На другое утро я проснулся очень рано, и задолго до того, как собирался прийти йербатеро, я уже уладил все мелкие дела. Это не потребовало от меня ни труда, ни усилий. Я путешествовал как настоящий американец. Небольшой чемодан вмещал все мое имущество, а теперь его содержимое я нес на себе. Пустой чемодан я подарил кельнеру, а костюм, что надевал накануне, отдал гостиничному слуге. Несколько рубашек, носовые платки и прочие необходимые вещи лежали на столе, упакованные в кусок кожи. Я был готов к отъезду.

Я оплатил счет, а кельнер, помимо чемодана, получил еще чаевые. Он был швейцарцем и казался очень молчаливым, но подарок сделал его разговорчивым. Узнав, что я вместе со своими спутниками намерен путешествовать верхом, он поздравил меня с тем, что я выбрал удачный способ передвижения. Он обрисовал мне ужасную картину путешествия в дилижансе; позже я убедился, что это описание совершенно верно.

Так называемый общественный дилижанс представляет собой более чем солидно сработанный экипаж огромных размеров. Он состоит из купе[66], кабриолета[67] и ротонды[68] и предлагает места для десяти-двенадцати пассажиров. Тащит экипаж семерка лошадей, по обыкновению исхудалых; четверо бегут прямо перед экипажем, впереди них впряжены еще две лошади, и перед ними еще одна, последняя, на которой сидит форейтор[69]. Другой пеон[70] сидит на задней левой пристяжной лошади. Сбоку от них галопом скачет третий всадник. Едет он на незапряженной, восьмой по счету, лошади и непрерывно, по поводу и без повода, прохаживается плетью по бокам остальных лошадей, подгоняя их.

В обязанности форейтора входит задавать курс этому беспомощному средству передвижения. С передней стороны наверху дилижанса восседает кучер, именуемый майоралем[71]; на его лице застыла стереотипно презрительная мина, судя по которой можно понять, что его абсолютно не волнует, удачно ли сложится поездка, или же несколько лошадей падут, загнанные до смерти, а опрокинутый экипаж усеет пампу искалеченными телами пассажиров.

Лошадям никогда не дозволяется идти шагом; рысью они тоже передвигаются редко, получается это у них плохо и несогласованно. Чаще всего или, точнее, всегда они мчатся галопом, причем на самых скверных или опасных участках дороги галоп доходит до неистовства.

Вот так случается, что, несмотря на отвратительную дорогу, дилижанс преодолевает за день до пятнадцати немецких миль[72] и более, — достижение, узнав о котором любой немецкий почтальон покачал бы головой.

Говоря о дороге, выражаюсь чисто фигурально, потому что дороги, как таковой, в пампе нет. Ни намека на нее, ни следа. Ехать приходится по нетронутой, первозданной равнине, и европеец, увидев, что по такому бездорожью можно ехать, не поверит глазам своим.

Так и едут — напролом, по камням и корням, — и тут выражаться приходится чисто фигурально, потому что в пампе нет ни камней, ни корней, зато полно пересохших ручьев, различных холмов и рытвин, по которым повозку бросает и швыряет так, словно она должна вот-вот взлететь; поэтому путешественники постоянно сталкиваются друг с другом и рискуют лишиться чувств.

— Сеньор, это ваша была голова?

— Нет, но, может быть, ваша, сеньорита?

— Сударь, вы же наступаете мне прямо на живот!

— Кет, сеньор, ваша нога отдавила мне бедро!

— Вы застраховали свою жизнь, почтенный сосед?

— Нет, ведь если я сломаю здесь шею, деньги будут пущены на ветер. У меня нет семьи.

— Вы счастливец! У меня жена и дети. С той минуты, как я уселся в дилижанс, я думаю о них не иначе как о вдове и сиротах.

Подобные возгласы, шутливые или вполне серьезные, непрерывно раздаются из уст пассажиров, которые за свои кровные рискуют жизнью.

Кучер кричит, форейтор рычит, пеон, замыкающий процессию, вопит, всадник, что едет сбоку, словно безумец, бранит и колотит бедных животных, которые, изголодавшись и притомившись, едва способны бежать. Достигнув крутого обрыва, эта дикая кавалькада устремляется вниз, в реку, сразу же стеной вздымается пена. Повозка, наполовину увлекаемая водой, наполовину утягиваемая лошадьми, какими-то отдельными прыжками достигает другого берега и под аккомпанемент воя, криков и ударов плетки взбирается на ту сторону. Вконец разбитая повозка останавливается. Одна из лошадей пала. Перерезают ремень, которым она была привязана к дилижансу, снимают с нее седло, а потом снова мчатся вперед, вперед, вперед!

Из широко раскрытой лошадиной пасти свешивается язык. Бока несчастной сотрясаются, глаза полны отчаянной муки. Через две-три минуты она окружена стервятниками, которые только и ждут последних конвульсий затравленного до смерти животного, чтобы побыстрей обглодать его скелет с еще теплым мясом на нем.

То тут, то там в пампе белеют кости этих жалких созданий. О них не задумывается ни один человек. Лошадей здесь — изобилие. По немецким деньгам, одна кобыла стоит всего лишь от двенадцати до шестнадцати марок. На кобылах здесь стыдятся ездить верхом. Этих животных так мало ценят, что их костями и жиром топят печи, где обжигают кирпич.

Во всей стране не найдется ни одной конюшни. Лошади день и ночь, в летнюю и зимнюю пору, в солнечный зной и грозу находятся под открытым небом. Их не кормят ничем: ни овсом, ни кукурузой, ни сеном. Животному самому приходится о себе заботиться. Единственное, что делает хозяин, — так это выжигает клеймо. Если же лошадь потребуется, пеоны или гаучо загоняют табун в кораль[73] и, взяв лассо, отлавливают ее.

Уругвай самими его жителями называется Banda oriental, то есть «Восточный берег», поэтому «уругвайский» часто означает «восточный». На юге и востоке страна прилегает к Атлантическому океану. Территория ее сплошь покрыта волнистыми холмами; с северо-востока на юго-запад, то есть по диагонали, протекает Рио-Негро, река величиной примерно с Одер[74]. Она тянется параллельно горному хребту, называемому Кучилья-Гранде[75]. «Кучилья» по-испански значит «нож»[76]; это слово очень метко характеризует узкий горный хребет, вздымающийся наподобие лезвия ножа. Волнистая местность, изрезанная речками и ручейками, в основном покрыта травянистой растительностью. Лишь в ложбинах возле рек встречаются невысокие заросли кустарника; к северу они переходят в островки леса, но настоящего сплошного леса нет.

Нет в этой стране и деревень в нашем понимании, имеются лишь крупные поместья и одиночные хутора. Среди поместий различают эстансии, скотоводческие хозяйства, и асиенды — земледельческие хозяйства. На хуторе все строения обычно беленые. Издали он выглядит довольно респектабельно, но вблизи выясняется, что постройки здесь самые примитивные и выполнены из непригодных материалов.

Ранчо — это мелкие поместья, в которых живут довольно небогатые люди. Стены ранчо, крытые соломой или тростником, чаще всего сложены из плотно спрессованной травы.

Поголовье скота в стране очень велико. Когда пересекаешь страну, то чуть ли не каждые полчаса видишь стадо коров, овец или лошадей. Откормленный взрослый убойный бык стоит всего пятьдесят марок. Поэтому хозяина мало волнует участь отдельного животного; ему все равно, голодает ли оно, томится ли от жажды, или же его готовы до смерти замучить пеоны. «Восточный» человек громко расхохочется, узнай он о той сочувственной заботе, которую выказывает своей лошади, своей корове, даже своей козе и своей свинье бедный немецкий крестьянин.

Было почти девять часов, когда громкий конский топот побудил меня подойти к окну. Внизу остановились шестеро йербатеро. Зрелище, которое они собой являли, было весьма занятным.

Всадников я уже описывал. Одеты они были по-прежнему, не лучше, чем накануне. Лошади прекрасно дополняли их вид. Это были тощие кони, неухоженные, костлявые. Но зато какие на них были седла и уздечки! Вся кожаная сбруя была отделана серебром. На головах животных, свисая с них, покачивались кисточки и султаны. К седельным пончо были подвешены звонкие бубенцы, а в хвосты вплетены пестрые шелковые ленты. Стремена тоже были из серебра, но в них мог поместиться лишь большой палец ноги. К своим ногам всадники пристегнули шпоры, чьи колесики достигали, пожалуй, четырех дюймов[77] в диаметре. О том, что шпорами они пользовались охотно, свидетельствовали кровоподтеки и гнойные нарывы, которые виднелись в области паха с обоих боков лошадей.

Южноамериканец любит мишуру, и йербатеро в этом отношении не исключение. Когда сборщик чая, окончив свой тяжкий труд, возвращается из лесов, то первым делом он обычно старается раздобыть такую вот пышную сбрую и без раздумий выкладывает за нее деньги, заработанные в поте лица.

Поэтому вовсе не редкость повстречать всадника, конь у которого пышно разряжен, а у самого хозяина нет ни сапог, ни ботинок, ни чулок, а штаны и куртка так изодраны, что нищий в Европе крепко призадумается: дозволит ли полиция появляться на улице в подобном обличии?

Потом йербатеро пропивает и проигрывает оставшиеся у него деньги, проигрывает, наконец, даже лошадь вместе со всей мишурой на ней и возвращается в сельву, чтобы сызнова шесть или девять месяцев трудиться на своего хозяина, словно раб. Он с блаженством вспоминает те дни, когда разъезжал по улицам Монтевидео, Асунсьона или Корриентеса, словно записной франт.

Поскольку мои новые друзья, покидая Монтевидео, все еще оставались владельцами богатых украшений своих лошадей, это убедительно доказывало, что они отнюдь не принадлежали к числу беднейших представителей своей нелегкой профессии.

Сеньор Маурисио Монтесо спрыгнул с лошади и поднялся ко мне в комнату. Я пошел к двери навстречу ему, намереваясь приветствовать его. Но он повел себя странно: остановился в открытых дверях и с неописуемым изумлением уставился на меня.

— Добро пожаловать, сеньор! — напомнил я ему о себе. — Надеюсь, вы все еще помните меня, а также то, что мы вчера с вами делали и о чем договаривались!

— Боже, помоги мне! — только и смог произнести он.

— Что это на вас так повлияло?

Наконец он зашел в комнату и прикрыл за собой дверь.

— Очнитесь наконец! — улыбнулся я. — Что вы намерены мне объявить?

Он схватил меня за руку, подтащил к окну, осмотрел меня с ног до головы, а затем расхохотался с такой энергией, что стекла едва не задрожали. После этого он выпалил:

— Сеньор, кто вас околдовал? А может, это я — того?.. Разъясните мне, пожалуйста, неужели сейчас на дворе пора мясопустного карнавала?

И он начал опять смеяться. Я дал ему время успокоиться, поняв, что рассмешил его мой костюм. Наконец, не в силах больше смеяться, он отошел от меня подальше и, поднеся обе руки к глазам наподобие подзорной трубы, еще раз оглядел меня и спросил:

— Сеньор, скажите-ка мне откровенно, кто из нас двоих шут, вы или я?

Теперь лицо у меня стало совсем серьезным, поскольку в наших отношениях мне совсем не хотелось допускать подобного фамильярного тона. Я ответил:

— Вы, конечно! Когда я впервые вас увидал, ваш облик был мне так же чужд, как, вероятно, мой сейчас вам; но я тем не менее поостерегся потешаться над вами, а уж тем более именовать вас шутом.

Это подействовало. Он опустил руки и примирительным тоном сказал:

— Простите, сеньор! Считайте, что я ничего не говорил. Но согласитесь, что в этом одеянии вы выглядите комично!

— Нет, не соглашусь. Мне, наоборот, кажется комичным отправляться в непроходимый лес босиком и увешивать лошадь мишурой, в то время как штаны и куртка у всадника полны дыр и заплат. Если вы принимаете меня за комика, который способен только на то, чтобы вызывать у других приступы хохота, то вы вольны поискать себе более серьезного спутника!

Теперь он посерьезнел.

— Тысячу раз прошу у вас прощения, почтенный сеньор! Я повторяю, что вовсе не собирался потешаться над вами. Но ваш вид настолько мне непривычен, что я не смог удержаться. Не обижайтесь же на меня, лучше, будьте добры, объясните мне, почему вы надели на себя эту кожаную одежду?

— Именно такую одежду принято носить в Северной Америке, на Диком Западе.

— Если кожаное одеяние годится для Северной Америки, это еще не значит, что его можно носить на юге.

— Вы, кажется, полагаете, что на севере всегда холодно, а на юге всегда жарко. Самая большая жара дарит на экваторе, чем дальше удаляешься от него на север или на юг, тем заметнее жара спадает. Сейчас мы находимся на тридцать пятом градусе южной широты. На той же широте к северу от экватора климат схожий. Впрочем, я бывал и ближе к экватору и тоже носил кожаную одежду.

— Для меня это слишком мудрено.

— Тогда я объясню популярнее. Здесь обычны жаркие дни и холодные ночи. Но кожа проводит тепло хуже, чем ткань, из которой изготовлена ваша одежда. По этой причине днем я буду меньше потеть, а ночью меньше мерзнуть, чем вы. В то время как по ночам вам придется закутываться в несколько пончо, я буду спать в этой одежде на воздухе, не просыпаясь от холода.

— Это, конечно, практично!

— Здесь часто бывают сильные ливни. Сквозь кожу, выделанную индейцами, не проникают струи дождя, тогда как вы промокаете до нитки. В сельве мне незачем будет опасаться колючих растений, в то время как вы разорвете одежду в клочья. И посмотрите, как плотно моя одежда прилегает к шее! До меня не доберется ни один москит. А как у вас обстоит с этим?

— О, сеньор, — вздохнул он, — через четыре или пять дней работы от укусов москитов все мое тело напоминает сплошное зудящее пятно!

— То есть вы, кажется, начинаете понимать, что смеялись над тем, чему должны были завидовать.

— Да, но вы же совсем не сможете двигаться! В своем снаряжении вы выглядите словно ныряльщик. А эти жуткие сапоги!

Он дотронулся до сапог, отвороты которых закрывали мне даже бедра.

— Они вовсе не жуткие, а очень практичные. В эти сапоги не заберутся ядовитые змеи, сюда не проникнет вода. Когда я переезжаю реку верхом, погрузившись в нее до самого седла, то совсем не намокаю.

— А эти штаны с диковинной бахромой!

— Это индейские леггинзы[78], изготовленные из лосиной шкуры, их практически невозможно разорвать.

— А от чего спасает этот предмет одежды? — указал он на мою рубашку.

— Это индейская охотничья рубашка из шкуры молодого бизона. Она такая же тонкая и легкая, как льняная, но не рвется, и ее можно стирать. А сверху надевается индейский охотничий костюм из шкуры вапити[79], на выделку его ушло более года. Зато, как ни тонка кожа, ее не пробьет ни одна стрела, кроме выпущенной в упор.

— Великолепно! Вы знаете, что в Гран-Чако и землях, прилегающих к нему с севера, есть индейцы, которые пользуются отравленными стрелами? Достаточно нанести такой стрелой легкую царапину, и человек мигом умирает!

— Я знаю и потому захватил с собой именно эту одежду.

— Я начинаю понимать, что был не прав. Но не хватает главной вещи — шпор.

— Я их упаковал. А надену лишь тогда, когда они понадобятся.

— Но ведь вы поедете верхом, и, значит, они понадобятся! Ни одна здешняя лошадь не поскачет, если не подстегнуть ее шпорами.

— На то есть своя причина. Вы так часто употребляете это средство, что лошади вообще перестают обращать на него внимание и вам надо все сильнее и сильнее подстегивать их. Мне приходилось проводить в седле целые дни, не коснувшись лошади шпорой. Это тоже характеризует хорошего наездника. Нужно очень осторожно прикасаться к животному шпорой, иначе все пойдет насмарку.

Как же он смотрел на меня! Такой лекции он явно не ожидал, но все же промолчал. Он осмотрел мои ружья, мой револьвер, содержимое моего пояса. Многое показалось ему ненужным, однако ввязываться в дискуссию он остерегался. Он хорошо помнил, как я пытался отвергнуть его дружбу, а это было ему небезразлично.

Из окна я заметил лошадь, предназначенную для меня. Она была ничем не лучше остальных, бока ее кровоточили, взгляд был злобно-боязливым, как у всех этих животных, не знавших ни ласки, ни настоящего ухода.

— Это для меня? — спросил я.

— Да, сеньор. Я выбрал вам самую спокойную и надежную лошадь.

— За нее мне благодарить вас нечего, как и за то, что вы разукрасили ее по примеру остальных. Я этого не люблю. Вы можете снять все это, да и попону в придачу. Я привык ездить на голом седле.

— Боже упаси, что вы за несносный человек! Вы еще страшно раскаетесь, что отказались от попоны! Значит, снять ее?

— Да, пожалуйста!

Он ушел.

У меня была еще одна, другая, более веская причина отвергнуть попону, но я умолчал о ней. Причина заключалась в тех насекомых, которыми изобиловали эти люди, мне совсем не хотелось в первый же день поднабраться подобных квартирантов.

Глянув в окно, я увидел, что он отстегнул попону. При этом он вроде бы что-то пояснял своим спутникам. Я догадался, что он запретил им высмеивать мой необычный для них костюм. Когда он переставлял лошадь с места на место, я заметил, что та, поднимая заднюю ногу, быстро дергала ею, сильно выгибала сустав и проворно ставила ногу на землю. Ах, меня, значит, посчитали настолько скверным наездником, что посмели предложить подобную лошадь? Я открыл окно и выкрикнул:

— Сеньор, но у лошади очень сильно поранена нога!

— Да нет, совсем чуть-чуть, — ответил йербатеро.

— Нет, не чуть-чуть!

— Вы ничего не заметите, когда сядете в седло!

— Я вообще не сяду на эту лошадь.

Я закрыл окно и решил разыскать хозяина. Он относился к числу тех немногих людей, которые владели конюшней. Я видел там несколько лошадей, одна из них мне очень понравилась. Хозяин вместе со всеми слугами приготовился учтиво попрощаться со мной. Я высказал ему свою просьбу, он был готов уступить мне лошадь и распорядился привести ее во двор.

Да, это была совсем другая лошадь, нежели та, хромоногая! Четырехлетний гнедой жеребец, пышущий огнем, крепкого и изящного сложения, с грациозно посаженной шеей и красивыми задними ногами. Йербатеро обступили ее, окидывая животное восхищенными взорами.

— Да на такую и сесть-то нельзя, — заявил Монтесо. — Вначале нужно целый день ходить рядом с ней, пока она не выбьется из сил.

— Да, — согласился хозяин. — Она уже больше недели простояла в конюшне. И езжу на ней только я один. Никого другого она не терпит в седле. Вы намучаетесь, если купите ее, сеньор!

— Сколько она стоит? — коротко спросил я вместо ответа.

— За нее с вас пять сотен бумажных талеров.

На немецкие деньги это равнялось восьмидесяти маркам. Я не стал торговаться и тотчас выплатил ему названную сумму. Я выложил бы за нее и больше. В конюшне на стене висело английское седло с соответствующей сбруей. Я купил вдобавок и его за сотню бумажных талеров, то есть шестнадцать марок.

Все местные жители и постояльцы отеля собрались на дворе. Гнедая ни минуты не пребывала в покое. Она грациозно скакала по двору, описывая круг за кругом, а пеон, выпустивший гнедую из конюшни, напрасно старался поймать ее за недоуздок. Когда к незадачливому пеону присоединились еще двое батраков, лошадь совершенно взбесилась и ударами копыт принялась отбиваться от наседавших парней. Принесли лассо, но лошадь, очевидно, хорошо понимала, как им орудуют. Едва петля взмывала в воздух, как животное прыгало в сторону и уклонялось от нее.

Монтесо потешался над батраками. Он утверждал, что они не умеют обращаться с лассо. Но когда он сам попытался поймать лошадь, то, как и батраки, потерпел неудачу. С его приятелями случилось то же самое.

— Сеньор, вам надо воспользоваться болас, — сказал он мне. — В лошадь вселился дьявол. Если вам не удастся швырнуть ей под задние ноги шары и «приземлить» ее, то вам ею никогда не овладеть.

— Вы так полагаете? Я думаю, что, чтобы поймать ее, вполне достаточно лассо. По-моему, до сих пор мне недоставало сноровки.

