять по снегу почти босиком… Конечно, антиромантическая ирония выглядела бы в этом месте совсем неплохо, если бы только «автор» был хоть чуточку повнимательней и не свел своей небрежностью в прорисовке деталей желаемый эффект к нулю.

Естественно, «помещик» в душе понимает, что чисто художественным путем добиться пародийного эффекта ему все равно не удастся, и он пытается спасти положение грубым приемом: «К тому же самолюбие ее было втайне подстрекаемо темной, романтической надеждою увидеть наконец тугиловского помещика у ног дочери прилучинского кузнеца». «Темная», она же – «романтическая» надежда… Грубо, пошло, недостойно бывалого литературного полемиста, «уши» которого проглядывают из неуместного упоминания о соседе-«зоиле» в этой же новелле. С таким уровнем полемики только «Сплетни» да «Старые были» писать… И вообще, если говорить о романтизме как «темном», то чья б корова мычала: «Леший», «Убийца», «Ольга» – куда уж мрачнее, а ведь все это – собственный романтизм того же «раннего» «помещика»…

Вот этот «помещик» «лягнул» в «Гробовщике» двух романтиков – Шекспира и Вальтера Скотта – с точки зрения полемики, пожалуй, даже удачно; во всяком случае, гробы у обеденного стола и содержание сна гробовщика очень хорошо работают на его полемический выпад. Да что там говорить – «Гробовщик» действительно удался ему во всех отношениях, и в полемическом тоже – как-никак, с собственной натуры писал… Но ведь надо же – после такого удачного хода взять и грубыми приемами все испортить в завершающей повести (отец – Лизе): «Давно ли ты стала так застенчива, или ты к ним питаешь наследственную ненависть, как романтическая героиня»? Или: «Романтическая мысль жениться на крестьянке и жить своими трудами пришла ему в голову…» Действительно, с точки зрения «помещика» такая мысль настолько нелепа, что иначе как «романтической» ее не назовешь…

Да, очень неровная по мастерству исполнения сатира – «помещик» явно напрасно влез в калашный ряд… Вот, кстати, еще один пример такого несоответствия. «Помещик» явно не любит Карамзина, и посмотрите как тонко (если не сказать – виртуозно) в «Истории села Горюхина» он устами Белкина выражает свое отношение к его личности и заслугам: «Обращусь ли к истории отечественной? что скажу я после Татищева, Болтина и Голикова?» Здесь важны не фамилии перечисленных с явным уважением российских историков, а именно красноречивая «фигура умолчания»: получается, что «помещик» вообще не считает Карамзина историком, достойным занять свое место даже в этом ряду далеко не равных по значимости фигур. Через полторы сотни лет историки литературы в своих попытках хоть как-то выгородить Катенина найдут другую удобную для них «формулу умолчания», введя в оборот и чуть ли не канонизировав фразу о том, что тот-де боролся не с Карамзиным, а с его литературными «эпигонами». Умолчание в этой «формуле» заключается в том, что всякий раз специалисты по творчеству Катенина забывают отметить, что первым в ряду этих «эпигонов» – объектов борьбы Катенина – был А. С. Пушкин. И мы еще хотим, чтобы на фоне таких «умолчаний», когда творчество Пушкина фактически принесено в жертву чьим-то личным, далеко не научным амбициям, был какой-то успех в постижении смысла «Повестей Белкина»…

Но возвратимся к «Повестям»: «В самом деле, на третьем уроке Акулина разбирала уже по складам «Наталью, боярскую дочь» (Н. Карамзин, 1792 г. – А.Б.) […] и круглый лист измарала афоризмами, выбранными из той же повести». Здесь «помещик» уже не может совладать со своими эмоциями, его дидактическая интенция подается излишне грубо – и через это «измарала», и особенно через эпитет «круглый», который никак не может относиться к существительному «лист»… (Выше приведена выдержка из письма Катенина, где в характеристике «шурина» Карамзина – кн. Вяземского – использовалось то самое существительное, в сочетании с которым как раз принято употреблять определение «круглый». И снова напомню: это было в письме к тому же Бахтину).