Лицо его приняло неописуемое выражение. Он смерил меня особенным взглядом — вот так блестящий математик воззрился бы на школяра, заявившего, что способен в уме извлечь кубический корень из стозначного числа.

— Это звучит очень мило! — улыбнулся он. — Дерзнете справиться лучше, чем все мы? Так попытайтесь! А я вам скажу, что вы будете высмеяны, как и я.

Я свернул ремень, расправил петлю и приблизился к лошади. Она отпрыгнула, и я медленно последовал за ней, заходя сбоку. При этом я помахивал лассо около головы. Затем быстро взмахнул рукой, словно собираясь бросить петлю, но не сделал этого. Гнедой попался на уловку и отпрянул в сторону. Но едва его копыта снова коснулись земли, как ремень обвил шею. Я крепко держал другой конец лассо, пока лошадь тащила меня по всему двору. Тем временем петля затянулась так туго, что у животного перехватило дыхание и оно остановилось. Мигом я оказался возле коня и вскочил на него. Я ослабил петлю, и теперь конь приложил все свои силы, чтобы сбросить меня. Последовала борьба. По лицу у меня побежали крупные капли пота, но я остался победителем, гнедому пришлось покориться.

После этого я слез и послал за моими вещами, остававшимися в комнате наверху. Пока их приносили, я взнуздал лошадь. Когда я положил ей на спину великолепную попону, собираясь поместить на нее седло, Монтесо промолвил:

— Вы очень умелый наездник, сеньор!

— А как обстоит дело с лассо?

— Ну, бросаете вы его отлично. Я почти уверен, что вы не будете нам обузой.

— Благодарю вас за откровенность! Возможно, вы убедитесь даже и в том, что я буду вам не обузой, а подспорьем. А теперь по коням!

Перекинув через плечо карабин, я уселся в седло и выехал на улицу. Хозяин и его работники отвешивали мне низкие поклоны и почтительно приседали вслед. Все они еще больше зауважали меня, увидев, что я удержался на коне.

Первым человеком, встреченным мной на улице, был не кто иной, как сеньор Эскильо Анибал Андаро, пресловутый владелец асиенды, подославший ко мне бандита. Он стоял перед воротами дома, и по его виду казалось, что он прибыл сюда лишь затем, чтобы стать свидетелем моего отъезда. Неужели он знал, что я собираюсь покинуть Монтевидео? От кого он мог это узнать? Он бросил на меня долгий, ядовитый и словно бы торжествующий взгляд. Если бы я намерен был задержаться здесь, то этот взгляд насторожил бы меня, ведь означать он мог только одно: раз вчера не удалось, не беда, я приготовил тебе другую ловушку, в которую ты непременно попадешь!

На мгновение мне пришлось задержаться и подождать йербатеро. Как только мы тронулись с места, Андаро приблизился к нам, быстро пересек мне дорогу, а затем с издевкой крикнул:

— Счастливого путешествия, сеньор!

Я, естественно, не удостоил его даже словом, сделав вид, что вообще не замечаю. Зато Монтесо был разъярен этой наглостью. Он вонзил обе шпоры в своего коня так, что тот взмыл на дыбы, дернулся в сторону и, подчиняясь седоку, сделал прыжок, повалив Андаро на землю. Вслед нам полетели его громкие проклятия.

— Мне бы этого мерзавца конем растоптать! — ругался йербатеро. — Он, шельма, явно что-то плохое замышляет. Задержись мы тут, беды бы, пожалуй, не миновать.

— В этом я убежден. Как и в том, что он приготовил мне какую-то западню. Быть может, ничего не подозревая, уже ступил в капкан.

— Именно это было написано у него на роже. Но в чем может заключаться эта ловушка? Самое большее, он может подослать человека, который выстрелит в вас из засады.

— Возможно. Мы поедем через лес?

— Что за вопрос! О лесе не может быть и речи. Приготовьтесь ехать по холмам. В ложбинах, где достаточно влажно, растут кусты, но редкие, деревья же встречаются лишь возле домов, а те отстоят друг от друга далеко.

— Значит, мы сразу же заметим устроенную мне засаду?

— Мигом. Впрочем, я распоряжусь, чтобы двое моих людей ехали немного впереди нас, пока слева и справа еще попадаются постройки, за которыми может скрываться засада. Мы же будем рассчитывать не только на самих себя, ведь с нами поедет сеньор, который сумеет нам помочь.

— Как? Вы, не спросив меня, позволили кому-то присоединиться к нам?

— Да, ведь я был уверен в вашем согласии, если вообще таковое требовалось.

Он сказал это с какой-то непонятной мне важностью. Поэтому я ответил:

— Мое согласие требовалось непременно. Я имею обыкновение путешествовать лишь с теми людьми, которые мне приятны.

— Но я прошу не забывать, что предводителем нашего маленького отряда являюсь, собственно говоря, я! — возразил Монтесо.

— Предводителя у нас нет. На мой взгляд, у каждого здесь — равные права. Вы можете командовать своими товарищами в сельве, на сборе чая. Поскольку я вовсе не йербатеро, то признать вас своим предводителем не могу. Если мне придется подчиняться чьим-либо приказаниям, я предпочту поехать один.

Если до этого мне пришлось отвергнуть его излишнюю фамильярность, то теперь я счел необходимым отбить у него всякую охоту думать, что я могу быть в какой-то зависимости от него. Он в самом деле был славным человеком, но ему не следовало считать, что он хоть в чем-то превосходит меня. Люди подобного уровня легко замахиваются на то, что им, собственно, не по плечу. Мои слова ошеломили его.

— Я не то имел в виду, сеньор! — быстро возразил он. — Я не имею право приказывать вам, я знаю это. Мне вовсе не приходит в голову изображать в вашем присутствии предводителя. Если я и притязаю на небольшую привилегию, то заключается она лишь в том, чтобы защищать вас.

— Против этого я, конечно, ничего не имею.

— А на то, что я дозволил этому кабальеро ехать вместе с нами, вы не должны гневаться. Нет у вас на то повода.

— Значит, он — кабальеро, человек непростого звания?

— Он — хорошо образованный господин, высокий полицейский чиновник.

— Тогда у меня нет никаких возражений, пусть он составит нам компанию при условии, что он действительно тот, за кого себя выдает.

— Конечно, он самый. Почему бы ему не быть полицейским? С какой стати ему обманывать меня?

— Гм! Из ваших слов можно предположить, что вы его, собственно, не знаете?

— Я знаю его, причем очень хорошо.

— Давно?

Он немного подумал.

— Ну, — ответил он, — собственно, только… со вчерашнего дня.

— И вы называете его хорошим знакомым?

— С учетом некоторых обстоятельств, да. Да и вы знаете его. Припомните господина, который вчера вечером сел поблизости от нас и попросил разрешения сыграть вместе с нами.

— Это он? Гм!

— У вас есть какие-то сомнения на его счет?

— Да. Он слишком молод, чтобы занимать столь солидный пост, не говоря уже об уровне познаний.

— Это все не существенно! Карьеру в этой стране делают быстрее, чем где-либо еще. Есть и более крупные чиновники, которые ненамного старше его. Вы еще убедитесь, что этот молодой человек хорошо образован и сведущ во многих областях жизни. Кстати, когда я сообщил ему, что к нам примкнет бывалый путешественник, немец, он страшно обрадовался.

— Где он сейчас? Мы заедем к нему домой?

— Нет. Мы договорились, что встретимся с ним за городом.

— Странно… Чиновнику такого ранга не след поджидать попутчиков за городом, словно разбойнику с большой дороги. Почему он не приехал ко мне в отель, чтобы представиться? Почему нельзя было заехать к нему домой? Вы, вообще-то, знаете его?

— Нет.

— Но, по крайней мере, вам известно его имя?

— Да. Его зовут сеньором Каррера.

— Имя звучит неплохо. Остается лишь надеяться, что оно под стать его носителю. Если бы мы заехали к нему домой, то убедились бы, что он именно тот, за кого он… ах, сеньор, что за небрежность!

Произнося последнюю фразу, я схватился за свой карман, словно пытаясь что-то найти. Затем остановил свою лошадь.

— Что такое? У вас что-то пропало? — спросил йербатеро.

— Я только что заметил, что оставил в гостиничном номере бумажник.

— Это не беда, он наверняка еще лежит там. Я пошлю за ним одного из своих людей.

— Спасибо! Я сам за ним съезжу. Моя лошадь, пожалуй, побыстрее ваших. Если вы поедете не спеша, то я скоро вас нагоню.

Не дожидаясь ответа, я повернул лошадь и галопом поехал назад, но не в гостиницу, потому что бумажник лежал у меня в кармане, а в полицейский участок, располагавшийся вблизи от собора. Прибыв туда, я привязал лошадь и велел проводить меня к старшему из присутствующих чиновников. После того как некоторое время чиновник потаращился на мой костюм, я представился ему и спросил, знает ли он comisario criminal[80] Карреру.

— Нет, такого не знаю, сеньор, — гласил ответ. — Вероятно, вы просто не расслышали или неправильно поняли его имя.

— О нет! Этот человек сам назвал свой ранг и свое имя.

— Тогда это была шутка.

— Но в таком случае, кажется, есть повод потревожить шутника, потому что его шутка, видимо, связана с моей персоной и ничего хорошего мне не сулит.

— Пожалуйста, садитесь! Рассказывайте подробнее, что и как.

Он указал мне на стул, а сам занял место за столом. Перед собой он положил несколько листов белой бумаги, обмакнул в чернильницу перо и начал спрашивать:

— Сперва мне надо записать ваше имя, ваш возраст, вашу национальность, место рождения, сословие, имущественное положение, цель вашего пребывания в стране и прочее. Будьте добры, ответьте на мои вопросы.

— Бога ради! — воскликнул я, вновь поднимаясь с места. — Но это что, допрос?

— Разумеется. И это совершенно необходимо.

— Я зашел только для того, чтобы сделать заявление и попросить вас указать мне чиновника, который займется случившимся.

— Мало ли кому какие заявления придет в голову делать! У вас что, есть особые причины предполагать, что этот человек замышляет против вас что-то недоброе?

— Разумеется. Вчера на меня дважды совершались покушения. А сейчас я направляюсь в Мерседес. Я уже находился в пути, когда узнал, что вместе с нами решил поехать молодой человек, который носит фамилию Каррера и который выдает себя за уголовного комиссара.

— Да что это вы тут рассказываете! Два покушения? И мы ничего не знаем об этом! Сеньор, вы не поедете в Мерседес. Нам надо взять это дело в свои руки. Вы останетесь здесь в качестве свидетеля.

— Как долго?

— Не могу пока сказать. Дело может продлиться месяц, а может и несколько месяцев.

— Покорнейше вас благодарю! Времени у меня нет на это! Мне хотелось бы лишь отделаться от мошенника.

— Тогда вы обязаны сделать заявление по всей форме.

— Я за этим и пришел!

— Да, но вы, кажется, не считаете нужным делать все по форме. В любом случае мне надо получить ответ на перечисленные вопросы.

— И вы занесете мои ответы в свой протокол?

— Да. Я также дам вам двух людей, они задержат этого человека и вместе с вами доставят его сюда.

— А потом?

— Потом я немедленно дам ход этому делу.

— Значит, будет начато настоящее уголовное расследование?

— Само собой.

— И, пока оно идет, потребуется мое присутствие?

— До вынесения приговора, то есть несколько недель.

— Увы, но это меня не устраивает, сеньор. Я сожалею, что побеспокоил вас, и отказываюсь от своего заявления. Честь имею кланяться!

Я надел свою шляпу и направился к двери.

— Стойте, стойте! — крикнул он мне вдогонку. — Вы можете отказаться от своего заявления, но не мы от своих обязанностей. Поскольку нам теперь известно, что…

Конца этой фразы я не слышал, поскольку выбежал из комнаты. Но он распахнул дверь и прокричал мне вслед:

— Что на вас были совершены два покушения…

Я уже успел сбежать по лестнице. Сверху доносилось:

— Я полагаю себя обязанным расследовать дело и…

Я, не обращая внимания на его слова, пошел дальше. Когда я находился уже возле ворот и отвязывал свою лошадь, он прокричал мне в спину:

— И задержать вас здесь до разрешения этого дела. Поэтому я должен вам…

Я вскочил в седло. Он подбежал к воротам. Простирая обе руки к моей лошади, он обрушился на меня тирадой:

— Я вынужден приказать вам остаться здесь, иначе вы будете задержаны и посажены под арест до тех пор, пока…

Моя лошадь взяла с места, и остальное я не услышал. Нет, в мои планы не входило наводить правопорядок в Уругвае.

Я двинулся к бухте, а затем снова выбрался на дорогу, на которой меня поджидали йербатеро.

— Ну, — воскликнул Монтесо, обращаясь ко мне, — наконец-то, вы! Я уж подумал, что вы по ошибке поехали в другую сторону. Вы нашли кошелек?

— Деньги при мне. А где попутчик, которого мы поджидаем? Я его не вижу. Он же хотел примкнуть к нам за городом!

— Он проехал немного вперед. Смею предположить, что вы встретите его без неприязни.

— Мое отношение к нему будет целиком зависеть от его поведения.

— Тогда я спокоен, он воспитанный человек, кабальеро до мозга костей.

— Что для comisario criminal само собой разумеется!

Возможно, я произнес это в несколько ироническом тоне, поэтому Монтесо спросил:

— Вы все еще не верите, что он действительно комиссар уголовной полиции?

— Сделаю вам одолжение, вы не услышите от меня больше ни слова сомнения!

— Прекрасно! Вы убедитесь, что он действительно криминалист. Он поведал нам столько интересных случаев, когда виновных удавалось обнаружить лишь благодаря его проницательному уму и поистине удивительной ловкости. Он даже нередко рисковал своей жизнью.

Вскоре город скрылся из виду. Кое-где еще виднелись отдельные поля, обнесенные для защиты от стад мощными оградами из кактусов и агавы, но в основном нас окружала степь, характер ее едва ли меняется на всем протяжении Уругвая: холмистая местность, покрытая мелкой полевой травой, и эта травка почти нигде не поднимается выше ноги человека. В ложбинах виднелись редкие кусты, которые, собственно, и кустарником назвать было нельзя. Повсюду паслись животные: лошади, реже овцы, но чаще всего коровы.

Всадник, ехавший впереди, оглянулся, попридержал лошадь и стал нас поджидать. Когда мы приблизились, я узнал в нем того молодого человека, которому вчера вечером уступил свое место.

— Вот мы вас и догнали! — обратился к нему Монтесо. — Добрый день, сеньор! Разрешите представить вам немецкого кабальеро, о котором я вчера вам рассказывал.

Мужчина был одет в широкие синие брюки и точно такую же куртку. Жилет его был белого цвета, как и шарф, которым он обвязал талию, из-под шарфа виднелись нож и пистолет. К седлу было подвешено ружье. Он снял с головы шляпу, приподнялся в стременах и приветствовал меня:

— Мо-е по-чте-ние, су-дарь!

Прозвучало это на ломаном немецком языке, примерно таким тоном попугай выговаривает затверженные им слова.

— Вы говорите на моем родном языке? — спросил я по-испански.

— Нет, — ответил он тоже по-испански. — Мне знакомо лишь это приветствие, я заучил его в Буэнос-Айресе, где общался с немцами. Мне захотелось порадовать вас звуками вашей родной речи. Смею ли я надеяться, что вы одобрительно отнесетесь к моему желанию составить вам компанию?

— Для меня любой честный человек — желанный гость.

— Вы снимаете у меня камень с сердца. Я вам очень признателен!

Он протянул мне руку, а я подал ему свою. Мнимому криминалисту было не больше тридцати лет. Судя по лицу, я бы никогда не сказал, что он мужественный и даже отчаянный человек. Гораздо больше он походил на плутоватого труса, который действует исподтишка.

Мы поехали дальше. Йербатеро держались позади нас. Им, наверное, думалось, что было бы невежливо не пропустить вперед обоих благородных господ. Таким образом, мы были вынуждены время от времени обмениваться какими-то репликами, однако вскоре я заметил, что комиссар ничуть не дорожит моим обществом. Он был необычайно скуп на слова, очевидно опасаясь, что, разболтавшись, может выдать себя.

Поскольку я неожиданно вернулся в город, Монтесо не успел выслать вперед двух своих человек, что он намерен был сделать ради моей безопасности. Сейчас этого вообще не требовалось, ведь мы находились в степи, и вся местность отлично просматривалась издали. Свое внимание я уделял в основном окрестностям, что очень радовало комиссара. Лошади у моих спутников бежали резво, потому что те без устали подгоняли их; что же до моего гнедого, то он готов был пулей умчаться вперед, и мне, наоборот, приходилось резко осаживать его.

Еще до полудня мы добрались до нескольких невысоких холмистых гряд, на которых кое-где виднелись отдельные скалы. Эти гряды были отрогами Кучильи, нам надо было перебраться через нее. Час спустя мы увидели по правую руку от себя поселение, название которого теперь уже выпало у меня из головы. Впереди, на некотором расстоянии от него, располагалось довольно большое здание — Монтесо назвал его почтовой станцией.

Его слова подтверждали многочисленные колеи, сбегавшиеся к зданию, в то время как повсюду в степи дороги расходятся. Йербатеро остановились возле почтовой станции, объявив, что им необходимо промочить горло. Я тоже спустился с коня и уселся на стоявшую перед домом глиняную скамью, покрытую дерном. Здесь имелся магазинчик. Криминалист вошел внутрь и вынес три бутылки вина и стаканы. Он собирался угостить сборщиков чая; мне тоже пришлось взять стакан, но я не намерен был уступать этому человеку.

Неподалеку от дома протекала небольшая речка, несшая свои воды в Рио-Негро. Берег ее был изрезан острыми и глубокими расселинами, тем не менее, судя по колеям, пересекавшим реку, через нее можно было рискнуть переправиться. Вскоре я имел возможность увидеть, как происходит переправа. Едва мы решили тронуться в путь, как с той стороны, откуда мы прибыли, донесся неистовый шум. Я завернул за угол дома и увидел, как бешеным галопом приближается один из тех дилижансов, о которых я говорил.

Кучер и трое всадников, словно обезумев, подхлестывали лошадей, напрягавших все свои силы, чтобы волочить тяжелую колымагу. Я был уверен, что экипаж в любую минуту может перевернуться, ведь он продвигался вперед слишком резкими рывками. Всадники ревели как помешанные. Изнутри экипажа и с верхней его площадки доносились пронзительные умоляющие голоса. То были голоса пассажиров, просивших ехать помедленнее или желавших высадиться здесь, возле станции. Напрасно! Безумная кавалькада миновала нас и устремилась к реке; дилижанс скатился с крутого обрыва, скользнул сквозь взметнувшуюся стену воды и выбрался на противоположный берег. Лошади от изнеможения чуть не валились на брюхо. У меня голова кругом пошла. Лучше скакать на самой захудалой кляче, чем мчаться и трястись в подобной повозке!

Тем временем и мы тронулись в путь. Нам пришлось проехать по воде, доходившей мне выше щиколоток. Когда мы оказались на той стороне, моим спутникам, йербатеро, вздумалось догнать дилижанс. Поэтому мы поскакали галопом. Когда мы приблизились к нему и всадники, сопровождавшие наш экипаж, поняли наш замысел, началась сумасшедшая гонка. Поднялся такой рев, словно под нами разверзся ад. На бедных лошадей посыпался град ударов. Экипаж буквально швыряло. Он клонился то вправо, то влево, казалось, что он передвигается по степи громадными прыжками.

Все, кто окружали экипаж и находились внутри его, выли, орали и ревели, одни поступали так от страха, другие — в упоении гонкой. Мои йербатеро тоже принялись кричать. С таким ревом, наверное, друг на друга набрасываются стаи пум или ягуаров.

Моя лошадь тоже заволновалась, но я удержал ее. Я окликнул моих спутников, призывая их остановиться. Но все было напрасно. Они так отделывали шпорами своих лошадей, что те от боли мчались вперед как полоумные.

Местность была довольно ровной. Но если бы повозка наткнулась на какое-то препятствие, то можно было ставить сто к одному, что она непременно перевернулась бы. И тут возникло непредвиденное препятствие! Это был ручей — хотя и не широкий, но изрезанный глубокими расселинами.

Пеоны заметили подстерегавшую их опасность, но они не хотели, чтобы мы их догнали. Экипаж никуда не свернул. Лошади прыгнули в воду, и дилижанс резко накренился вправо. Три пассажира, сидевшие наверху, с испуганными воплями распростерли руки. Лошади побежали по воде. Напрягаясь изо всех сил, выбрались на другой берег — дилижанс накренился влево. Взобравшись на берег, лошади, подхлестываемые пеоном, понеслись с удвоенной силой. Дилижанс резко дернулся — он снова накренился вправо; второй рывок — подпрыгнул и плюхнулся на правую сторону. Еще некоторое время лошади волокли его вперед. Трое пассажиров сверху свалились с повозки и лежали неподвижно. Их жизни угрожала опасность: лошади моих спутников могли искалечить их, ведь мы следовали вплотную за дилижансом.

Но и сам дилижанс лежал на земле. Майораль и двое пассажиров очутились сбоку от него. Лошадь форейтора пала, одна из двух бежавших за ней лошадей — тоже. Большинство лассо лопнули. (Упряжь в этих краях очень ненадежная. Она состоит всего из одного ремня, пропущенного под животом лошади. К ремню крепится лассо, другим концом оно привязывается к экипажу. Так лошади и тянут экипаж. Если одно из животных падает, то, чтобы избавиться от него, снимают ремень и лассо.)

Мы остановились возле несчастной колымаги. Здесь творилось черт знает что. Лошади и пеоны катались по земле, последние громко причитали или выкрикивали проклятия. Еще хуже были дела у тех, кто находился внутри «общественного экипажа». Во всю мощь своих легких они звали на помощь. Особенно выделялся один голос.

— Моя шляпка, моя шляпка! — безостановочно вопила женщина.

— К черту вас с вашей шляпкой! — прорычал ей в ответ мужской голос. — Не топочите по моему лицу!

— Я ранен! Мне надо выйти вон! — кричал другой.

Я спрыгнул с лошади и, приложив силу, распахнул дверцу, которую от удара заклинило, осколки разбитого стекла обрушились внутрь.

Сперва показался мужчина, у которого, по-видимому, была повреждена рука. Я помог ему. Потом вылетел маленький, тщедушный человечек, вслед за ним появился третий пассажир, оказавшийся настолько тучным, что вытащить его на свет божий я смог лишь с помощью Монтесо.

— Боже мой, моя шляпка, моя шляпка! — Этот крик все еще доносился изнутри экипажа. — Не наступите, не наступите, сеньор! Вы пораните меня и повредите мою прекрасную шляпку!

— Что мне за дело до вашей шляпки! Выпустите меня!

Пассажир, выпаливший эти гневные фразы, медленно выполз. Затем появились две женские ручки и наконец головка стонущей дамы. Из дверного проема высилась ее тощая долговязая фигура.

— Моя шляпка, моя шляпка! — все еще причитала она, словно речь шла об утрате любимого члена семьи. Голос ее поневоле раздирал душу. Лицо дамы кровоточило, от полученных ударов, пинков и ранений пострадала также ее одежда.

— Сперва выберитесь оттуда, сеньора! — промолвил я. — Ваша шляпка наверняка тоже будет спасена.

— О, сеньор, она совсем новая, это последняя парижская модель. Я только вчера купила ее в Монтевидео.

— Пожалуйста, забудьте на время о шляпке, вначале вам надо спастись самой. Я вам помогу, если позволите.

Я запрыгнул на старый рыдван, схватил ее за талию, поднял и опустил на землю. Дама оказалась весьма высокой, даже выше меня. Едва она коснулась земли, как немедленно, наклонившись над дверным проемом, снова погрузилась в недра кареты. Наконец она извлекла оттуда некий бесформенный предмет, который на мгновение задержала перед собой, чтобы рассмотреть, а затем с ужасом выпустила из рук.

— О, какое горе, какая беда! — воскликнула она и всплеснула руками. — Шляпная картонка полностью раздавлена; как же теперь выглядит шляпка!

Ее охватило страшное волнение. Тревога за бесценный головной убор заставляла ее позабыть о собственной участи. Но не только эти ее стенания доносились ко мне. Всяк имеющий уста да возопил. Одни, проклиная судьбу, осматривали свои члены, другие что было мочи осыпали ругательствами майораля и пеонов; последние же опять затеяли перебранку между собой, поскольку каждый сваливал вину за несчастье на другого. Пассажиры грозились подать жалобы и иски и потребовать возмещение ущерба и оплаты лечения. Впрочем, слуги, правившие экипажем и лошадьми, отвергали упреки, утверждая, что сами же пассажиры своими пустыми беспричинными криками перепугали лошадей и те понесли. Вот-вот разразилась бы порядочная потасовка, если бы йербатеро не постарались развести спорившие лагери.

Пока что еще никому не пришло в голову подумать о главном предмете беспокойства, то есть о дилижансе. Я осмотрел его и обнаружил, что оба колеса с правой стороны повозки, на которых она как раз и лежала, были сломаны, причем одно разлетелось на куски.

Когда я сообщил об этом, утихший было шум поднялся с новой силой, но на это майораль заявил, что нечего пока и думать о продолжении путешествия. Он хотел попробовать связать обломки колеса с помощью лассо. Если бы это ему и удалось, то заняло бы много времени. Оставшийся же путь пришлось бы проделать шагом.

Когда дама, все еще стоявшая над распростертым у ее ног шляпным футляром, поняла смысл сказанного, то воскликнула:

— Ах, какая беда! Какая жалость! Ждать долгие часы! А потом плестись шагом! Не могу я на это согласиться!

Она подошла к майоралю, приняла очень воинственную позу и закричала на покрасневшего от смущения человека:

— Сеньор, на каком основании вы утверждаете, что нам не удастся сейчас же отправиться в путь?

— К сожалению, ничего уже не сделаешь. Нам надо попытаться потихоньку добраться до Санта-Лусии. Может быть, там мы найдем повозку.

— Может быть! Сеньор, на ваше «может быть» я не могу полагаться! Я вам строжайше приказываю непременно найти повозку и тотчас пуститься в путь!

— Это невозможно. Неужели вы сами не видите это?

— Ничего я не вижу! Нет ничего невозможного! Вам известно, кто я такая, сеньор?

— Я льщу себя надеждой, что имел удовольствие видеть вас, но точно ответить на ваш вопрос я не могу.

— Я сестра алькальда[81] Сан-Хосе, зовут меня сеньора Риксио, и я — супруга торговца и коммерсанта, носящего то же имя. Вы все поняли?

Он молча утвердительно склонил голову.

— И мне, — продолжила она, — непременно надо как можно быстрее попасть домой. Сегодня у меня званый вечер, собирается грандиозная вечеринка, тертулья, куда приглашены самые знатные люди города. Я не могу отказаться от своих обязанностей и заставить гостей ждать. Я королева общества Сан-Хосе и не могу скомпрометировать себя отсутствием на тертулье, на которую сама же и раздавала приглашения. Вы обязаны принять во внимание мое положение и мигом отправиться в путь!

«Королева общества Сан-Хосе» произнесла это таким тоном, который в других обстоятельствах был бы уместен скорее для того, чтобы пресечь любую попытку возражения. Другие пассажиры, из которых никто, по счастью, серьезно не пострадал, тихо обступили их. Все понимали, что самое лучшее для них молчать, поскольку эта энергичная дама взялась за дело со всем своим пылом. Но майораль, покачав головой, показал на повозку и остался при своем мнении:

— В самом деле, совершенно невозможно исполнить ваше желание. Вы так же, как и все мы, должны покориться неизбежному!

— Не убаюкивайте меня! Я специально поехала в Монтевидео, чтобы купить шляпку новейшего парижского фасона, и мне непременно надо домой, чтобы ее… О Господи! — замерла она. — Она лежит на земле! Что с ней? В каком она состоянии! Ваш дилижанс совсем меня не интересует, пусть он хоть вдребезги разлетится, но моя шляпка, моя шляпка! Я заплатила за нее бешеные деньги, а она теперь вся вымазана, и вдобавок я опоздаю на тертулью!

Она поспешила к тому месту, где лежала шляпка. Я поднял коробку, чтобы подать ей. Никогда еще я не видел женщины, охваченной столь безутешной скорбью. Ее сетования, казалось бы, должны были вызвать у меня смех, но почему-то пробудили сочувствие. Напрасно она старалась открыть изувеченную коробку. Наконец она бросила ее наземь и крикнула гневно:

— Я даже не могу достать шляпку! На нее наступили. Испорчена великолепная весенняя модель. Кто мне ее заменит? Вообще, кто возместит мне ущерб, если я опоздаю на тертулью? Я велю своему братцу арестовать всю эту компанию!

Я снова поднял отброшенную картонку, осмотрел ее и, стараясь вложить в свои слова интонацию утешения, сказал:

— Может быть, удастся возместить ущерб, сеньора!

— Невозможно! Вы же видите, что вещь раздавили! Коробку нельзя даже открыть!

— Могу я попробовать сделать это?

— Пожалуйста, будьте так любезны! Быть может, вам это удастся лучше, чем мне.

Разумеется, мне удалось это лучше, но пришлось немало повозиться. Сперва я выгнул ребра коробки, а затем уж достал оттуда саму «весеннюю модель». И мое сердце дрогнуло от жалости при виде шляпки. Она была очень высокой, а от удара сплющилась. Сеньора всплеснула руками и запричитала:

— Ужасно! Такой шедевр испорчен! Я содрогаюсь от ужаса! Такого несчастья не доводилось еще пережить никому, никому!

Я исследовал шляпку. Она состояла из тончайшего проволочного каркаса, обтянутого пряжей. Дно ее обволакивала тонкая черная вуаль, а украшениями служили шелковый бант, пара пышных розеток и белое страусиное перо. Конечно, все это пребывало в крайне плачевном состоянии. Но сама дама выглядела еще печальнее.

— Успокойтесь, сеньора! — утешал я ее. — Быть может, руины сии удастся еще восстановить. Каркас, пожалуй, снова можно выгнуть, а перо — распушить и выпрямить.

— Вы так думаете? — спросила она голосом, преисполненным надежды.

— Да, несомненно. Бант, конечно, надо будет снять и заново накрахмалить, для этого понадобятся лишь утюг и пшеничный крахмал; розеткам, пожалуй, тоже можно придать их прежнее обличье.

Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— Вы немного разбираетесь в этих вещах, сеньор, да? — спросила она. — Вы случайно не художник?

— Нет, сеньора, — улыбнулся я.

— А может, шляпный мастер?

— Тоже нет. Но моя сестра всегда украшает шляпки сама, и я часто с интересом наблюдал за ее работой. Я подмечал для себя все ее приемы и могу утверждать, что вашу шляпку я, в общем-то, берусь возродить.

— Ваши слова возвращают меня к жизни. А вы не могли бы начать ее ремонт прямо сейчас?

— С большим бы удовольствием, сеньора. Но здесь, посреди степи, это не так легко сделать.

— А мы и не будем здесь задерживаться. Куда вы едете?

— Мы направляемся в Сан-Хосе, где собираемся провести следующую ночь.

— Тогда нам просто повезло, что мы встретились. Вы почините мне шляпку до того, как начнется тертулья. Вы согласны? Согласны стать моим спасителем?

Она взяла мою руку в свои ладони.

— Я в вашем распоряжении, насколько это в моих силах. Но как же вы собираетесь к вечеру попасть в Сан-Хосе? Оба колеса дилижанса разбиты так, что связать их не представляется возможным. Дилижанс придется буксировать.

— Тогда я, конечно, пропала! На карту поставлена моя репутация. То есть теперь она рухнула!

— Гм! Если бы вы умели ездить верхом, сеньора!

— А я умею. В нашей стране любая дама умеет ездить верхом! Знайте же, что я родилась в Матаре на Рио-Саладо, в том краю, где женщины ездят верхом вовсе без седла или на одной лошади с мужем, усевшись у него за спиной.

— А сейчас вы сможете ехать верхом?

— Да. Я даже ребенком садилась за спину к отцу и вместе с ним подолгу скакала во весь опор.

— Ну, тогда на вашем пути нет никаких препятствий. Сеньор Монтесо!

Йербатеро, которого я окликнул, стоял возле одного из пассажиров, беседуя с ним. Он подошел, и я попросил его уступить даме лошадь, которая оставалась у нас свободной.

— Почему вы не сказали об этом раньше? — ответил он. — Я только что продал лошадь вон тому сеньору, с которым только что разговаривал. Он понял, что на этом дилижансе ехать уже не придется. Он пересчитал всех наших лошадей и, заметив, что одна из них лишняя, спросил, не хотим ли мы ее продать. Из-за ее петушьего шага я был рад отделаться от нее.

— Это очень неприятно. Нельзя ли вернуть ее назад?

— Нет, ведь он мне уже заплатил. Взгляните сюда!

Он разжал руку и показал мне горстку бумажных талеров.

— Тогда я выкуплю у него лошадь, — сказала дама. — Если моих денег недостаточно, то я одолжу у вас, а тотчас после прибытия в Сан-Хосе верну вам долг.

— Я с удовольствием предоставлю вам мои средства, сеньора, — ответил я. — Пожалуйста, подойдите к тому человеку! Посмотрим, согласится ли он на это.

— Он не сможет отклонить подобную просьбу. Если он так поступит, то никакой он не кабальеро.

К сожалению, она ошиблась. Мужчина предпочел бы скорее отказаться от звания кабальеро, нежели неизвестно насколько задержаться в пустынной местности. Когда я объяснил это даме, та указала на мою лошадь и промолвила:

— Из всех ваших лошадей эта самая лучшая и самая крепкая. Кто ездит на ней?

— Я, сеньора.

— Как вы думаете, она сможет выдержать двух человек?

Я чуть не рассмеялся.

— Она достаточно сильна для этого, — ответил я как можно серьезнее.

— Тогда я могла бы сесть у вас за спиной. Я крепко прижмусь к вам, если вас это не смутит. Шляпку вы привяжете к седлу. На седле и на крупе лошади мы расстелем мой платок. Если вы согласитесь, то можете рассчитывать на мою величайшую благодарность.

— Я с большим удовольствием готов это сделать.

— Вас знают в Сан-Хосе, сеньор?

— Я никогда не был там. В этой стране я лишь со вчерашнего дня.

— И вы уже определили, где остановитесь?

— Конечно, на почтовой станции.

— Нет, вы не должны там останавливаться. На это я не могу согласиться. Вы обязаны направиться ко мне в гости. Я представлю вас моему брату, и вы непременно станете участником моей чудесной тертульи.

— Это невозможно, сеньора, ведь тогда мне бы понадобился костюм, которого у меня нет. Стало быть, придется мне отказаться от посещения рая, который вы так любезно мне предложили.

Лицо ее лучилось от удовольствия.

— Рай! — сказала она. — Ваши слова свидетельствуют, что вы поэт! Но врата рая не останутся для вас закрытыми. Вы можете появиться и в этом костюме. Я прощаю вас, вы вправе рассчитывать на самый любезный прием. Итак, мы едем?

— Конечно.

— А вы принимаете мое приглашение?

— Если я могу положиться на вашу снисходительность, то да.

— Вам ни к чему просить меня о снисходительности. Вы встретите у меня самых уважаемых людей и увидите первых красавиц города. Теперь я вдвойне радуюсь нынешней вечеринке. Мой сын тоже получил приглашение и прибудет из Мерседеса, где в настоящее время расквартирован его эскадрон. Он — капитан и служит под командованием Латорре, о котором вы, вероятно, уже слышали, хотя и прибыли сюда совсем недавно.

— Разумеется, слышал. Возможно, я смогу сообщить вашему сыну нечто очень важное. Вы когда-нибудь видели Латорре?

— Нет еще.

— Я так и думал! Господина капитана ожидает небольшой сюрприз. Но о нем позже. Вы позволите мне стать вашим лекарем? Ваше лицо, к несчастью, поранено осколками оконного стекла.

Я отвел даму к воде, чтобы носовым платком вытереть кровь с ее лица, а затем узкими полосками пластыря заклеил царапины на коже. Разумеется, это не украсило ее, но иначе поступить было нельзя.

Впрочем, судя по внешности, сеньора вовсе не принадлежала к числу ксантипп[82], то бишь сварливых женщин. Правда, она была худощавой и долговязой и только что пребывала в гневе. Однако теперь успокоилась и производила впечатление энергичной, но добродушной женщины. Прежде она, несомненно, была красавицей, а ее поведение доказывало, что она — хозяйка дома, который, по здешним понятиям, можно назвать утонченным.

Когда мы вернулись к дилижансу, я увидел, что одну из двух упавших лошадей уже отпрягли. Подняться она не могла. Ее оттащили за ногу в сторону и оставили лежать там. Лошадь фыркала и стонала, очевидно, ее мучили сильные боли. Тащили ее, обвязав ей ногу лассо; подходить ближе не решились, опасаясь ударов копытами.

— Что с ней? — спросил я.

— Ногу себе сломала, — ответил майораль. — Никуда теперь не годится.

— Какая нога сломана?

— Задняя левая.

— Значит, та самая, за которую вы тащили ее! Вы не подумали, что без всякой нужды причиняете ей мучительную боль?

— Тьфу! Подумаешь! Какая-то лошадь! — грубо ответил он.

— Так! Что же теперь будет с ней?

— Оставим ее здесь, пусть подыхает.

— И пусть ее заживо гложут стервятники? Ведь лошадь вполне здорова, не считая сломанной ноги. Она может лежать здесь не один день, прежде чем умрет и с костей ее сдерут мясо.

— Это нас не касается! И касалось меня одного, не вас!

— Вы ошибаетесь! Животные — тоже творения Божьи. Не для того они созданы, чтобы всю жизнь претерпевать одни только тяготы бытия, а напоследок заживо терзаться смертными муками. Я требую от вас, чтобы вы убили ее!

— Мне мой порох слишком дорого обходится!

У него не было с собой ружья, один только старый пистолет торчал из-за пояса. Он отвернулся, словно дело уже не касалось его и он считал его конченым. Я же приставил к голове лошади дуло винтовки и выстрелом сразил животное наповал. Едва это случилось, как пеоны собрались и стали тихо переговариваться. Через несколько минут ко мне подошел майораль и, сделав очень строгую мину, сказал:

— Сеньор, ее хозяин позволил вам убить ее?

— Нет!

— Тогда вы мне заплатите за нее. Лошадь стоит сто бумажных талеров, и я намерен немедленно потребовать их.

— Ах так! Вот к чему дело клонится! Она стала не нужна вам, и вы обрекли ее на медленную мучительную смерть, которую я приблизил из гуманных соображений. Вы ничего не получите.

— А я настаиваю на своем требовании!

— Настаивайте сколько угодно! А я настаиваю на своем отказе.

Я собрался уйти, но он встал на моем пути, а трое пеонов подошли, чтобы поддержать его. Позы их были крайне враждебными. Заметив это, Монтесо вместе с остальными йербатеро пришел мне на помощь.

— Я не отпущу вас, пока вы не заплатите! — заявил майораль.

— Ого! — промолвил Монтесо. — Этот сеньор прав. Все мы слышали, что вы хотели бросить лошадь, чтобы она околела!

— Пожалуйста! — сказал я ему. — Не втягивайтесь ради меня в неприятности! С этими четырьмя сеньорами я один справлюсь.

— А мы с вами куда быстрее справимся! — выкрикнул майораль. — Так вы заплатите или нет?

С этими словами он подошел ко мне вплотную и положил свою ладонь мне на руку.

— Руки прочь! — сказал я ему.

— Придется потерпеть! Деньги сюда, или мы сами их заберем!

Он еще крепче стиснул мою руку и попытался встряхнуть меня. Я вырвался, а в следующую секунду зашел ему за спину, левой рукой схватил его за воротник, а правой — за штаны, поднял его и так швырнул о лежавший дилижанс, что старая колымага затрещала, как обветшалый ящик. Пеоны попытались схватить меня, но я зашвырнул ближайшего из них вслед за майоралем, другому въехал кулаком в подбородок, так что бедняга опрокинулся, третий же сам подался назад.

— Браво! — крикнул Монтесо. — Я вижу, сеньор, вам не требуется ничья помощь. Но если эти молодчики не удовольствуются полученным, то наша очередь будет отпускать им комплименты!

Это оказалось излишним. Пеоны склонились перед силой. Они снова поднялись на ноги и, сбившись в кучу, бросали на меня свирепые взгляды. Майораль же не смог удержаться, чтобы не пригрозить нам:

— Вы направляетесь в Сан-Хосе. Мы тоже скоро будем там и донесем на вас.