Как мог заметить читатель, разбор в данной главе ведется с позиции метасюжета романа, что избавляет, во-первых, от необходимости специально останавливаться на особенностях этой завершающей эстетической формы, и, во-вторых, позволяет сократить неудобные в обращении обороты типа: «Пушкин изобразил в своем романе «помещика», который изобразил Белкина, который якобы изобразил…» С учетом высказывавшихся по аналогичному поводу претензий («Вы говорите так, как будто бы это было на самом деле»), поясняю, что точно так же, как автор произведения ведет повествование с позиции его образов, точно так же и читатель не сможет воспринять содержания, не заняв внутри этих же образов позицию, аналогичную авторской. К тому же, любой образ – объективная реальность, созданная автором. И, если произведение действительно высокохудожественно, то те рамки условности, которые как раз вводятся, чтобы отличить его от нехудожественного произведения, при чтении не должны вообще восприниматься нашим сознанием – то есть, мы должны полностью погрузиться в сюжет (или метасюжет) как образ и воспринимать его содержание именно как реальность.

Поскольку целью данной работы является выявление внутренней структуры произведений Пушкина, то, не вдаваясь в более глубокую детализацию, отмечу пунктиром лишь некоторые заслуживающие внимания моменты в «седьмой главе» романа А. С. Пушкина «Повести Белкина» – «Истории села Горюхина».

«Опять эклога!» – повторит за Онегиным читатель, увидевший в «Горюхине» такие строки: «Поэзия некогда процветала в древнем Горюхине. Доныне стихотворения Архипа-Лысого сохранились в памяти потомства. В нежности не уступят они эклогам известного Виргилия…» Естественно, свою собственную эклогу «Таир и Мелебий», в которой он изобразил себя рядом с Вергилием, Катенин ценил выше эклог классика, которого «проклинал», над которым «зевал», которого «не читал»…

«Здоровье мое не позволяло мне вставать с постели в 7 часов, как обыкновенно заведено во всех пансионах» (ср.: изображение Катенина в сатирическом стихотворении Вяземского «Стол и постеля»).

Якобы Белкин: «Я еще не был знаком с добрым и почтенным соседом моим **». Характерно, что в этом произведении этот «сосед» вообще больше нигде не фигурирует. Это – штрих к творческому психологическому портрету «помещика», которого просто распирает хоть мытьем, хоть катаньем, пусть даже совсем не к месту, но обязательно похвалить себя самого – это то же, что было отмечено С. Г. Бочаровым в содержащейся в «письме к издателю» самохарактеристике «почтенного соседа». Попутно отмечу, что этот момент является еще одним подтверждением того, что авторство всего, что исходит якобы из-под пера Белкина, фактически принадлежит «помещику» (отсылки к аналогичной манере Катенина не делаю, она четко просматривается из приведенных выше выдержек из его эпистолярия).

Но если (кажется, уже можно употреблять в таких ситуациях не «если», а «поскольку») «помещик» – Катенин, а Белкин – пародируемый им Пушкин, то следует отметить последовательность Пушкина с очередным введением темы «опасного соседа»; то, что «помещик» действительно для Белкина «опасный сосед», сомнения вряд ли уже возникнут – вон ведь как некрасиво изобразил его под маской благожелательности…

В «Истории…» отмечается, что ее «автор» – любитель театра, причем именно в Петербурге, именно в 1820 году – следует ли делать отсылку к «почетному гражданину кулис» Катенину?.. «Всех актеров узнал по имени и страстно влюбился в **…» – полагаю, что любой читатель, даже весьма далекий от пушкинистики, теперь уже знает, чья фамилия скрыта за этими звездочками… Простите, чьи фамилии: ведь здесь не столько Пушкин пародирует Катенина, сколько тот – Пушкина…