— Ладно, попробуйте! — ответила ему сеньора, улучив повод снова пуститься в споры и выказать мне свою дружбу. — Мой брат посадит вас в тюрьму за вымогательство. Я сообщу ему о случившемся. Пойдемте, сеньор! Покинем это место и этих людей!

Она взяла меня за руку, и я повел ее к лошади. На спине животного мы расстелили платок, а к седлу я привязал вожделенную шляпную картонку.

Поскольку я не доверял мнимому полицейскому чиновнику, то постоянно держал его в поле зрения. Он, как и я, давно спрыгнул с лошади. Но, как ни странно, позже он спрятался за нее, причем началось это, если моя наблюдательность мне не изменила, с той самой минуты, как из опрокинувшейся повозки выбралась дама. Мне показалось, что ему совсем не хотелось с ней встречаться. Была ли у него на то причина? Чтобы узнать это, я, направившись с сеньорой к своему гнедому, сделал небольшой крюк. Но подозрительный полицейский все время передвигался вокруг лошади так, чтобы она закрывала его от нас. Тогда я решил напрямую обратить на него внимание и, указав на него, заметил своей спутнице:

— Если пеоны станут мне досаждать, то помощь у меня под рукой. Господин, сопровождающий нас, сеньор Каррера, занимает в Монтевидео пост полицейского инспектора.

Ему ничего не оставалось, как появиться перед нами. Едва сеньора глянула на него, как воскликнула:

— Матео, ты!

Лицо его побагровело, но он постарался сохранить самообладание и потому ответил с изумлением в голосе:

— Это вы мне, сеньора? Что вы хотите сказать этим именем?

— Тебя же так зовут. А откуда ты тут взялся?

— Простите, сеньора! Судя по вашему поведению, вы путаете меня с каким-то вашим знакомым.

— Да нет, ничего я не путаю, я тебя знаю отлично. Ты же наш бывший ученик!

— Вы ошибаетесь. Я не тот, за кого вы меня принимаете. Как уже сказал этот сеньор, я живу в Монтевидео, — послышался резкий ответ, — меня зовут Каррера, и я служу в тамошней полиции.

— Полиции! — повторила она, продолжая пристально вглядываться в него. — Это невозможно. Вы шутите, Матео!

— Я не шучу, сеньора. Я стараюсь быть учтивым с дамами, насколько позволяет мне мое служебное положение, но оскорбления, что содержатся в ваших словах, ваших взглядах и вашем тоне, я обязан решительно отвергнуть. Я сказал вам, кто я, и попрошу вас принять это во внимание!

Было видно, что дама пребывала в сомнении, не зная, что лучше, высмеять его или же рассердиться на него. Она не сделала ни того, ни другого. Ее лицо стало очень серьезным, а в голосе послышалось предостережение:

— Матео, я попрошу вас ради ваших родителей не заниматься глупостями. Я вижу по вашему поведению, что вы не вняли нашим тогдашним предостережениям. Вы выдаете себя за другого. Причины, по которым вы это делаете, не могут быть мною одобрены.

— Довольно, сеньора! — вспылил он. — Я не могу больше спокойно выслушивать подобные слова, иначе мне придется наказать вас за оскорбление несмотря на то, что ваш брат является бургомистром, как я слышал до этого.

Дама пребывала в полной растерянности. Она то бледнела, то краснела. Я видел, что она хотела отвернуться от него, и потому обратился к ней с вопросом:

— Пожалуйста, расскажите, кто такой Матео, о котором вы упомянули?

— Бывший ученик моего мужа. Ему пришлось внезапно уволиться, поскольку он обокрал кассу.

— И вы узнаете его в этом человеке? А вы не можете ошибиться?

— Нет. Он из Сан-Хосе, и я знаю его с детских лет. Ошибка исключена.

— Вот еще! — рассмеялся тот, вскакивая на лошадь. — Бабья болтовня!

— Простите, сеньор! — возразил я ему. — Я не могу разделить вашего мнения, я верю всему, что сказала эта дама. Вы — тот самый Матео, вор, избравший, наверное, куда более скверную дорогу, нежели прежде.

— Выбирайте выражения! Вы же знаете, кто я такой!

— Разумеется, и очень точно. Вы — лжец, мошенник!

— Вы хотите, чтобы я воспользовался своим оружием? — пригрозил он.

— Что уж там! Зато вы не наброситесь на меня из засады, как, наверное, замышляли. Я навел справки в полиции. Полицейского комиссара по имени Каррера в Монтевидео не существует. Я предполагаю, что настоящие полицейские уже ищут вас. Будьте добры, слезьте с лошади, чтобы не оттягивать встречу с этими господами!

Он с тревогой оглянулся назад, но там никого не было видно. Это вернуло ему чуть было не потерянную наглость. Он произнес:

— Тогда я поеду им навстречу и вернусь с ними, чтобы задержать вас и эту женщину. Оскорбления, наподобие нынешних, я никому не прощаю!

И он поскакал в обратную сторону, переправился через речку и скрылся за почтовой станцией.

— Сеньор, что вы наделали! — сказал Монтесо. — Вы его смертельно оскорбили. Последствия не заставят себя ждать, он же действительно полицейский комиссар!

— Чушь! — сказал я и объяснил ему в чем дело.

— Почему тогда он солгал нам? — спросил он.

— Мужества у него нет, а удали и того меньше. Он не решился напасть на меня в открытую. Для убийства он слишком трусоват. Он задумал нечто другое, какую-то дьявольскую комбинацию, и я надеюсь, что мне удастся еще выведать это.

— Уже нет. Ведь он убежал.

— Он вернется, но будет следовать за нами тайком, чтобы все-таки осуществить свой план. Сядьте на лошадь, мне хватит пяти минут, чтобы доказать вам, что он вовсе не намерен возвращаться в Монтевидео.

Я вскочил на лошадь, он последовал моему примеру. Мы переехали через речку и вернулись к почтовой станции. Заглянув за угол, мы заметили беглеца, скакавшего карьером в сторону столицы.

— Видите, он все-таки едет в Монтевидео! — сказал Монтесо.

— В ту сторону он будет ехать лишь до тех пор, пока остается в поле нашего зрения. Внимание!

Постепенно всадник скрылся из виду. Я снял с ремня подзорную трубу и навел ее. К своему удовлетворению, я заметил, что мнимый комиссар повернул налево. Я передал подзорную трубу Монтесо.

— В самом деле, теперь он на север скачет! — согласился он. — Вы правы, сеньор.

— Он вернется, где-нибудь в сторонке переправится через речку и последует за нами. Вы убедились?

— Полностью.

— Я нисколько не сомневаюсь, что он тот самый вор Матео. Если мне доведется с ним увидеться, разговор будет очень коротким. Поехали!

Мы возвращались к дилижансу. На пути нам повстречались двое пеонов. Они отправились на станцию, чтобы позвать на помощь; в одиночку дилижанс было не починить. Майораль и еще один пеон остались на месте. Пассажиры уселись в траву, ожидая, что будет дальше. Лишь одному из них, тому, кто купил лошадь, не было нужды здесь задерживаться. Он попросил разрешения присоединиться к нам и, разумеется, получил его.

Монтесо помог даме взобраться ко мне на лошадь. Я сразу отметил, что ей не впервые доводится ехать подобным образом. Она обняла меня обеими руками, и прерванная поездка продолжилась.

Первую четверть часа я сидел как на раскаленных углях. Позади меня сеньора, в чьих объятиях я находился, а впереди, на седле, новенькая, но смятая в лепешку весенняя шляпка, которой я пообещал вернуть прежний вид, — вот каким было мое положение.

Моя спутница сидела, как и положено даме, свесив ноги с одной стороны лошади. Умение сидеть вот так достойно любого циркового наездника, хотя позднее в пампе мне часто доводилось видеть женщин, скакавших во весь опор, сидя на одной стороне лошади и не соскальзывая с места ни на дюйм. Видел я и женщин, которые, вообще не держась за своего спутника в седле, восседали так уверенно, будто сами находились в нем. Мы увлеченно беседовали, и, когда добрались до цели, я был осведомлен так же хорошо о жизненном пути моей спутницы, как и она о моем. Кто способен сохранить молчание или ограничиться односложными ответами, оказавшись рядом с дамой, хорошо образованной, сочувствующей вам и вдобавок болтливой, как трещотка!

В Сан-Хосе есть небольшая рыночная площадь, неподалеку от которой располагается церковь. Напротив нее стоял дом коммерсанта Риксио. Там его жена спустилась с коня, а я поехал к почтовой станции, что была неподалеку отсюда — здесь собирались остановиться йербатеро. Но я пообещал даме как можно скорее появиться у нее в доме.

Едва я успел смахнуть с себя дорожную пыль, как прибыл молодой господин, представившийся кавалерийским капитаном Риксио; ему поручено было доставить меня к родителям, и я последовал за ним.

Дом оказался большим и просторным, но обставлен был по европейским понятиям аскетично. В гостиной находились родители кавалериста, встретившие меня с отменным радушием. Женщина вновь и вновь вспоминала свою поездку в компании немецкого поэта, — она, видно, вправду приняла меня за стихотворца. Мне показали комнаты для гостей, и я выбрал одну из них для себя. Слуги доставили мои вещи и даже привели к дому коня.

Молодой хозяин пригласил меня прогуляться по саду, но у меня нашлось другое занятие: сеньора принесла злосчастную шляпку. Когда через полчаса я вернул шляпку, она с большой радостью заявила, что та стала еще лучше, чем прежде. Затем офицер повел меня в сад. Здесь росло несколько тополей и два незнакомых мне дерева. Под одним из них в летнюю пору нельзя было отыскать тенистый или хотя бы «укромный» уголок. Зато укромное местечко являла собой беседка, обвитая диким виноградом, в которой мы присели. Офицер попросил у меня прощения за то, что я временно вынужден довольствоваться исключительно его обществом, поскольку родители очень заняты подготовкой к тертулье. Мы с интересом беседовали. Молодой человек — рассудительный, приятной наружности — был мне симпатичен. Я не мог не сказать ему об этом.

— Благодарю вас, — ответил он, — но это не моя заслуга. У меня есть замечательный учитель и друг, а я лишь его внимательный ученик. Вы слышали о нем. Я имею в виду Латорре.

— Ах, его! Но откуда вы знаете, что я слышал о нем?

По его лицу скользнула хитрая и довольная улыбка. Он лукаво взглянул на меня и ответил:

— Когда на почтовой станции я представился вам, то заметил на вашем лице некоторую озабоченность. Кроме того, вы говорили моей матери о некоем сюрпризе. Ваши ожидания не оправдались, сюрприз не состоялся. Не так ли, сеньор?

— Именно так!

— Скажите откровенно: вы имели в виду ваше сходство с Латорре?

— Да. Но как вы можете знать, что…

— Тсс! Повсюду есть агенты и соглядатаи. В Монтевидео видели, как вы спускались на берег. Ваше сходство бросилось в глаза. За вами стали наблюдать. У вас побывал некий Андаро. Вы, конечно, уже поняли, чего он от вас добивался, перепутав вас с Латорре.

— Сеньор, вы говорите удивительные для меня вещи.

— Это вовсе не удивительно. В стране, где каждый может быстро вознестись наверх и так же стремительно пасть, предусмотрительность — самая необходимая из добродетелей. У вас непременно побывал бы кто-нибудь из наших людей. Но необходимость в этом отпала, когда удалось узнать, что вы собираетесь в Мерседес, а значит, проездом окажетесь в Сан-Хосе. Я дожидался вас и обязательно переговорил бы с вами на почтовой станции, если бы приключение, пережитое моей матерью, нечаянно не сблизило нас.

— Но скажите, откуда вы могли знать, что я собираюсь в Мерседес? Я принял решение ехать туда лишь вчера поздно вечером.

— Так оно и было, причем случилось это в игорном доме, где находились и те, кто слушал все, что вы говорите. Вас видели с неким сборщиком чая. Было известно, где он обыкновенно проводит время; предположили, что он поведет вас туда. Сюда идет мой отец! Придется отложить наш разговор, но при первом же удобном случае мы продолжим его! Если отец вздумает побеседовать с вами на ту же самую тему, то я прошу вас не уходить от этого разговора. В ваших же собственных интересах оказать нашей партии услугу. Мы можем вам во многом помочь.

Это было сказано с какой-то торжествующей интонацией. Меня это насторожило. Что мне за дело до его партии? Интересы как «Бланко», так и «Колорадо» были мне глубоко безразличны. К тому же, ввязываясь в политические интриги, всегда невольно играешь со смертью. Мне же меньше всего хотелось таскать для других каштаны из огня, а в награду попадать по их милости из огня да в полымя.

Сеньор Риксио с важным видом подошел к нам, поклонился с достоинством испанского гранда[83] и попросил позволения присесть возле нас. Куда девалось сердечное радушие, с каким принимали меня в этом доме. Лицо его стало серьезным и даже торжественным.

Случилось именно то, что предполагал капитан. Его отец тут же спросил сына:

— Ты уже сообщил сеньору?

— Мы обсудили в общих чертах. Подробностей я избегал, — ответил тот. — Но сеньор уже знает, что мы все равно залучили бы его к нам, даже если матери не довелось бы познакомиться с ним в дороге.

— Итак, сеньор, за какую вы партию, за красных или за белых?

Он ждал моего ответа с таким выражением лица, словно от моего ответа зависело счастье целой страны.

— Мне странно слышать этот вопрос, сеньор, — сказал я. — Я немец и даже за границей никогда не стану отрекаться от интересов своего народа.

— Ну, тогда я сформулирую вопрос по-другому: какая партия, по-вашему, права, «Колорадо» или «Бланко»?

— Я не гожусь им в судьи.

— Но, сеньор, речь же не идет ни о каком приговоре. Мне нужно лишь выслушать ваше мнение.

— К сожалению, выслушать его вы не сможете по одной простой причине — у меня нет вообще никакого мнения на сей счет. Чтобы понять, кто прав, мне следовало бы прежде как следует изучить здешнюю обстановку, но я этого не делал. Я не интересуюсь политикой, ибо уверен, что не обладаю ни в малейшей степени талантом государственного деятеля. Меня интересует лишь география и этнография страны. На все остальное я не обращаю внимания.

Он насупился, потом, видимо собравшись с мыслями, сказал:

— Но, сеньор, вы же не можете оставаться совершенно равнодушным к ситуации в стране, где вы в данный момент находитесь!

— Конечно, нет, вы же имеете в виду политический аспект ситуации, а именно к нему я равнодушен. Я ем хлеб, не задумываясь о булочнике, который его выпек, так же как миллионы людей, радуясь весне, вовсе не рвутся при этом изучать астрономию, чтобы понять сей феномен.

— Сеньор, признаться, вы ставите меня в затруднительное положение. Вы изворотливы, словно угорь; уклоняетесь от ответа, хотя, безусловно, знаете, о чем я собираюсь с вами поговорить. Итак, в нашей стране есть две партии, которые противостоят друг другу.

— Согласен, об этом я действительно знаю.

— Партия, к которой я принадлежу, думает о подлинном благополучии страны. Она стремится к порядку, законности и благоденствию, тогда как другая имеет в виду нечто противоположное — неразбериху, беспорядок, потому что стремится ловить рыбу в мутной воде. Мы знаем, что победим, но на это потребуется немало времени, огромные жертвы. Мы намерены избежать этих жертв. Если наш план удастся, противники будут уничтожены или, по крайней мере, обезврежены на десятки лет вперед. Пусть это прозвучит для вас невероятно, но именно вы тот самый человек, который может нам очень помочь в осуществлении этого плана.

— Я? Вы меня крайне удивляете! Чтобы я, иностранец, прибывший в страну лишь вчера, оказался способен на это!

— Да. Дело в вашем необыкновенном сходстве с человеком, которого мы намерены поставить во главе нашего движения.

— То есть в сходстве с Латорре? Я могу просить у вас дополнительных разъяснений?

— Да, конечно, если вы дадите мне обещание, что могу надеяться на ваше умение хранить тайну.

— Я обещаю вам хранить молчание самым строжайшим образом.

— Ладно, несмотря на то, что я мало вас знаю, я доверю вам нашу тайну… Мы хотим сделать Латорре президентом…

— Так я и предполагал.

— Значит, вы все-таки раздумывали над этим. Если наш план начнет осуществляться, нам нельзя будет сидеть сложа руки. Не только нам, но и самому Латорре придется совершить максимум возможного. Вы осознаете это, сеньор?

— Конечно!

— Но Латорре — офицер на службе. Он связан по рукам и ногам. Следовательно, ему надо уйти в отставку или хотя бы взять длительный отпуск.

— Я все понимаю. Но чем я сумею помочь вам?

— Очень многим. Нашему будущему президенту придется действовать нелегально до поры до времени. О его поездках наши противники не должны и догадываться! Визиты, переговоры и тому подобное должны проходить в полной тайне. Но противники догадываются, к чему клонится дело, и за полковником ведется неусыпное наблюдение. Поэтому надо отвлечь их внимание от его персоны. Мы долго искали ключ к решению этой проблемы и нашли его. Это… вы, сеньор!

— Я? Прекрасно! Но скажите мне, что именно я должен, по вашему разумению, делать?

— Отвлекать внимание наших противников от настоящего Латорре.

— То есть они должны принять меня за него?

— Да.

— Быть может, я обязан занять его должность и исполнять служебные обязанности, в то время как сам он скроется и будет спокойно работать на благо вашей партии?

— Нет, нет, вам, разумеется, не придется занимать его должность. Мы сделаем по-другому: Латорре испросит отпуск, чтобы подкрепить свое пошатнувшееся здоровье на какой-нибудь отдаленной эстансии или асиенде. Туда, надев его униформу, поедете вы. Все примут вас за Латорре, все убедятся, что вы поправляете здоровье в полном уединении. Тем временем Латорре будет инкогнито разъезжать совсем в других местах, собирая своих приверженцев, разрабатывая свои планы, а когда настанет время, он начнет действовать.

— А что будет со мной, когда настанет это самое время?

— Вы продолжите свое прерванное путешествие и получите самые убедительные доказательства нашей признательности вам.

— Вы имеете в виду какую-то плату?

— Плата! Ну что вы? Назовем лучше это гонораром, дотацией или чем-то подобным. Определите размер суммы, какую вы полагаете достаточной, чтобы возместить понесенные вами потери.

— Но я не знаю, что потеряю. Речь может идти о пустяковой трате времени, а может, и о моей жизни, сеньор.

— Последнее исключено!

— Вот уж позвольте усомниться! Когда подлинный Латорре примется действовать, его противники легко могут расправиться с поддельным. Если меня расстреляют по закону военного времени, то мне будет уже безразлично, какова сумма дотации.

До сих пор капитан уступал ведение переговоров своему отцу. Теперь он сам произнес:

— Сеньор, скажите откровенно: вы боитесь? А я считал вас мужественным человеком!

— Я не трус; я часто доказывал это и, вероятно, не раз еще докажу. Но есть разные вещи — рисковать своей жизнью ради себя, своих ближних или своего отечества или, соблазнившись деньгами, ставить свою жизнь на кон ради чьих-то чуждых тебе интересов. Я вовсе не боюсь выдавать себя за Латорре. Попади я в беду, мне хватило бы и мужества, и хитрости, чтобы спастись.

— Так что же за причина мешает вам пойти нам навстречу?

— Мне это дело не нравится в принципе. Я ненавижу ложь.

— Но есть же святая ложь!

— Это не более чем слова.

— Сеньор, вас очень трудно переубедить!

— Потому что я не хочу, чтобы меня переубеждали.

С этими словами я поднялся с места. Коммерсант схватил меня за руку и снова усадил, сказав:

— Не спешите, сеньор! В любом случае вы останетесь моим гостем, даже если надежды, что я возлагаю на вас, не оправдаются. Я, впрочем, не сомневаюсь, что нам все же удастся договориться. Быть может, вы не совсем хорошо представляете, каков будет размер нашей благодарности. Среди нас есть богатые, даже очень богатые люди, а преимущества, приносимые нам вашим сходством с Латорре, велики, и награда будет адекватной. Вы будете счастливы.

— Что вы называете счастьем?

— Будучи коммерсантом, я подразумеваю под счастьем, конечно, достижение крупной выгоды. Скажите мне прямо, какую сумму вы хотели бы получить за свои услуги?

— Вообще никакую, потому как я не в состоянии оказать вам подобную услугу.

— Надеюсь, что это не последнее ваше слово, ведь от него зависит ваше будущее.

— Я не меняю своих решений.

— И все-таки я попрошу вас еще раз подумать. Сегодня вечером у вас будет возможность узнать нас получше. А завтра утром я буду с нетерпением ждать вашего согласия.

Я хотел было возразить, но он опередил меня:

— Пожалуйста, не говорите пока ничего больше! Я вижу, что зажгли свечи. Гости вот-вот прибудут. Пойдемте в дом.

Почти стемнело. На дворе был октябрь, в Южной Америке это весенний месяц, сумерки в эту пору наступают довольно рано. В доме уже мерцали свечи. Начиналась так горячо ожидаемая тертулья. Отец с сыном направились в парадные комнаты, я же пошел к себе в каморку, чтобы не оказаться первым из гостей. Но вначале заглянул к пекарю по соседству и купил у него черный хлеб, который здесь едят бедняки. С хлебом я двинулся в конюшню, чтобы покормить свою лошадь.

Слуга был на месте. Он немало удивился, когда увидел, что я принес хлеб и, порезав его, отдал лошади. Для него мой поступок был чем-то совсем непривычным. Лошадь съела хлеб и в знак благодарности потерлась головой о мое плечо. Она, очевидно, впервые ощутила человеческую любовь. Когда я погладил ее, она радостно заржала. Я был убежден, что мне удастся приучить ее к себе.

Комната, которую я выбрал для себя, выходила окнами во двор. Это были два настоящих окна со стеклами — роскошь, которой бывают лишены путешественники. Из мебели тут стояли: кровать, стол и несколько стульев. На одном из стульев стояла широкая кастрюля с водой, а возле нее лежал изящный носовой платок белого цвета. Это были, так сказать, приборы для умывания. Для отдыха во время сиесты предназначался гамак, подвешенный к двум кольцам, вбитым в стену. На столе лежала картонная коробка с сигаретами. Хозяин предложил мне их, но сигареты не тронули меня. Настоящий курильщик, если он не южноамериканец, не станет и пробовать их. Ему нужен табак, а не бумага.

К своему удовольствию, я заметил на двери задвижку. Конечно, я не питал ни малейшего недоверия к обитателям дома, зато хорошо помнил о мнимом полицейском комиссаре, который, по всей вероятности, находился теперь в городке. Он обучался у Риксио и потому очень хорошо знал расположение комнат в здании. Может быть, ему вздумается нанести мне ночью визит. С помощью задвижки можно было избавить себя от этого визитера.

Я зажег свечу из воловьего сала, стоявшую на столе. Лишь только я стал проверять задвижку, как, обернувшись, увидел, что с улицы кто-то приник к окну, но тут же исчез, и так стремительно, что я не смог узнать его. Я был не уверен даже в том, мужчина это или женщина.

Один прыжок, и я очутился у окна. Оно разбухло, наверное, его давно уже не открывали; с большим трудом я распахнул створку, и когда выглянул во двор, то не увидел никого. Месяц еще не взошел.

Пустяки, подумал я. Наверное, кто-то из многочисленной челяди решил полюбопытствовать, чем занимается у себя в комнате этот иностранец. И все же я запер окно.

Вскоре за мной пришел кавалерийский капитан. Он ни словом не обмолвился о недавнем нашем разговоре и был, как и прежде, вежлив и любезен со мной. Безусловно, он разделял мнение своего отца и считал, что к утру я переменю свое решение.

В салоне собралось довольно много мужчин и дам. Взгляды, адресованные мне в момент моего появления, подсказывали, что речь обо мне уже шла. Меня представили, и я выслушал массу длинных и звучных титулов и имен, мгновение спустя позабытых. Испанец в одном напоминает араба. Он любит добавлять к собственному имени имена и былые звания своих предков. Слух иностранца приятно ласкают эти благозвучные речи, но если перевести их буквально, поэзия немедленно улетучится. Дон Гусиносальский-Печесажский, донна Мария Стружка-Кривлякина и тому подобные имена хорошо звучат лишь по-испански и остаются непонятны для вас.

Поверхностный наблюдатель с легкостью назвал бы это общество блестящим, но я, к сожалению, был более внимателен. В глаза мне бросились чрезмерный слой пудры на лицах, грубая матовая чернота накрашенных бровей и локонов. Я видел изящные ножки в крохотных туфельках, но на этих туфлях непременно разошелся какой-нибудь шовчик или лопнула подошва. Нежные дамские ручки с черными полосками под ногтями; шелестящие шелка с истрепавшимися тесемками, к тому же заметно измятые; фальшивые драгоценности в искусной оправе — подобно одежде и украшениям, все остальное в этом собрании также старалось обмануть ваши чувства. Я не нашел здесь ничего подлинного.

То же было и за столом. Фрукты покоились в дорогих вазах, но вазы были в трещинах и кое-где с отбитыми краями, впрочем, как и остальная посуда. Зато кушанья были хороши. Особенно мне понравилось традиционное в этих краях блюдо — асадо, удавшееся на славу.

Асадо — это жаркое, которое готовят на вертеле. Любимое кушанье гаучо — это asado con cuero[84], жаркое из несвежеванного мяса. Когда забивают корову или лошадь, то гаучо отрезает парное мясо вместе с кожей, насаживает его на вертел и водружает на огонь. Потом ждет, пока весь кусок не прожарится как следует. Все это время он то подносит мясо ко рту, то снова кладет его на огонь, так ловко орудуя острым длинным ножом у себя перед носом, что за нос становится боязно, ведь гаучо вгрызается в мясо, еще не успев отрезать кусок до конца.

С поданного нам асадо кожу уже сняли, однако от этого оно не стало менее аппетитным. Я поглядывал на дам, которые запросто пользовались руками вместо вилок, а зубами вместо ножей. Никто не обращал на это внимания. Наоборот, казалось, все исподволь советовали мне не рассиживаться за столом, как чопорная гувернантка, а чувствовать себя так же вольготно, как остальные гости.

Затем начались танцы. Этому я только обрадовался. Мне хотелось посидеть где-нибудь в углу одному да посмотреть. Но, увы, забиться в угол мне не удалось. Меня не отпустили. Я был и остался средоточием беседы, точнее, совершенно пустой болтовни. Со всех сторон ко мне обращались. Я должен был, я обязан был дать ответ на все возможные и невозможные вопросы. Я чувствовал себя как старый филин, окруженный стаей ворон и сорок, которых он не в силах прогнать. Между тем все были уверены, что я в восторге от оказанной мне любезности. Танцевали под звуки множества гитар. Играли на этих инструментах мастерски. Испанцы, кажется, родились гитаристами.

Итак, поговорили, поели, поплясали, что еще оставалось сделать?.. сыграть в карты. Вскоре все они, муженьки и женушки, уселись за карты. Я не стал участвовать в игре, что вызвало недоумение. Некоторое время я оставался зрителем, но когда дьявол, правящий игрой, постепенно выпустил свои когти и из уст, коим полагалось произносить исключительно одни любезности, стали доноситься проклятия, я тайком прокрался к выходу. Немецкий скат — это одно, южноамериканское фуэго — совершенно иное. Азарт уродует лица игрока, будь он и мужчиной, а уж тем более лицо женщины. Тертулья для меня таким образом закончилась, и я не могу сказать, что остался в восторге от нее.

В прихожей сидели пеоны и тоже играли в карты. Мое появление ничуть не смутило их.

Я не запирал свою комнату, чтобы в мое отсутствие слуги могли войти туда. Луна светила ярко и прямо в окно, поэтому другого освещения не требовалось. Я убедился, что окно по-прежнему было заперто. Но не заглянул под кровать. Я бы не преминул это сделать, но за мое здоровье так усердно пили, мне пришлось столько раз чокаться с гостями, что крепкое фабричное вино утомило меня, а натурального вина здесь не было. Я задвинул засов и, как только улегся, тотчас погрузился в глубокий сон.

Жизнь в прериях настолько натренировала все мои чувства, что они служили мне даже в глубоком забытье. На этот раз мне снилось, что я лежу в лесу и ко мне крадутся индейцы. Один из них подошел и замахнулся, собираясь заколоть меня. Я стал защищаться, вскочил — и проснулся и сел на кровати, причем, наверное, довольно резко.

Лунный свет по-прежнему заливал комнату, лишь возле двери было что-то темно. Мне показалось, что там стоит человек.

— Кто тут? — спросил я.

Не получив никакого ответа, но услышав тихий скрип, я спрыгнул с кровати и бросился к двери. Она была закрыта, и я подумал, что, скорее всего, мне показалось, что там кто-то есть. Я снова улегся и проспал до утра.

Когда я поднялся и, умывшись, хотел выйти из комнаты, то, к своему удивлению, заметил, что засов уже отодвинут.

Я был уверен, что вечером запер дверь и во время ночного пробуждения не открывал ее. Почему же она была открыта?

Я осматривал залитую светом комнату, но не увидел нигде ни следа, оставленного визитером. Из моей одежды и вещей, из содержимого моих карманов ничего не пропало. Оружие тоже было в полном порядке. На полу я заметил обрывок красной шелковой нитки, оставленной здесь словно после шитья.

Была ли эта нитка здесь вчера? Вполне возможно! Пожалуй, я все-таки отодвинул ночью засов, открыл дверь и выглянул наружу. Потом забыл ее запереть.

Я успокоился: ведь у меня ничего не пропало, и я направился в столовую, где вся семья уже сидела за шоколадом.

После завтрака дама удалилась, а оба мужчины возобновили вчерашний разговор. Они, казалось, были уверены, что я передумал, но им пришлось убедиться в обратном. Они прибегали к всевозможным доводам и возражениям, но не произвели на меня ни малейшего впечатления. Мне было совершенно безразлично, кто сегодня является президентом Восточного берега и кто будет им завтра или же через год, и мне вообще не приходило в голову ввязываться в авантюру ради чужих политических интересов.

Разочарование обоих было велико. Их лица помрачнели, а поведение стало сдержаннее.

— Ладно, раз вы так упорствуете, мы не смеем вас принуждать, — с трудом сдерживаясь, сказал напоследок старший Риксио. — Надеюсь, вы хотя бы сдержите уже данное вами слово и до поры до времени не передадите нашим врагам содержание нашей беседы?

— Я не скажу об этом вообще ни одному человеку.

— Сколько еще вы намерены пробыть в стране?

— Я пересеку ее и не собираюсь где-либо задерживаться. Вы лучше меня знакомы со здешними расстояниями и, стало быть, понимаете, что через несколько дней я покину пределы страны.

— Так будет лучше для вас. Ваше сходство с Латорре может причинить вам массу неприятностей. В ваших же собственных интересах нигде не останавливаться.

— Я последую вашему дружескому совету немедленно и отправлюсь в путь.

Под конец он говорил почти с ненавистью. Конечно, это меня раздосадовало. Поэтому я сразу повернулся к двери.

— Как хотите, сеньор, — крикнул он мне вдогонку. — Мы вовсе не подразумевали, что ваш отъезд необходим. Мой дом в вашем распоряжении, и можете оставаться здесь сколько вам заблагорассудится. Впрочем, уже решено, что мой сын поедет вместе с вами.

— Тогда я попрошу его поторопиться со сборами. Через полчаса я оставлю Сан-Хосе.

— Мне не удастся так скоро уехать, — пояснил офицер. — Я смогу отправиться в путь только после обеда.

Это была всего лишь отговорка. Я сказал, что не смогу столько ждать, и направился в конюшню. Потом я попрощался с семьей, которая так радушно приняла меня и так холодно проводила. Как водится, чаевых мне пришлось выложить больше, чем получить удовольствия.

На почтовой станции я нашел йербатеро, ожидавших меня. Монтесо сразу сообщил мне, едва я вошел:

— Сеньор, вы были правы: полицейский комиссар не поехал в Монтевидео. Вчера вечером он слонялся по двору, а когда увидел меня, то живо убрался отсюда. Он что-то замышлял.

— Нам надо быть осторожными. Куда мы сегодня поедем?

— В Пердидо, на станцию для дилижансов, она оборудована кое-какими удобствами.

— Мнимому полицейскому комиссару вы, естественно, сообщили наш маршрут?

— Да.

— Увы, теперь его не изменить.

— О нет, его можно изменить. Мы остановимся в другом месте.

— Гм! Неплохое предложение, но можно и возразить. Вы говорите, что Пердидо всего лишь станция, то есть отдельное, одиноко стоящее здание?

— Да, оно лежит посреди равнины. Оттуда хорошо видны все окрестности.

— Тем лучше. Мы знаем, что этот человек тоже прибудет туда, и как следует подготовимся к его появлению.

— Согласен. Когда отправляемся в путь, сеньор?

— Как можно скорее.

— Мы готовы, здесь нам делать нечего.

Лошади у йербатеро стояли уже оседланными. Через пять минут город, где я впервые побывал на южноамериканской тертулье, был позади.

Что касается местности, по которой мы ехали, то можно лишь повторить сказанное. Характер ее одинаков во всем Уругвае: пологие холмы вперемежку с ложбинами; узкие, глубоко врезанные в почву ручьи или речушки, устремленные к Рио-Негро; широкие открытые равнины и опять они же — короче говоря, однообразная картина в полном смысле этого слова.

Вскоре после полудня мы увидели перед собой довольно большое здание, почтовую станцию с трактиром и мелочной лавкой, стоявшую возле речки. А еще мы заметили всадника, который галопом мчался на запад; он удалялся от того самого дома, где мы хотели остановиться.

Войдя в него, я первым делом спросил о всаднике. Оказалось, он несколько часов просидел перед домом, а завидев нас, вскочил в седло и ускакал отсюда. Хозяин описал его. Это был, без сомнения, Матео, бывший ученик торговца. Мы выехали со станции и через час достигли Кучилья-Гранде, упомянутой уже горной цепи. Но и здесь горы были ненастоящими. На небольших холмах высились отдельные скалы, казавшиеся остатками распавшейся стены.

Когда мы пересекли эту горную гряду, перед нами опять открылась прежняя волнистая равнина, где луга чередовались порой с обширными полями чертополоха. Растения эти по высоте превышали рост человека. Они распространяются с необычайной скоростью и постепенно отнимают у жителей страны лучшие пастбища. Между ними прячется немало животных. Я слышал, что они служат убежищем даже для оленей и страусов, но никого из них увидеть не смог. Так все и продолжалось до самого вечера. Лошади моих спутников начали уставать. Пришлось пустить в ход плетки и шпоры. Но мой гнедой держался отлично.

Когда солнце уже клонилось к закату, мы добрались до цели. Станция располагалась на Рио-Пердидо и носила то же имя. Стены здания, где мы остановились, были сложены из утрамбованной земли и покрыты тростником. Старая служанка и двое пеонов были на месте. От них мы узнали, что хозяин уехал в Мерседес и вернется лишь завтра.

Станция находилась в очень уединенном месте, тем не менее нам предложили хорошую постель, а также неплохой и дешевый ужин.

Жизнь в диких местах делает людей неразговорчивыми. Из обоих пеонов каждое слово приходилось клещами вытягивать. Служанка была поболтливее. Я решил разузнать, не заезжал ли сюда пополудни некий всадник. Услышав вопрос, пеоны сразу вышли из комнаты. По их лицам я понял, что они ждали этого вопроса, но отвечать не хотели. Служанка осталась в комнате, но чувствовалось, что она очень недовольна. На мой вопрос она ответила отрицательно, но я интуитивно почувствовал, что она обманывает меня.

— Сеньорита, вы хотите обмануть кабальеро? — спросил я. — У вас же такое доброе, честное лицо. Не берите грех на душу, не лгите!

Я назвал ее сеньоритой, то есть барышней. Это была грубая лесть, потому что она была в возрасте, но сердце ее дрогнуло.

— Да, сеньор, вы выглядите как кабальеро, — сказала она, — но меня предупреждали, что ваш вид может обмануть.

— И кто же был этот доброхот?

— Всадник, о котором вы расспрашиваете.

— Жаль, что вы доверяете злодею больше, чем честному человеку.

— Боже мой! — вымолвила она смутившись. — Он тоже говорил, что он честный человек, а вы — злой. Нам он сказал также, что он инспектор уголовной полиции из Монтевидео.

— Почему он уехал?

— Он хотел раньше вас добраться до Мерседеса, чтобы там задержать вас, как только вы туда прибудете.

— Он сказал вам, почему охотится за мной?

— Да. Вы — мятежник и заговорщик, собираетесь ввергнуть нашу страну в несчастье.

— И вы ему, конечно, поверили. А сейчас, после того, как увидели меня, сеньорита, вы все еще верите в это?

— О, сеньор, вы вовсе не похожи на человека, который хочет кровь проливать.

— А вы неплохо разбираетесь в людях. Я мечтаю об одном — выспаться как следует.

— Полицейский велел мне не давать вам приюта.

— Но, сеньорита, вы ведь уже ослушались его. Обещали накормить нас…

— Да, — натянуто улыбнулась она, — но это потому, что вы назвали меня сеньоритой, а здесь никто так меня не называет, вы ведете себя, как… как… как… настоящий кабальеро.

— Значит, этот человек приказал вам устроить все так, чтобы мы спали под открытым небом?

— Да.

— Сеньорита, он вовсе не полицейский комиссар, а наглый мошенник. Нам, именно нам, следовало бы распорядиться его задержать, а не ему хлопотать о нашем аресте. Неужели вы хотите стать сообщницей этого человека?

— Нет, вовсе не хочу. Если он таков, как вы говорите, сеньор, ему у нас делать нечего. Мы ведь шуток не понимаем. А вам я верю. Поэтому пойду приготовлю вам ужин.

Стоял чудный вечер. Не ощущалось ни дуновения ветерка. Йербатеро заявили, что в такую погоду им и в голову не придет спать дома. Я предостерег их, но напрасно. Когда мы поели, причем очень славно, мои спутники завернулись в одеяла и улеглись под соломенным навесом, который был для чего-то сооружен на четырех сваях по соседству с домом. Лошадей они поставили пастись.

Свою гнедую я отвел в кораль, окруженный сплошной высокой оградой из колючих кактусов. Служанка оказала мне особое внимание и вместе с лошадью закрыла в корале собаку. Она заверила, что, если посторонний подкрадется к лошади, собака поднимет ужасный шум.

Тростниковая крыша дома была довольно гладкой. Оказалось, что часть ее так крепко подперта снизу, что на ней можно стоять. Именно туда вела узкая лестница, проходившая мимо двери в мою комнату. На крышу поднимались, чтобы как можно раньше заметить приезжих или чтобы оглядеть стада.

Сегодняшняя поездка меня не утомила. Поэтому я прогулялся немного по берегу реки. В кустарнике мелькали огоньки светляков; перед глазами бесшумно проносились крупные ночные бабочки; доносились ароматы невидимых цветов; воздух был таким благоуханным, так освежал, а высоко над головой горели южные звезды. Постепенно мной овладело то настроение, о котором поэты скажут: «настала пора мечтаний», а люди недалекие ляпнут: «слегка развезло». Наконец я повернулся и пошел к дому, где отсутствовал, пожалуй, пару часов.

Я тихо вошел под соломенный навес, где лежали мои спутники. Если они еще не заснули, то непременно заметили бы меня. Теперь луна освещала дом с другой стороны, и тень от дома падала на навес. Поэтому под ним было довольно темно. И все же, когда я подошел ближе, мне показалось, что я вижу чей-то силуэт; так и было: едва я приблизился, человек, пожелавший остаться незамеченным, шмыгнул под крышу и пропал за домом. Я бросился за ним.

Завернул за угол. Никого… Открытый, хорошо освещенный луной участок равнины примерно в сотню шагов шириной был пуст, с одной стороны его высился дом, с другой раскинулись густые заросли чертополоха. С того момента, как я заметил странную фигуру, и до этой минуты никто не успел бы пробежать это расстояние и скрыться. Возможно, беглец завернул за другой угол дома. Я бросился туда, но там ничего не увидел. Я два раза обежал все здание, но не заметил никаких следов. Тогда я вернулся под навес.

Йербатеро крепко спали. Монтесо лежал чуть в стороне от других, слышались только его громкие вздохи. Стоит ли его будить? Нет, наверное, мне померещилось. Ружья лежали рядом со спящими. Вор, пожалуй, схватился бы первым делом за них. Раз они были на месте, значит, никто сюда не приходил. Итак, я опять тихо удалился и направился в дом; дверь до сих пор была не заперта, теперь я закрыл ее за собой.