«Помещик» пробовал себя во всяких родах и жанрах, но ничего не доводил до конца: «Решился на эпическую поэму […] бросил ее на третьем стихе (В 1833 году Пушкин напишет: «Скромный автор наш перевел только половину славного стиха» – А.Б.) […] Трагедия не пошла. Я попробовал обратить ее в балладу – но и баллада как-то мне не давалась» – такая же характеристика дана творчеству Катенина в «первоапрельской» статье Пушкина; «белкинский» цикл в том виде, как он вышел из-под пера «помещика», полностью соответствует этой характеристике.

«Наконец вдохновение озарило меня, я начал и благополучно окончил надпись к портрету Рюрика…» – интересно, этот портрет Рюрика дошел до «автора» в подлиннике или в копии? Писанный акварелью или маслом? Чьей кистью? Если рассматривать этот пассаж как иронию, исходящую от «помещика» в адрес «Белкина» – Пушкина, то это место ассоциируется с катенинским видением «Бориса Годунова» (точнее, с его утверждением, что в русской старине не было ничего романтического); если, наоборот, как такую же иронию, но исходящую от Пушкина, то это место вызывает в памяти «Мстислава Мстиславовича» Катенина (кстати, фабула действия этого произведения – битва при Калке – намного ближе по времени к эпохе Рюрика, чем фабула «Бориса Годунова»). Если исходить из великой задумки, закончившейся «надписью», то это – «Пир Иоанна Безземельного», в котором Катенин смог одолеть только пролог… Или перевод «Ада», оборвавшийся на трех песнях.

Вот она, творческая манера Пушкина: создавая сатиру, «лягнуть» не только ее объекта, но и себя самого. Двоякое решение… Да, это не «помещик» с его плоскими выпадами типа «Старой были»…

«К несчастию, мысли не приходили мне в голову, и в целые два дня надумал я только следующее замечание:

Человек, не повинующийся законам рассудка и привыкший следовать внушению страстей, часто заблуждается и подвергает себя позднему раскаянию».

Здесь, правда, Пушкин двоякого решения не дал: усматривается только нравоучительная дидактика «Ольги», «Наташи», «Лешего», «Убийцы»… Хотя, впрочем… Разве целомудренный поступок Татьяны в восьмой главе – не из этой же нравоучительной серии?.. Но там, помнится, автор – тоже не совсем Пушкин… Нет, запутает нас Александр Сергеевич своими самопародиями в пародиях…

«Принялся я за повести, но, не умея с непривычки расположить вымышленное происшествие, я избрал замечательные анекдоты, некогда мною слышанные от разных особ, и старался украсить истину живостию рассказа и цветами собственного воображения…» Как можно видеть, «помещик», как и Катенин, не особенно утруждался культивированием в себе такого качества, как скромность… Что до «избрания некогда слышанных анекдотов», то Катенин не утруждал себя и в этом плане, не гнушаясь перелицовкой на русский лад произведений французских авторов.

В приведенном пассаже достоен внимания стилистический оборот: «Принялся я за повести… я избрал…». Вряд ли можно отнести это «яканье» только к Белкину… Через несколько лет программную декларацию Катенина о «нерукотворном памятнике» Пушкин тоже откроет местоимением первого лица, продублировав его в том же первом стихе («себе»). Действительно, «скромный автор наш» умер не от скромности – лошадь помешала…