Я уже хотел было пройти к себе в комнату и раздеться, как вдруг мне пришла в голову мысль подняться-таки для начала на крышу и осмотреть окрестности. Я взял с собой подзорную трубу.

На крыше я лег и огляделся. Ничего, совсем ничего подозрительного.

Тогда я приложил к глазу подзорную трубу. Картина была нечеткой. Тем не менее мне показалось, что слева возле зарослей чертополоха кто-то есть. Я выдвинул подзорную трубу еще дальше, и верно: там стояла лошадь. У нашего хозяина все животные находились в корале, а лошади йербатеро паслись с другой стороны дома. Значит, лошадь, которую я увидел, принадлежала чужаку.

Я спустился с крыши и вышел из дома, чтобы взглянуть на нее. Это была лошадь Матео, но никого рядом не было. Я вскочил на лошадь и отогнал ее к небольшой излучине реки, где снова спрыгнул на землю и привязал поводья к кусту.

Матео хотелось, чтобы мы спали под открытым небом, и я уже однажды спугнул его, когда он пробирался к моим спутникам. Теперь он, конечно, опять очутился там. Поэтому я незаметно подкрался к дому и заглянул за угол. Да, возле Монтесо стоял кто-то, причем на коленях. Я бросился к ним. Увидев меня, незнакомец опрометью бросился прочь.

— Вор, вор! Вставайте, просыпайтесь! — закричал я на бегу.

Он устремился к зарослям, обежал их, но, увидев, что лошади нет, в ужасе остановился, всего на несколько мгновений, но для меня этого было достаточно. Я догнал его и схватил за шиворот. Он выхватил нож из-за пояса, я ударил его по руке, и нож вылетел на землю. Раздались голоса моих спутников.

— Сюда! — крикнул я им, прижав молодчика коленом к земле и держа его за руки.

— Что такое? Что случилось? Вор? Кто это? — спрашивали они, перебивая друг друга.

— Это полицейский инспектор, — ответил я. — Он находился у вас под навесом и собирался обокрасть Монтесо.

— Меня? — сказал йербатеро. — Это ему даром не пройдет. Это что, действительно он?

И он нагнулся, чтобы заглянуть этому парню в лицо.

— Да, в самом деле он. Отберите у него нож и ружье и отведите в дом.

Обитатели дома слышали наши крики. Они немало удивились, когда мы привели полицейского. До сих пор тот не проронил ни звука, глядя на нас с очень упрямым видом и издевательски ухмыляясь. Он спокойно выслушал рассказ о том, как я заметил его в первый раз, как завладел его лошадью, как схватил его самого.

— Значит, вор! — молвил Монтесо. — Это обойдется ему в сотню ударов ремнями. Парень, что тебя надоумило обворовать меня?

— Заткнитесь! — вдруг возвысил голос Матео. — Кто смеет называть меня вором?

— Замолчите! — ответил я ему. — Я вас сразу раскусил. Что вы хотели украсть?

— Докажите сначала, что я вообще хотел украсть!

— Доказательств можно найти сколько угодно. Сейчас сеньоры посмотрят, чего у них не хватает.

— Да, пусть они поищут.

Йербатеро высыпали все из карманов. Все было на месте, ничего не пропало. Они вышли, чтобы проверить седельные сумки, а вернувшись, сообщили, что и там все в порядке.

— Ну что, вы по-прежнему будете настаивать, что я вор? — ликующе спросил Матео.

— Я просто помешал вам забрать вещи, которые вы присмотрели, — ответил я.

— Глупость! Что можно стащить у йербатеро?!

— Но что же вы тогда искали у них?

— Это, пожалуй, вам лучше знать! Вы же такой умный, такой рассудительный! Но, видно, у вас все же не хватает мозгов.

— Эй, сеньор, повежливей! А то познакомитесь с моим кулаком. Рассказывайте, что вам здесь было нужно?

Он опустился на стул, и осклабившись, смерил меня презрительным взглядом, а затем сказал:

— Ну ладно, расскажу вам. Но любой другой на моем месте посчитал бы это ненужным. Вы же знаете, кто я. Я — полицейский инспектор.

— Не верю этому!

— Верите вы или нет, мне глубоко безразлично.

— Докажите это!

— Я предъявлю документы лишь представителям власти, а не вам.

— Тогда оставьте нас в покое!

— Не получится! — улыбнулся он. — Потому что вы вызвали подозрение у властей, и я получил предписание присоединиться к вам и проследить, куда и с какой целью вы направляетесь.

— Ну и ну! Вы следите за мной, пытаетесь уличить меня в каком-то проступке, пожалуй, даже в преступлении и при этом выдаете себя за чиновника уголовной полиции! Мне придется вас отпустить, но если вы мне еще раз перебежите дорогу, я передам вас полиции.

— Она будет счастлива признать во мне одного из своих старших чиновников. Днем вы прогнали меня, я не смог ехать вместе с вами, поэтому стал следить за вами тайком и, когда увидел лежавших во дворе людей, решил убедиться, что вы — это вы. Если по этому поводу вы собираетесь заявить в полицию, то я ничего не имею против. А сейчас попрошу вас отдать мою лошадь. Мне надо ехать!

Я указал ему, где она привязана, и посоветовал:

— Сматывайтесь-ка поскорее отсюда! А то как бы я не передумал!

— Ладно, но когда вы попадете ко мне в руки, то улизнуть вам не удастся. Клянусь!

— Вон отсюда! — заорал я на него.

Он схватил со стола пояс со всем его содержимым и ринулся прочь. Мы пошли за ним следом. Мы видели, как он подобрал нож, а потом зашагал к реке. Через несколько минут мы увидели, как он уносился на лошади вдаль.

— Сеньор, — промолвил Монтесо, — а он ведь, пожалуй, действительно полицейский. Так уверенно держится!

— Не уверенно, а нагло!

— Почему вы тогда его отпустили?

— А что мне было делать?

— Вот что. Если вы и впрямь уверены, что он вовсе не тот, за кого себя выдает, значит, он хотел обокрасть нас. Тогда ему надо было задать хорошую трепку, чтобы он больше не возвращался.

— Какой нам прок колотить его! Совсем никакой! Теперь я и сам думаю, что он не собирался ничего красть. Когда я подошел, он уже сделал все, что ему было нужно. Он готов был уйти от вас еще до того, как заметил меня. Значит, не в воровстве дело.

— А что же тогда ему нужно было от нас?

— Я сам хотел бы это узнать. Он был рядом с вами, — заметил я Монтесо, — значит, замышлял что-то против вас, а не против ваших товарищей. У вас в самом деле ничего не пропало? Ружье ваше в порядке?

— Все у меня на месте, ружье никто не трогал. Черт его знает, что он у меня искал.

— Я подумаю. Что-то ведь ему надо было.

— Да, подумайте лучше вы, сеньор, у меня это не очень получается. Как, по-вашему, можно идти спать? Он нас больше не побеспокоит?

— Вряд ли. Мы увидим его не раньше, чем он приготовит для нас какую-нибудь ловушку.

Я направился в свою комнату, но мне не спалось. Я размышлял долго, но так и не смог догадаться, что же этому человеку было нужно от Монтесо. Я обдумывал каждое слово, сказанное им; я вспоминал каждую его гримасу; я сопоставлял и сопоставлял… Все напрасно!

Наконец я все же заснул, но то и дело просыпался. Уже день заглянул в окна, когда я поднялся с постели, йербатеро все еще спали у себя под соломенным навесом. Я пошел к ним, обследовал землю, траву, все окрестности дома и не нашел ничего, совсем ничего интересного. На душе из-за этого было так неприятно, что и не описать. Всего неопределенного и неизвестного непременно боишься.

Я разбудил своих спутников. Мы заплатили по счету и двинулись в путь. Зрелище, открывшееся нам, ничем не отличалось от увиденного накануне и позавчера. Мы следовали по колеям, проложенным дилижансами. Вокруг было пустынно. Мы миновали лишь несколько ранчо, но нигде не смогли ничего разузнать о Матео.

К полудню местность оживилась. Все чаще нам попадались эстансии и ранчо, встречались и люди. Мы приближались к городу Мерседесу, но, не доезжая до него, повернули направо, на север, где жили родственники Монтесо. Река Рио-Негро осталась по левую руку от нас. Иногда мы подбирались к ней так близко, что видели сверкающую поверхность воды. Город Мерседес, расположенный на берегу Рио-Негро, ведет оживленную торговлю с внутренними районами страны, и по реке шло оживленное движение грузовых пароходов.

Родственники Монтесо жили в четырех часах езды от Мерседеса. Однако время теперь тянулось не так медленно, как прежде, ведь пейзаж в окрестностях реки выгодно отличался от однообразной равнины; интересно было наблюдать и за обитателями этих мест.

Порой на нашем пути появлялись даже небольшие перелески, что в этих краях редкость; к своей радости, я увидел целый выводок нанду, южноамериканских страусов. Мы как раз пересекали заросли кустарника и готовы были снова выбраться в степь. Птицы паслись неподалеку и, напуганные нашим приближением, стремительно пустились наутек. На меня это произвело особое действие: я принялся от души хохотать, так что из глаз брызнули слезы. Для йербатеро вид этих птиц был привычен, тем не менее я и их заразил своей веселостью.

Лишь угрюмый ворчун не разразится смехом, увидев стайку удирающих нанду. Они презабавно покачиваются и переваливаются с боку на бок, курьезно закидывают ноги; эту смешную картину довершают осанка птиц и их манера вертеть шеей.

На берегах Ла-Платы американского страуса называют авеструсом. Эту громадную птицу редко увидишь одну. Рядом с самцом всегда пять или шесть самок; часто можно встретить стаи, насчитывающие до двадцати особей. Их редко отстреливают, обычно загоняют на лошадях и ловят с помощью лассо. Местные жители утверждают, что мясо этих страусиных очень вкусное. Если это так, то нанду выгодно отличается от своих африканских сородичей. Мясо молодых птиц, разумеется, неплохое, а вот у птиц постарше оно жесткое.

Перья используют для разных украшений, особенно часто из них изготавливают веера; впрочем, ценность перьев нанду гораздо ниже, чем перьев африканского страуса.

Интерес вызывают огромные яйца нанду. Самки, входящие в одну и ту же стаю, откладывают их в общее гнездо. Ошибочно считалось, что достаточно яйцам полежать на солнце, чтобы само собой вывелись птенцы; нет, птицы высиживают их. Гнездо у нанду очень простое, оно состоит лишь из вырытой в земле лунки.

Люди усердно выискивают эти яйца, ведь они необычайно вкусны и питательны; от тортильи[85] из страусиных яиц не откажется ни один гурман. Говорят, правда, что яйца фазанов нежнее на вкус. Я не спорю.

Солнце клонилось к горизонту, когда мы миновали стадо пасущихся коров. Монтесо указал на выжженные тавра и заметил:

— Это клеймо моего родственника. Мы находимся на его земле.

Человек этот был, видимо, невероятно богат, мы проезжали мимо других стад коров, лошадей, овец, и все эти тысячи животных были помечены тем же самым клеймом. Пастбища и стада отделяли друг от друга изгороди из агавы, тянувшиеся, как показалось мне, на многие мили. По этим угодьям на резвых конях проносились гаучо, сгоняя животных в кучу или же разнимая бодающихся быков.

Тем временем на севере показались верхушки деревьев. Сверкнули белые стены, маня нас к себе. Перед нами была эстансия, раскинувшаяся в тени высоких дубов, тополей и плакучих ив. Особенно красивы и величественны были ивы. Любой пейзажист пришел бы в восторг, увидев такие деревья.

Эстансия включала несколько строений, объединенных наподобие замка. Сперва мы въехали на просторный двор, с трех сторон обнесенный высокими стенами. В передней стене помещались ворота. С четвертой стороны двор ограждало длинное двухэтажное здание. Это был господский дом.

Двор содержался в большой чистоте, что в этих краях редкость. Здесь стояли многочисленные громоздкие телеги, запряженные волами. Вокруг резвилось несколько жеребят. Слуги занимались различной работой. Мы пересекли двор и остановились возле двери, что вела в дом.

Слуги посмотрели на нас, изумленно переглянулись, а затем поспешили навстречу, чтобы приветствовать нас. Их вежливость удивила меня. Они почти благоговейно кланялись Монтесо, стоявшему перед ними босиком и в лохмотьях и расспрашивавшему их:

— Сеньор дома?

— Нет, — ответил один из пеонов. — Он поехал во Фрай-Бентос из-за того последнего стада, что мы туда отправили.

— А сеньора?

— Дома с сеньоритой.

— Доложи обо мне!

Пеон направился в дом. Монтесо приказал остальным:

— Пусть наши лошади пасутся, а вот за этой гнедой нужен особый присмотр. Она пусть ни в чем недостатка не знает!

Прозвучало это так, словно он тут командовал. Его спутники разошлись в разные стороны. Меня же он повел в дом. Мы поднялись по лестнице, устланной широким ковром. Дверь наверху открыл пеон, посланный Монтесо в дом. Мы вошли и оказались перед двумя дамами, наверняка матерью и дочерью. Монтесо от всего сердца приветствовал обеих, даму он поцеловал в руку, а девушку в щечку, как принято лишь среди родственников. К своему изумлению, я услышал, что она назвала его дядей. Итак, он приходился братом хозяину эстансии, а тот, судя по всему, был одним из самых богатых людей в стране.

Монтесо представил меня, затем повел меня в комнату, которую мне предстояло занять. Как же я был поражен, увидев это жилье, состоявшее из прихожей, жилой комнаты, спальни и ванной. Обставлены они были с поистине аристократическим вкусом. Йербатеро весело улыбнулся, заметив мое удивление.

— Нравится ли вам здесь, сеньор? — спросил он.

— Что за вопрос! Да это настоящий дворец!

— Дворец? Что вы! Обычная эстансия сборщика чая.

— Эстансия сборщика чая! Сеньор, у меня возникли подозрения, которые…

— Которые, может быть, и верны, — признался он. — Я, как и мой брат, — бедные сборщики чая. Мы были людьми честными, работящими и бережливыми. Нам посчастливилось, и мой брат женился на богатой девушке. Мы купили эту эстансию. Он управлял хозяйством, а я стал его компаньоном. Под влиянием жены он превратился в элегантного кабальеро, но мне больше нравятся глушь, пампа, сельва, и этой своей любви я остался верен. Каждый год в течение восьми или десяти месяцев я собираю чай, но en gros[86], сеньор, потом всегда приезжаю отдохнуть на эту эстансию. Все, кого я приглашаю с собой, считаются членами нашей семьи. Значит, держитесь так, словно вы родились здесь и такой же хозяин тут, как и я. Сколько вам потребуется времени, чтобы стряхнуть дорожную пыль?

— Через полчаса я в вашем распоряжении.

— Тогда я зайду за вами потом. Раз я дома, мне надо переодеться. Привычное вам облачение я надеваю, лишь когда разъезжаю по стране. Надо мной смеются, порой меня даже бранят, но в роли бедного йербатеро я чувствую себя лучше всего.

Он вышел. Воистину он оригинал. Только теперь мне стало понятно, почему за ужином в Монтевидео мы пользовались серебряными приборами и распивали шампанское. Кто бы подумал такое, видя, как я прошу его принять смехотворные для такого богача две сотни талеров!

Конечно, я воспользовался ванной. Переменить одежду я не мог. Когда я вернулся в комнату, то обнаружил роскошный курительный прибор, незаметно поставленный для меня возле бархатной козетки[87]. Там был настоящий кубинский табак, и я тотчас взялся за дело. В это время постучали, и в проеме распахнутой двери возникло смеющееся лицо Монтесо, затем показался и он сам. Теперь он, конечно, выглядел совсем по-другому. На нем был салонный костюм из тончайшей черной ткани, белый жилет и лакированные туфли. Из кармана, где лежали часы, свешивалась цепочка с большим брелоком. Монтесо тоже принял ванну и, по здешней моде, подстриг свою окладистую бороду.

— Ну, как вам теперь нравится ваш знакомец йербатеро? — спросил он.

— Очень приятный кабальеро!

— Вы находите? Но меня это стесняет. Завтра утром, когда я буду показывать вам наши стада, вы опять увидите меня прежнего. А теперь я забираю вас с собой. Мы пообедаем в саду.

Вслед за ним я спустился по лестнице, прошел по широкому, с высоким потолком коридору, по внутреннему дворику и очутился в саду. Это был цветник, какого я не ожидал здесь встретить. Смеркалось, и потому я не смог его как следует осмотреть, но благоуханье цветов обволакивало нас, а верхушки деревьев тихо шелестели над нами свою песню.

Обед проходил в большой крытой беседке, освещенной висячей лампой. Стол, казалось, вот-вот обломится под грузом яств, водруженных на него. Жаркое весом не менее пятнадцати фунтов соблазняло нас своим чудесным ароматом. Из серебряных ведерок со льдом выглядывали золотистые горлышки бутылок. Но милее всего мне была та искренняя доброта, с которой нас принимали обе дамы.

Йербатеро очень хорошо меня отрекомендовал. Тем не менее уважение, выказанное мне, вовсе не походило на то шумное и назойливое подобострастие, с которым меня встречали вчера в Сан-Хосе. Здесь, у этих добрых людей, я чувствовал себя по-настоящему легко.

Из угла сада доносились громкие радостные голоса и звонкие удары стаканов.

— Слышите? — сказал Монтесо. — Это мои йербатеро. Как у меня дела идут, так и у них; если я голодаю, то и они щелкают зубами. Отличные ребята, на них можно положиться! Вы тоже их скоро узнаете.

Мы рассказали обо всем: и о том, как познакомились, и о том, что пережили до сегодняшнего дня. Вошел один из пеонов и сообщил, что прибыл незнакомый господин, лейтенант кавалерии. Он хотел бы поговорить с сеньорой, поскольку самого хозяина нет дома. Госпожа позволила незнакомцу войти.

Когда он вошел, мы узнали, что он получил задание закупить определенное количество лошадей. Он захватил с собой деньги, чтобы тотчас оплатить покупку, что было весьма кстати. К сожалению, он узнал, что сеньора Монтесо нет дома, и его искренне огорчало, что придется уехать, не выполнив поручения.

— Завтра утром мой муж наверняка вернется, пусть даже после обеда, — пояснила она. — Сеньор, если вам разрешено задержаться до завтрашнего дня, я буду только рада принять вас у себя.

— Гм! — задумчиво ответил он. — Времени у меня хватит, но так и так утро пропадет.

— Ну, в таком случае, — вмешался Монтесо, — с утра я буду в вашем распоряжении. Я — брат хозяина и одновременно его компаньон, поэтому имею право заключать сделки от его имени.

— Раз так, то утром я, разумеется, приеду к вам.

— Приедете? Позвольте? Вы останетесь у нас!

— Это невозможно, сеньор. Я не смею вас обременять; это мне в наказание за то, что так поздно приехал.

— Ба! Мы вас не отпустим, сеньор. Или, может быть, вы считаете обитателей эстансии Дель-Йербатеро неспособными на такую бесцеремонность.

— Нет, конечно, нет. Но я не могу принять ваше любезное приглашение, потому что я не один, со мной пятеро моих кавалеристов, которые понадобятся мне, если сделка состоится.

— Пустяки, на эстансии может разместиться гораздо больше народу, и это вовсе нас не стеснит. Разрешите, я займусь этим!

Он вышел, а лейтенанту пришлось сесть за стол и разделить с нами трапезу. Он старался держаться учтиво. И все же он мне не нравился. В чем была причина, я и сам не знал. Он был старше, гораздо старше, чем подобает лейтенанту; пожалуй, ему перевалило за сорок. Но причина моей антипатии была все же не в этом. Все его лицо, вплоть до самых щек, заросло окладистой бородой, густые брови срослись на переносице. Взгляд был колючим, как он ни старался его смягчить. Его форма напоминала мундир зуава[88] и изготовлена была из грубых тканей. Мне казалось, что незнакомец был не похож на офицера, хотя, может быть, только потому, что я не знал здешнюю жизнь и все измерял мерками строгой, так называемой «молодцеватой» выправки немецких офицеров.

Однако он произвел похожее впечатление и на остальных. Беседа застопорилась. Хотя лейтенант изо всех сил старался понравиться нам, это у него не получалось. Внезапно нас охватила какая-то скованность.