«Язык горюхинский есть решительно отрасль славянского, но столь же разнится от него, как и русский. Он исполнен сокращениями и усечениями, некоторые буквы вовсе в нем уничтожены или заменены другими». Стоит ли говорить, что это – чистейшей воды пародия на видение этого вопроса Катениным? Здесь, правда, Пушкину не совсем удалась пародия в свой адрес с позиции Катенина: хотя материал «Евгения Онегина» и вызывал определенные ассоциации, и этот момент был даже подвергнут в печати критике (правда, не со стороны Катенина), все же такую «ответную самопародию» вряд ли можно считать адекватной. Тем более что готовившаяся по этому поводу Пушкиным статья в печать не пошла… Пришлось Пушкину устранять этот «огрех» уже в 1833 году, введя специальное примечание к «Евгению Онегину» в отношении как раз «усеченных» слов (молвь, хлоп, топ). Но, опять же, «чистоты» самопародии не получалось, мешали стоящие за всем этим образы «автора» – Онегина и Белкина… Пришлось эти три слова вводить по одному разу в другие произведения, и вот только тогда Пушкин мог успокоиться: полная двузначность достигнута, кроме пародии на Катенина появилась теперь и на самого себя – как со стороны Онегина, так и «помещика», который вывел его, Пушкина, в образе Белкина…

Предвижу возможные возмущенные возражения со стороны филологов, которые станут ссылаться на многочисленные работы из области «белкиноведения», ни в одной из которых не упоминается о том, что Пушкин пародируется в образе «графомана», «недоучки» и «псевдоисторика» Белкина. Да, действительно, эти определения введены мною, поскольку это вытекает из содержания не только «Истории села Горюхина», но и «соседского письма», а также всех пяти «побасенок» (последний термин введен не мною, он уже достаточно давно активно используется). Думаю, что с определением характеристики образа Белкина в том виде, как он здесь описан, возражений не последует. Что же касается увязки этого образа с личностью самого Пушкина, то я не знаю сколько-нибудь значимой работы, посвященной «Повестям Белкина», из содержания которой не вытекала бы такая увязка. Другое дело, что авторы этих работ не дают такой оценки образу Белкина. Но это – их проблемы. То, что я увязал эти два момента воедино, диктуется реалиями романа, и это в свою очередь дает однозначный ответ: поскольку самопародия Пушкина «по-серьезному» исключается, а факт пародийности этого образа – налицо, и поскольку сам образ не может не увязываться с фигурой Пушкина, то остается единственный логически приемлемый вариант: в «Повестях Белкина» пародируется именно Пушкин. Кем и как пародируется – однозначно определить не так уж и сложно, главное – сделать такой вывод и на его основе сформулировать задачу. Цель: дать всеобъемлющую характеристику содержанию этой пародии – не преследовалась, материал затронут лишь настолько, насколько это необходимо для подтверждения вывода в отношении структуры романа.

Желающие могут углубить этот вопрос, метасюжет пушкинского романа бесконечен по объему; однако те исследователи, которые склонны продолжать поиски глубокой пушкинской философии в «побасенках» И. П. Белкина как таковых, вольны тратить бумагу и чернила по своему усмотрению. Уважая их целеустремленность, могу даже дать им один интересный тезис для более глубокой проработки.

«Выстрел»: выше изложены некоторые этические соображения относительно «прямого» содержания образа Сильвио. Приятно убедиться, что подобные выводы были сделаны ранее и другими исследователями. Однако в любом случае все эти выводы предполагают прямую дидактику непосредственно в фабуле сказа, что для Пушкина не характерно – как можно было убедиться, свою сатиру, даже тщательно упрятанную в метасюжет, Пушкин дополнительно защищал от малейших признаков «прямой» дидактичности вариантами «обратного», «анти-пушкинского» истолкования, причем над некоторыми из них он работал гораздо больше, чем над текстом самих «Повестей». И тем не менее…

…Если развить высказанные тезисы относительно этичности поступков Сильвио, то нетрудно заметить, что уже в сам сказ этой повести заложена философская идея, которую после Пушкина со всей остротой поставили Ницше и Шопенгауэр, а именно: идея глубокой ущербности, антигуманности существовавшего «кодекса чести», в соответствии с которым любой мало-мальски владеющий оружием нахал типа Сильвио мог из низменных побуждений совершенно безнаказанно отправлять на тот свет любую не понравившуюся ему личность. Глубоко интеллигентные, одаренные люди являлись заложниками такой «чести», и против этого восстали немецкие философы, которых у нас до сих пор еще по инерции причисляют к «человеконенавистникам» – правда, только те, кто никогда не читал их трудов. Хотя, если исходить из современной терминологии, они были одними из первых борцов за права личности. То, что понимается под понятием «сверхчеловек», по современным меркам – диссидент, не подчиняющийся общепринятой лицемерной морали. Пушкин, поставивший в «Выстреле» эту тему именно в таком контексте, вскоре сам стал жертвой этого варварского «кодекса чести».

Представляется, что эта этическая проблема должна стать одним из объектов изучения пушкинистики, тем более что Пушкин, видимо, был не первым литератором, поднявшим тему «рыцарства» в таком необычном для его времени контексте (подобная тема поднималась, кажется, в одной из баллад Шиллера).

Единственным моментом, который может в этой связи вызвать сомнения, – все та же обязательная пушкинская «двузначность», характерная и для «Повестей Белкина». То есть, необходимо внести ясность, исходит ли в данном случае такая постановка вопроса из уст рассказчика, или же непосредственно от самого Пушкина. Представляется, что здесь он совершенно однозначно «отмежевал» своего «помещика» от «авторства» в постановке вопроса: это четко видно из напыщенной реакции рассказчика-персонажа на отказ Сильвио от дуэли с молодым офицером. Ясно, что такой рассказчик поставить проблему в таком ракурсе не мог, «инициатива» полностью принадлежит Пушкину, это – его собственное отношение.

Очередной вопрос: перед нами – роман-мениппея с мета-сюжетом, который как раз подходит для включения в него авторской дидактики. Однако в данном конкретном случае серьезная философская проблема не только поставлена непосредственно в сюжете сказа, на низовом структурном уровне, но и однозначно решена, что для подлинно художественного произведения совершенно недопустимо: писатель должен только ставить философские вопросы, но ни в коем случае не давать готовых решений, оставляя это читателю. Так что же – дидактика «прямого действия»? У Пушкина?! В романе с такой сложной структурой и метасюжетом, куда сам Бог велел заключить авторскую интенцию, чтобы она не нарушала художественности?..

Пожалуй, это действительно так. Но не совсем. Да, прямая дидактика. Да, она действительно разрушает художественность – в том числе и в данной повести. Но! – именно в данной повести, а не в романе Пушкина, которым является весь цикл, состоящий из семи архитектонических единиц, и в котором главным героем является рассказчик-персонаж – «ненарадовский помещик». Какова же тогда цель такой подачи материала – ведь Пушкин не мог допустить такой «сбой»? Художественная направленность такого приема заключается, видимо, в том, что эта ситуация призвана раскрыть одну из граней образа рассказчика путем показа его реакции на ситуацию. И он, рассказчик, эту реакцию проявил своим изменившимся отношением к Сильвио, причем счел даже нужным порисоваться в этом вопросе перед читателем как «в дуэлях классик и педант». Все это еще раз подтверждает косность его воззрений и неспособность к сколько-нибудь свободному мышлению. То есть, «прямую» дидактику в данном случае следует рассматривать как художественный прием, направленный на раскрытие характера образа рассказчика.

Плюс, конечно, постановка новой для того времени этической проблемы. Мог ли Пушкин поставить ее иным образом, более открыто? Скажем, в публицистике? Судя по характеру публицистики того времени, когда еще дискутировался вопрос, есть ли вообще российская литература, для открытой постановки такой проблемы было еще более чем рано. Лечь грудью на амбразуру, предвосхитив поступок Ницше, восстановившего против себя друзей своими «несвоевременными» даже для его времени идеями, Пушкин все-таки не смог. Есть под дулом пистолета черешни для него оказалось легче; он предпочел этот путь и прошел его до конца.