Свои слова он адресовал в основном мне. Казалось, именно я интересовал его больше всего. Он расспрашивал о моей родине, о тамошней обстановке, и его вопросы были глупы. Человек этот был в высшей степени невеждой. Но если я обращался к нему с назидательной репликой, то он, сверкнув своими темными глазами, так поглядывал на меня, словно я совершил смертный грех. Вовсе не удивительно, что беседа в конце концов увяла. Да и вся атмосфера радости, царившая этим вечером, померкла из-за нашего гостя.

Он, пожалуй, почувствовал это, ибо поднялся и попросил разрешения удалиться, сославшись на то, что очень утомлен. Казалось, он вообще не понимал, какую бестактность допускает. Но был наказан за нее: сеньора лишь холодно кивнула ему на прощание, а Монтесо позвонил пеону и приказал ему отвести лейтенанта в его комнату.

Когда он ушел, все облегченно вздохнули. Однако лишь после некоторой паузы йербатеро спросил меня:

— Ну, сеньор, как вам нравится наша кавалерия?

— Этот лейтенант — типичный ее представитель?

— Слава Богу, нет. Я не понимаю, как подобного человека можно направить для покупки новых лошадей. У меня нет желания торговаться с ним. Скорее всего, я заломлю такую цену, что он сразу же уедет отсюда.

— Тебе надо было бы сделать это до того, как он уселся за стол, — улыбнулась дама. — Давайте забудем это недоразумение и снова станем веселы как прежде.

Так мы и сделали. Мы просидели до полуночи, признавшись напоследок друг другу, что нам давно не выпадало такого чудного вечера. Монтесо взял обеих дам за руки, а я подал руку сеньоре, и мы еще с четверть часа гуляли в саду. Затем йербатеро отвел меня в мою комнату.

Утром я услышал, что в саду снова собираются пить шоколад, и спустился туда. Вероятно, я пробудился раньше всех и потому никого не застал в беседке, хотя на столе уже стояла посуда. Тогда я прошелся в самый конец сада. Там виднелось несколько ступенек, которые вели в небольшую беседку, расположенную на уровне верхнего края стены, что огораживала сад. Оттуда можно было выглянуть за ограду, посмотреть на раскинувшиеся вокруг пастбища и бродившие по ним стада. Я поднялся по ступеням, уселся наверху и окинул взором совершенно неромантический пейзаж. Я провел там всего две или три минуты, как вдруг услышал шаги в саду, они приближались к моему убежищу. Беседка густо заросла зеленью, поэтому меня не было видно; я же, выглянув в просветы между листвой, увидел двух грязных, бородатых парней, стоявших неподалеку и очень оживленно беседовавших между собой. Они были одеты в красные чирипы и пончо в красную и синюю полоску, на головах у них виднелись красные шапки, а на ногах — сапоги без подметок, но с крупными колесиками на шпорах.

Конечно же, это были двое из тех пятерых кавалеристов, что приехали вместе с лейтенантом. Мне не слышно было, о чем они говорили, поскольку они переговаривались вполголоса. Они не спеша подошли к моему убежищу и стали подниматься по ступенькам. В пылу беседы они на несколько мгновений остановились. Я уже мог расслышать слова одного из них:

— Да робеть-то зачем, мы ведь ничуть не рискуем.

— Я знаю это не хуже тебя, мне даже в голову не приходит бояться. Я только одно хотел сказать: что дело потруднее, чем мы думали.

— Все из-за этой перемены, случившейся с йербатеро?

— Да. Кто бы мог предположить, что он брат и компаньон хозяина эстансии! Потому все меняется. Покупка лошадей…

Он испуганно замер: в этот момент они вошли в беседку и увидели меня. Их загорелые обветренные лица стали еще темнее, потому что они покраснели.

— Простите! — выдавил один из них. — Мы не знали, что здесь кто-то есть, сеньор.

Я ответил им резким взглядом, это еще больше их смутило, они повернулись и пошли.

— Черт возьми! — снова услышал я. — Кто мог предположить, что этот…

Дальше я не мог ничего разобрать, поскольку они очень быстро удалились. То, что я услышал, заставило меня серьезно призадуматься. Они не сказали, собственно, ничего настораживающего; но тревога у меня все-таки появилась. Было такое ощущение, словно нам или, по крайней мере, мне грозит какая-то опасность.

Я подождал еще немного, а потом снова спустился в сад. По пути я наткнулся на Монтесо и поведал ему о небольшой интермедии[89], слово в слово повторив услышанное.

— Это встревожило вас? — спросил он.

— Конечно, сеньор, согласитесь, что это очень странно!

— Да? Я не нахожу.

— Но они говорили о риске!

— Покупка лошадей всегда связана с риском.

— Но они ведь считают, что дело осложнилось из-за того, что вы совладелец эстансии.

— Это потому, наверное, что они думают, что я, как опытный йербатеро, назначу более высокую цену, чем мой брат.

— А я считаю, что их слова надо истолковать совершенно иначе. Не мог ли мнимый комиссар опять приложить руку к этому?

— Хотел бы я знать как! Однако вы все видите в черном цвете. Стоило пробудиться вашей недоверчивости, как ничто, кажется, не может ее успокоить. Теперь в самых простых вещах вам мерещится опасность. Ваши подозрения необоснованны. Поверьте мне! Вот идет моя невестка с дочерью и офицером. Я прошу вас, не смущайте их простые души своими подозрениями!

Монтесо был одет не так, как накануне вечером. Мы хотели совершить прогулку верхом, и потому он выбрал свой старый костюм. Разве что сапоги служили намеком на то, что он хозяин эстансии.

Поскольку никто из нас не выказывал симпатии к офицеру, то завтрак прошел почти молча. Единственный короткий разговор свелся к напоминанию, что Монтесо сейчас покажет покупателю табуны, а я буду сопровождать его.

Лицо лейтенанта нравилось мне сегодня еще меньше вчерашнего. Прежде чем мы тронулись в путь, я зашел в свою комнату. Я не хотел встречать опасность безоружным. Ружье я, конечно, не мог взять с собой. Нож или, точнее, два ножа были у меня за поясом. Они не бросались в глаза, в этой стране каждый непременно носит с собой нож. К ножам я добавил оба своих револьвера, но их я решил припрятать. Я поднял голенища сапог и, дважды скатав их, сунул в отвороты по пистолету, там они лежали теперь, как в тайнике. Потом я спустился на наружный двор, где наготове стояли лошади.

Кавалеристы уже сидели верхом. В этом не было ничего странного, поскольку им приходилось сопровождать своего офицера. Но одного из них не было видно. К сожалению, этому важному обстоятельству я не придал тогда никакого значения. Позже выяснилось, что этого человека выслали вперед, чтобы подготовить сеть, в которую мы должны были попасть.

Мы тронулись в путь. Впереди ехали Монтесо, лейтенант и я, позади нас солдаты. Теперь я получил повод удивиться: сколькими же стадами владели оба брата! Частью стада находились на больших выгонах, отделенных друг от друга изгородями, частью резвились на открытых просторах под присмотром гаучо и пеонов.

Офицер объяснил, что выберет животных, лишь осмотрев все табуны. Итак, мы ехали от одного пастбища к другому, все больше удаляясь от эстансии. Я был начеку. Монтесо заметил это и, улучив момент, когда его слова не могли услышать другие, задержал свою лошадь рядом с моей и спросил:

— Вы все еще встревожены, сеньор?

— Да.

— Солдаты ничем нам не смогут навредить, даже если на самом деле замышляют что-то недоброе. Достаточно мне свистнуть, и все мои гаучо ринутся ко мне на помощь!

— Это единственное, что меня успокаивает.

— Так отбросьте свой страх!

— Страх? Вот еще!

К нам подъехал лейтенант. Монтесо сказал нам, что мы достигли загона, где находились лучшие, самые норовистые из его лошадей. Изгородь здесь была плотнее и выше, чем где-либо. Вход сюда прикрывали крепкие деревянные ворота; их пришлось отодвинуть, чтобы попасть внутрь.

Тут мы увидели лошадей, еще не объезженных, ни у одной не было отметин от шпор. Среди них были отличные экземпляры; и все же ни одну из этих лошадей я бы не променял на свою гнедую. Вообще, я заметил, что лейтенант уделял моей лошади особое внимание, что было мне неприятно. Он заявил, что не может здесь ничего купить, потому что лошади слишком дикие и не годятся для эскадрона. Итак, мы покинули и это пастбище, лежавшее, пожалуй, в часе езды от эстансии. Несколько гаучо проводили нас к выходу. Мы выехали на открытое место и поскакали вдоль изгороди из кактусов, направляясь к последнему табуну. Нам надо было обогнуть угол изгороди. Едва мы намеревались это сделать, как я увидел кавалериста, приближавшегося к нам с другой стороны.

— Стой! — крикнул я. — На месте!

Но тут лейтенант так хлестнул мою лошадь плеткой, что та вырвалась вперед на несколько корпусов. Прежде чем я смог ее остановить, нас окружило никак не меньше полусотни всадников, ринувшихся из-за изгороди. Все они были в той же самой, описанной мной форме или, вернее, одежде, какую носили спутники лейтенанта. Дерзкие оборванцы, которых можно было принять скорее за разбойников, чем за солдат.

Они поджидали нас за оградой из кактусов. Солдат, чье отсутствие я заметил, уехал, чтобы известить их, когда мы прибудем, теперь это было ясно.

Они обступили нас, вплотную наши лошади едва могли двигаться. Поэтому я крикнул:

— Что это значит? Назад!

— Вы у нас в плену! — ответил их главарь.

— Почему?

— Вы узнаете об этом.

— Тогда хоть расступитесь, чтобы можно было разговаривать! Посторонитесь!

Я поднял лошадь на дыбы и пятками ударил ее по бокам. Животное взвилось вверх, и я резко развернул его вполоборота. Затем, опустившись на передние ноги, лошадь быстро лягнула задними, освобождая мне путь, ведь всадники, стоявшие рядом со мной, расступились.

— Эй! — крикнул им главарь. — Перекройте ему дорогу! Вперед галопом!

Это было очень умно с его стороны. Его отряд мгновенно пришел в движение и увлек нас с собой. Мы помчались галопом, и мне, оказавшемуся в самой гуще этой плотной толпы, было уже не выбраться оттуда. Я едва улучил время, чтобы глянуть на Монтесо. Тот был настолько поражен, что даже забыл кинуть клич своим гаучо. Впрочем, и это бы ничего не изменило. Все равно перевес был бы на их стороне.

Отряд стремительно летел вперед. Как ни пытался я остановиться или выбраться из этой лавы, все было напрасно. Я слышал брань и проклятия, исторгаемые Монтесо. Никто не отвечал ему. Я, наоборот, не говорил ни слова; наконец я перестал противиться происходившему и спокойно помчался вместе со всеми. Мы уносились все дальше и дальше, избегая приближаться к поселениям. Лишь одинокие гаучо или пеоны, застигнутые где-нибудь в поле возле лошадей, окидывали нас удивленными взорами.

Так прошло полчаса. С лошадей струился пот. Теперь они бежали рысью; нас по-прежнему окружали плотным кольцом. Я повнимательнее пригляделся к кавалеристам. Формы как таковой у них все-таки не было, правда, все они носили пончо и чирипы кричащих расцветок, но, если не считать двух этих предметов одежды, каждый был экипирован на свой лад. У некоторых имелось огнестрельное оружие, другие располагали лишь пиками. Кроме того, у всех, без исключения, были лассо и болас. Даже если принять во внимание обстановку, царившую в стране, где я находился, то все равно этих людей, скорее, следовало бы счесть сбродом авантюристов, нежели регулярным кавалерийским отрядом. Главарь их был облачен в весьма причудливый, кричащий костюм; у него не было никаких знаков отличия. Он выглядел прямо как Ринальдини[90].

Монтесо находился позади меня. Наконец ему удалось оказаться рядом со мной.

— Что вы скажете об этой подлости, сеньор? — спросил он меня, сопя от волнения.

— Ничего! — коротко ответил я.

— Я распоряжусь строго наказать этих людей!

— Пока что это невозможно. Если бы вы только меня послушались!

— Пожалуйста, не надо упреков! Как только мы сделаем остановку, я поговорю с ними. Эти негодяи должны проникнуться к нам уважением!

Нам не запрещали переговариваться, но громко посмеивались над бессильными угрозами Монтесо. Он был уверен, что самое лучшее для нас — оказать, насколько возможно, сопротивление. Я отсоветовал ему. Пока ведь мы вообще не знали, чего от нас, собственно, хотят добиться. В лучшем случае нам вопреки желанию пришлось бы прогуляться по степи, да и только. В худшем случае дело тоже ничем опасным кончиться не могло, мы ведь не преступники. Я высказал Монтесо эти доводы и успокоил его, удержав хотя бы от бесполезного сопротивления.

Мы преодолели довольно большое расстояние, когда лошадям наконец позволили перейти на шаг. Теперь можно было поговорить. Поэтому я обратился к главарю:

— Сеньор, когда вы объявите нам цель нашей поездки?

— В лагере, — коротко ответил он. — А теперь замолкните! У меня нет настроения отвлекаться на вас в дороге!

Это прозвучало очень грубо, так орут только на бродяг и мерзавцев. Я ответил ему тем же тоном:

— Я попрошу вас быть повежливее! Вы не с батраком имеете дело!

— О том, кто вы такой, мы еще поговорим, а сейчас, если вы не замолчите, я велю вас связать.

Я умолк. Монтесо бешено заскрежетал зубами.

Впереди показались горы, то есть то, что в этих краях называют горами: гряда холмов с разбросанными на них скалами. Когда мы достигли их, то увидели по другую сторону реку, вытянутую как будто буквально по струнке.

— Это река Рио-Йи, немного ниже она впадает в Рио-Негро, — пояснил Монтесо. — Там, внизу, — лагерь.

По обе стороны реки тянулась узкая полоска из редких деревьев и кустов. Назвать ее лесом, пожалуй, было нельзя. Справа вдали я увидел ранчо. Вся остальная местность казалась совершенно пустынной. Не было видно даже ни одною стада.

Когда мы спустились вниз и приблизились к реке, я увидел всадника, медленно ехавшего навстречу. Я узнал его; Монтесо тоже, он спросил меня:

— Видите этого мерзавца? Узнаете, кто он?

— Comisario criminal. Я чувствовал, что без него тут не обошлось.

— Будь у меня ружье, я б его подстрелил.

— Что толку об этом сожалеть? Это пока немыслимо. Помолчим.

Мошенник очень почтительно приветствовал главаря. Он назвал его майором. Нас же он не удостоил даже взглядом, хотя его лицо прямо-таки сияло от удовольствия. Разумеется, он развернулся и поехал вместе с нами к реке. Там, под деревьями, они остановились и спешились.

Почва здесь была топкой, именно поэтому мы нигде и не видели пасущихся животных. Конечно, нас все еще окружали плотным кольцом, но мне хорошо было видно реку. Она была не слишком широка, но казалась глубокой.

Мы тоже оставили седла. Место, где мы очутились, выгодно отличалось от окрестностей, потому что оно было сухим и песчаным. И все же для лагеря оно не годилось. Кому захочется оставаться в болоте со зловонными испарениями и тучей всевозможных насекомых! По этой причине доблестная кавалерия, наверное, не собиралась здесь надолго задерживаться и наша участь, соответственно, должна была решиться здесь.

Кустарника тут не было, и места вполне хватило, чтобы люди, а также их лошади образовали сплошной круг, в середине которого очутились мы оба. Несколько лошадей было расседлано. Седла положили на песок, дабы они послужили сиденьями тем господам, что намеревались судить нас. Судьями стали майор, лейтенант и три других молодчика, которых, как мы услышали, именовали капитаном, старшим лейтенантом и сержантом. Бравый комиссар остановился возле них. Монтесо был крайне взволнован. Как только мы спрыгнули с лошадей, он попытался излить всю свою ярость, но я упросил его помолчать пока и подождать, что же произойдет и в чем нас обвинят.

Итак, мы стояли вдвоем и спокойно смотрели на то, как пятеро сеньоров уселись наземь и с превеликим трудом придали чертам своего лица важное выражение. Майор строгим голосом начал говорить:

— Вы, помнится, спрашивали, зачем вас везут сюда. Вы обвиняетесь в мятеже и государственной измене.

Он полагал, судя по гримасе на его лице, что этими словами прямо-таки уничтожит нас. Монтесо чуть было не рассмеялся, но я кивком приказал ему молчать и ответил офицеру:

— Кто выдвинул против нас это обвинение?

— Этот сеньор, — он показал на «полицейского инспектора».

— Это немыслимо. Обвинение не может быть выдвинуто отдельным человеком. Человек, о котором вы говорите, мог бы, самое большее, выступать в качестве свидетеля на суде.

— Именно это он и делает. А суд — это мы, причем военный суд.

— Предположим, но в данном случае вы некомпетентны. Я — иностранец, но все же знаю, что в случае мятежа и государственной измены приговор должен выноситься присяжными заседателями, а в более высокой инстанции — кассационным судом.

— Мы не нуждаемся в вашим одобрении!

— Нет, позвольте! Даже у преступника есть его неотъемлемые права, называть человека виновным можно лишь тогда, когда он будет изобличен в преступлении.

— Мы изобличим вас!

— Сомневаюсь. Будь у меня оружие, я бы вообще не стал разговаривать с вами.

Я сказал это с определенным умыслом. Нельзя было допустить, чтобы эти молодчики обыскивали меня. Я начал догадываться, что дело миром не кончится. Но что могли сделать мы вдвоем против более чем полусотни человек?

Но что-то подсказывало мне, что этих сеньоров можно перехитрить.

Итак, я сделал вид, что у меня нет никакого оружия.

— Да, ружей у вас нет! — удовлетворенно отметил он. — А ваши ножи вы сейчас отдадите.

— Нет, я их не отдам! Вы не имеете права требовать их у меня.

— Что мы решили сделать, то и сделаем, и спрашивать не будем, нравится вам это или нет. Возьмите у них ножи!

Этому приказу повиновались несколько солдат. Они подошли и протянули к нам руки. Монтесо отказывался отдать нож, но его схватили и отняли оружие силой. Я отдал им оба своих ножа, не доводя дело до столкновения. И все три ножа майор тут же сунул себе за пояс. Потом заявил:

— Я начинаю допрос и надеюсь, что вы ответите мне честно. Начнем со свидетеля. Сеньор Каррера, в чем вы обвиняете обоих этих людей?

— В покушении на убийство, нанесении телесных повреждений, мятеже и заговоре.

— У вас есть доказательства?

— Да, и неопровержимые.

— Тогда дела у пленников плохи. Итак, рассмотрим вначале покушение на убийство. Где это произошло?

— В Монтевидео, три дня назад.

— Кого намеревались убить?

— Моего двоюродного брата. Этот немец напал на него вечером возле дома органиста. К счастью, тому удалось убежать. Затем оба обвиняемых проследовали к братану домой; он жил у одного из своих друзей. Там они напали на него, связали и избили до полусмерти.

— Есть тому очевидцы?

— Да. Я могу назвать их имена, но ведь они живут в Монтевидео.

— Ничего страшного. Нам они все равно не нужны, нам некогда их дожидаться. Впрочем, я убежден, что вы сказали чистую правду, сеньор Каррера, ведь по ним обоим сразу видно, какого они поля ягоды… Что вы теперь скажете по поводу обвинения?

Этот вопрос был адресован уже нам. Меня нисколько не взволновали эти «признания». Но Монтесо не был так спокоен. Он сделал несколько торопливых шагов в сторону майора и возразил:

— Что мы скажем? Ничего, кроме лжи, этот человек не выдвигает против нас. Не мой друг напал на того человека — все происходило совсем наоборот.

— Так! Вы можете это доказать?

— Конечно. Мой спутник может сейчас в этом поклясться.

— Так не пойдет. Ведь обвиняемый не может быть свидетелем по собственному делу.

— Тогда может поклясться органист, возле дома которого это случилось и который был свидетелем происшедшего.

— Органист здесь?

— Нет. И вы знаете это так же хорошо, как и я.

— Тогда он не может свидетельствовать.

— Я требую, чтобы его доставили!

— У нас нет времени на это, сеньор. Впрочем, он нам совсем не нужен, ведь мы и без того знаем, что вы виновны.

— Ничего вы не знаете и не можете знать!

— Не смейте на меня кричать! Я — председатель военного суда и заставлю вас вести себя как подобает!

Это окончательно разъярило Монтесо.

— Я достаточно прилично себя веду в отличие от вас! — выкрикнул он. — Этот человек дает показания против нас, а мы оспариваем его утверждения. Его свидетели, как и наши, находятся в Монтевидео. Следовательно, речь идет лишь о субъективном мнении. К тому же нас двое против одного!

— Но он готов поклясться, что не лжет.

— Мы готовы присягнуть, что он лжет.

— Поскольку вы обвиняемые, то не можете принести присягу.

— Тогда идите к черту!

— Я предупреждаю вас, — выкрикнул взбешенный майор. — Если вы еще раз позволите себе подобное, я прикажу вас поколотить.

— Только попробуйте! Я заявлю на вас в полицию!

— Вот потеха! У вас на это нет времени. Вообще — понимаете? Вы изобличены и будете казнены — расстреляны или утоплены!

— Ну, это мы еще посмотрим!

— Вам не удастся доказать свою невиновность.

— Но при таком подходе к правосудию, как у вас, вообще ничего нельзя доказать! Но даже вы, наверное, понимаете, что до принятия решения должны быть выслушаны свидетели.

— На это нет времени, и, значит, это не нужно.

— Ладно, тогда имейте в виду, мы заявляем категорически: сеньор Каррера лжет.

— А мы вам не верим. Иностранец действительно собирался заколоть его друга.

— Допустим! Ну а я что при этом делал?

— Ничего. Но затем вы пошли в дом потерпевшего, напали на него и жутко избили. Вы отрицаете это?

— Нет.

— Значит, вы признаете себя виновным в нанесении телесных повреждений?

— Нет. Мы наказали негодяя. Правда, при этом немножко пострадала его шкура, но это было всего лишь несколько царапин. Если вы считаете это телесными повреждениями, ладно, считайте. Но кто меня посмеет осудить на смерть из-за того, что я отдубасил одного негодяя?

— Мы, сеньор! И перестаньте наконец врать и препираться. Обещаю вам, что ваша казнь будет как можно более тихой и деликатной.

— Вот дьявол! Деликатной, неделикатной — что за чепуха! То, что вы называете казнью, я объявляю убийством.

— Мы обязаны судить вас по законам военного времени!

— Еще чего! Я не позволю вам обращаться со мной как с военным преступником.

— Связать его!

Человек пять-шесть кавалеристов бросились к йербатеро. Он отбивался, но безуспешно. Ему связали руки за спиной. Он ругался на все лады. Я подал ему знак, бросил несколько предостерегающих слов, однако тщетно. Он призывал меня помочь ему освободиться от пут, но я ничего не стал делать, и он начал бранить и меня. Он разбушевался до того, что ему вдобавок связали еще и ноги и уложили на песок. В уме я уже прикинул варианты возможного сопротивления, и все они были бы глупостью, потому что численный перевес противника был слишком велик.

Их ножей и пик я не опасался, ружей и лассо — тоже, но вот болас были для нас крайне опасны. Если бы мы, пытаясь убежать, и оставили этих людей за спиной, то что бы мы сделали против полусотни болас, полетевших бы нам вслед!

Не оставалось ничего иного, кроме как вести себя спокойно и расчетливо. На Монтесо мне уже не приходилось рассчитывать. Я напряженно размышлял: что же делать?

И тут майор обратился ко мне:

— Надеюсь, вы все поняли? Сопротивление бесполезно. Покоритесь судьбе!

— Покориться неизбежной судьбе не стоит большого труда, сеньор. Но пока я не убедился в ее неизбежности, я не могу покориться.

— Но вы же проиграли! Это же ясно!

— Отнюдь! Вы действуете противозаконно. Я готов дать показания и поговорить с вами как кабальеро с кабальеро, но тем не менее все равно считаю вас некомпетентным.

— Это неважно. Главное, чтобы вы не доставили трудностей ни нам, ни себе. Итак, вы согласны признать себя виновным в покушении на убийство?

— К сожалению, не могу вам в этом угодить, сеньор. Я не пытался убивать человека.

Он достал из сумки несколько сигарет, зажег одну для себя, протянул мне другую и сказал:

— Вы же обещали вести себя как кабальеро. Пожалуйста, возьмите эту сигарету! Она придется вам по вкусу, сорт хороший. Итак, вы сделаете признание?

Я зажег от его сигареты свою, затем с благодарностью поклонился и ответил:

— Если бы я и сделал признание, то его следовало бы предварить различными процедурами, которые пока не проведены.

— Пожалуйста, поведайте нам, что мы позабыли!

— Я повторю, что не считаю вас компетентным. Но дело даже и не в этом, в любом случае стороны должны знать друг друга. Обвиняемые должны узнать, кто их судит; следует назвать имена судей и имена возможных свидетелей. Должны присутствовать общественный обвинитель, прокурор; у обвиняемых должны быть защитники. Короче говоря, суд не правомочен. Сожалею, но это так.

— Я тоже, сеньор, об этом сожалею, но обстоятельства складываются так, что у нас нет времени на соблюдение формальностей, которые, по счастью, играют лишь второстепенную роль. На вас поступил донос, и мы приговариваем вас к смерти. Это — главное, все остальное — пустая трата времени. Но я признаю, что вы ведете себя гораздо более корректно, чем ваш спутник, и потому я пойду навстречу вашим пожеланиям. Я — Кадера, майор национальной гвардии. Слышали ли вы когда-нибудь мое имя?

— К сожалению, нет, но я нахожусь в этой стране лишь несколько дней.

— Ничего страшного, зато теперь вы познакомитесь со мной лично. Представить ли вам моих коллег?

— Спасибо! Вашего имени мне вполне достаточно, сеньор!

— Я рад! Я вижу, что теперь вы в самом деле смотрите на происходящее глазами кабальеро. Мне чрезвычайно жаль отдавать приказ о казни человека столь образованного, столь даровитого, как вы, но я надеюсь, что вы простите меня за то, что я вынужден исполнить свой долг.

— И я чрезвычайно сожалею, что должен огорчить вас тем, что по-прежнему считаю мою казнь чем-то очень сомнительным.

— Я прошу вас отказаться от вашего заблуждения, сеньор. Решено, что вы должны умереть, поскольку ваше преступление налицо.

— Тогда я прошу вас назвать имя человека, давшего показания против нас.

— Это сеньор Матео Сарфа, которого вы уже знаете.

— Он, наверное, коммерсант?

— Да, но это было в прошлом. Теперь он не имеет определенных занятий и живет на проценты с капитала.

— Я так и подумал. Значит, он не исполняет обязанности comisario criminal? Он нам солгал!

— Это не имеет значения. Он донес о случившемся, не умолчал ни о чем. Итак, я удовлетворил ваши пожелания, теперь нужно установить личности обвиняемых. С вашим спутником я пока что не намерен возобновлять разговор, он оскорбил меня и в моем лице весь военный суд. Но вы человек воспитанный, благородный, скажите мне, кто он такой и как его имя?

— Это сеньор Маурисио Монтесо, совладелец эстансии Дель-Йербатеро, той самой, откуда вы нас похитили.

— Вы ошибаетесь, сеньор. Ваш спутник вовсе не тот, за кого себя выдает.

— Это он. Я свидетельствую.

— Ваше свидетельство здесь ничего не значит, поскольку вы сами обвиняемый. Ваш товарищ — простой йербатеро, заговорщик, слонявшийся по Монтевидео. Он обманул вас. Перейдем лучше к вашей персоне. Вы утверждаете, что вы иностранец и находитесь в нашей стране всего несколько дней. Вы можете это доказать?

— У меня есть паспорт.

— Попрошу вас его показать.

Отдавать ему в руки свое удостоверение я рисковал, оно вполне могло не вернуться ко мне. Он прочитал его, сложил и, как я и предполагал, прикарманил его. Затем спросил:

— Стало быть, этот документ ваш?

— Да. Я не имею обыкновения путешествовать с чужими документами в кармане.

— И, значит, вы в самом деле тот, за кого себя выдаете?

— Разумеется.

— Я верю вам, потому что вы не похожи на лжеца. Но у вас при себе есть еще какие-то предметы. Возможно, вы знаете, что у обвиняемого не должно быть в карманах ничего. Мне придется попросить вас предъявить мне все ваши вещи. Передайте деньги!

Я подал ему бумажник, а также кошелек.

— Трус! — услышал я злобное замечание Монтесо.

Я, естественно, не обратил внимания на это слово, но зато приметил место, куда майор препроводил мои деньги. Он сунул их во внутренний нагрудный карман своего синего форменного мундира, увешанного без всякой меры золотыми позументами.

— Как я вижу, у вас есть и часы, — продолжил он. — Вы понимаете, что мне придется их также отобрать у вас.

— Вот они, — послушно ответил я.

Он сгреб их в наружный карман мундира, промолвив удовлетворенным тоном:

— Есть ли у вас еще какие-то предметы, которые мне придется конфисковать?

— Мне нечего больше предоставить в ваше распоряжение. Теперь вы владеете всем моим имуществом.

— И вашим оружием тоже, — кивнул он. — Вы убеждены теперь, что целиком и полностью находитесь в нашей власти?

— Сознаю это.

— Это меня радует, теперь я смею ожидать, что вы покоритесь своей судьбе. Формальности, о которых вы упомянули, соблюдены, и мы можем перейти к делу. Я повторяю свой вопрос: считаете ли вы себя виновным в покушении на убийство?

— Об этом не может быть речи, поскольку убить намеревались именно меня.

Я вкратце рассказал, как все было, но люди слушали меня краем уха. Они потешались надо мной, когда я передавал майору деньги и часы. Кто же на самом деле был передо мной, солдаты или разбойники с большой дороги? Сам майор почти не слушал меня. Когда я закончил, он спросил:

— И вы утверждаете, что сказали правду?

— Да. Я могу поклясться в этом.

— Как обвиняемому вам не положено клясться. Заслушаем теперь свидетеля противной стороны.

«Комиссар» последовал этому призыву, заявив:

— Все, что говорит этот иностранец, — ложь. Он напал на моего друга, и, когда тот спасся бегством, он вместе с йербатеро преследовал его вплоть до самого дома. Там беднягу и избили до крови.

— Но не по моему распоряжению. Сеньор Монтесо подтвердит, что я был вдалеке, когда избивали того человека. Вскоре я вернулся, чтобы положить этому конец.

— Ложь, бесстыдная ложь!

— Вы слышите? Свидетель объявляет ваши слова ложью, — сказал майор.

— Конечно, у него есть свои причины на это, и все зависит теперь от того, кому вы верите, мне или ему.

— Конечно, ему.

— Однако вы уже говорили, что я не похож на лжеца.

— Это было сказано лишь по поводу того предмета, о котором мы говорили тогда.

— Но вы же сами согласились, что свидетель — лжец. Я не могу признать его свидетелем обвинения. Он обокрал своих хозяев.

— Это не относится к делу, сеньор. Я обязан верить его словам и осудить вас на смерть. Открытым остается еще вопрос о мятеже и государственной измене. Что вы скажете по этому поводу?

— Что понятия не имею, каким образом я стал виновен в подобном преступлении.

— Вам сразу же будет доказано, что вы говорите неправду. Сеньор Матео, что вы слышали в саду коммерсанта Риксио в Сан-Хосе?

Вот как! Этот парень подслушивал? Он жил в этом доме в бытность учеником и, стало быть, ориентировался и в саду.

— Я навещал своего старого знакомого в Сан-Хосе, — начал он свой рассказ, — тот работает пеоном у сеньора Риксио. Мы пошли в сад, и там нам довелось подслушать один очень интересный разговор. Оба Риксио сидели с немцем в беседке и говорили, что Латорре должен быть свергнут. Чтобы выполнить свой план, они хотели воспользоваться сходством иностранца с Латорре. Он собирался отправиться на север страны, выдать себя за Латорре и положить начало мятежу. Тем временем самого Латорре должны были заманить в уединенное поместье и задержать его там, чтобы он не мог доказать своего алиби, и потому был бы сочтен зачинщиком мятежа.

Видимо, солдатам заранее было известно все, что скажет этот лжец; я заметил это по их физиономиям, на которых нельзя было прочесть ничего, кроме любопытства, с которым они ожидали, как я буду «выкручиваться».

— Вы слышали это, сеньор? — спросил меня майор. — Ну, что вы теперь скажете?

— Он солгал!

— Так! Вы были или не были в Сан-Хосе у сеньора Риксио? Вы сидели с обоими сеньорами в саду?

— Этого я не могу отрицать.

— И вы говорили о политике и о Латорре?

— Разумеется.

— Вы знаете, что вы очень похожи на этого офицера?

— Мне говорили об этом.

— Итак, доказано, что сеньор Матео сказал правду.

— Вовсе нет. Мы говорили о Латорре совершенно другое.

— Вы не сможете это доказать.

— Наоборот, легко докажу! Вам, может быть, известно, что сын сеньора Риксио офицер?

— Да, я знаю его. Он — сторонник «Колорадо».

— А вы? Вы кто будете?

— Опомнитесь, вопросы здесь задаю я.

— Хорошо! Наведите справки у капитана Риксио! Тогда вы поймете, что ваш свидетель плетет небылицы.

— Пусть Матео продолжит!

Тот заявил:

— Они не удовлетворились одними лишь разговорами. План был принят и тщательно обсужден. Немец получил рекомендательное письмо и денежный чек. Он должен был отдать их в Сальто[91]. Чтобы все получилось наверняка, изготовили дубликат, который обязан был носить при себе его дружок Монтесо.

— Вы согласны с этим, сеньор? — спросил меня майор.

— Нет. Это ложь.

— К вашему несчастью, мы в состоянии доказать, что это правда. Матео видел, где вы спрятали бумаги.

— Странно, что я сам ничего об этом не знаю!

— Мы напомним вам. Матео наблюдал и за Монтесо; ему удалось подсмотреть, куда тот положил дубликат.

— Я спрятал бумаги? — крикнул йербатеро.

— Да, — ответил Матео. — Они у него в куртке.

— Парень, ты спятил!

— Не оскорбляйте меня! Мне что, указать вам, где они?

— Бога ради! Самому интересно.

— Пусть господа офицеры подойдут к арестованному!

Все пятеро поднялись и направились к Монтесо. Матео достал свой нож и, наклонившись над вывернутой наизнанку курткой йербатеро, вспорол шов у ее нижнего края. Выпали две бумажки. Матео поднял их и передал майору.

— Вот доказательство, — сказал он. — Теперь у них не хватит наглости отпираться.

Монтесо громко вскрикнул от ярости.

— Это фокус! — заорал он. — Бумаги были у него в руке, когда он вспарывал шов.

— Замолчите! Не отпирайтесь, не отягчайте своего положения! А у немца, сеньор Матео, подобные бумаги тоже при себе?

— Да, — ответил он.

— Вы признаете это? — спросил меня офицер.

— Да, — тотчас ответил я.

Мне было действительно весело увидеть ту гримасу, что состроил Матео, услышав мой ответ. Он был совершенно уверен, что я стану все отрицать, потому что о бумагах ничего не могу знать.

— Прекрасно! — промолвил майор. — Я рад, что вы ведете себя как настоящий кабальеро и открыто признаетесь в содеянном. Где же спрятаны бумаги?

— Я не знаю. Не я же прятал бумаги, а Матео зашил мне их в одежду. Стало быть, он знает, где их искать. Он должен их вам…

— Сеньор, не паясничайте!

— Я вовсе не паясничаю. У Матео были свои причины нам досаждать. Для этого он присоединился к нам в Монтевидео; но я понял, в чем дело, и прогнал его прочь. Это распалило его ненависть. Он тайком последовал за нами. Я воспользовался гостеприимством дома Риксио. Матео этот дом был хорошо известен, ведь он жил там, пока его не выгнали оттуда с позором из-за того, что он обокрал хозяев. Он пробрался в сад, где подслушал нашу беседу. Я вел себя очень лояльно по отношению к вашему правительству. Но Матео решил доказать обратное и сфабриковал соответствующие доказательства. Пока я находился на тертулье, он проник в мою комнату и спрятался под кроватью. Когда я спал, он выбрался оттуда, чтобы подложить мне в одежду бумаги, которые он, скорее всего, сам и написал.

— Сеньор, да вы целый роман сочинили! — сказал майор.

— Я ничего не выдумывал. Все случилось именно так. Ночью я проснулся и увидел фигуру Матео. Но я не успел схватить его. Рано утром на полу я заметил красную нитку. Поскольку швы моей охотничьей куртки украшены на индейский манер красными стежками, то я предполагаю, что бумаги спрятаны там. Ведь Матео видел, что шов красного цвета, и потому раздобыл в Сан-Хосе красные нитки. Следующей ночью я застал его, когда он пытался сделать что-то с сеньором Монтесо. Я уверен, что он зашил ему в куртку бумаги. Ведь для этого достаточно было распороть шов, а затем снова его зашить.

— Ложь, сплошная ложь! — рассмеялся Матео. — Кто поверит в это, станет посмешищем.

— Не беспокойтесь! — ответил ему майор. — Я, конечно, не верю. Вы заметили, куда немецкий сеньор спрятал эти бумаги?

— Очень хорошо заметил. Я же видел, как старый Риксио распарывал шов. Дольше оставаться в саду я не мог. Но я готов поклясться, что бумаги были спрятаны именно в одежде.

— Покажите нам где!

— Вот здесь!

С этими словами парень указал на заднюю кайму моей охотничьей куртки. Я схватился за нее и теперь, конечно, почувствовал, что там внутри что-то лежало. Я снял куртку и осмотрел это место. Подкладка была из нежнейшей шкуры олененка, мягкой и тонкой, словно ситец. Я попросил у майора нож и разрезал шов. Там, как и в куртке Монтесо, находились две бумаги.

Я бы с интересом прочитал их, но майор был проворнее меня и мгновенно вырвал из моих рук и бумаги, и нож.

Между тем офицеры вернулись на свои места и принялись читать бумаги, передавая их друг другу и тихо обсуждая. Майор снова обратился ко мне:

— Мы полностью убедились в вашей вине. Надеюсь, вы не намерены ее отрицать?

— Отрицать можно то, что действительно сделал. Поскольку я ничего не делал, я не могу ничего и отрицать. Но я оспариваю, что имел хотя бы приблизительное представление о содержании этих бумаг. Их подсунул нам не кто иной, как сам Матео.

— Сеньор, не обижайтесь, но если вы оба думаете, что мы вам поверим, то вы невесть что воображаете. Я, видимо, ошибся, когда принял вас за благородного человека.

— Благодарю! Но я не намерен подтверждать свое благородство ценой согласия на казнь. Почему я не могу ознакомиться с содержанием бумаг?

— Нет, так дело не пойдет. Речь идет о государственной тайне. Значит, вы не признаетесь, что знали о ней?

— Нет.

— Но ведь бумаги были найдены у вас!

— Разумеется, с этим мне придется согласиться.

— Нам этого достаточно. Вы хотите сказать что-то еще в свою защиту?

— Нет. Я мог бы сказать многое, но знаю, что любые мои слова будут сказаны впустую.

— Что ж, тогда мы после небольшого совещания огласим приговор для вас.

Пока они тихо переговаривались друг с другом, Монтесо, все еще лежавший на земле, шепнул мне:

— Я не понимаю, что с вами случилось. Вы ведете себя как настоящий трус! Нас расстреляют.

— Меня одного, но не вас, ведь метили они не в вас.

— Сомневаюсь.

— Я убежден в этом. Жизни вас, безусловно, не лишат, но и подобру-поздорову тоже не отпустят.

— О, если бы я внял вашему предостережению!

— Не казните себя! Так было суждено. Жаль, что вы связаны. Может быть, вы сможете освободиться. Попробую дать вам шанс для этого.

— Какой?

— Я попытаюсь убежать. Все кинутся преследовать меня, а в это время вы сможете ускользнуть.

— Это невозможно! О побеге вообще нечего думать. Вы не сумеете добраться даже до лошади! Ее увели отсюда. А если вы окажетесь в седле, то первый же, кто швырнет болас, свалит наземь и лошадь, и вас.

— Я уйду пешком.

— Вас схватят через две секунды.

— Посмотрим! Прежде всего, не отчаивайтесь. Я совершенно уверен, что убегу отсюда. Я сразу же поскачу назад, на эстансию Дель-Йербатеро…

— В полях вы в достатке найдете лошадей. Кроме того, сегодня после полудня прибудет мой брат.

— Вместе с ним я отправлюсь в погоню. Мы непременно освободим вас. Ведите себя как ни в чем не бывало! Я докажу вам, что я не трус. Я гораздо больше боюсь трех или четырех индейцев, чем полсотни этих всадников. Я непременно ускользну от них, а прежде преподам этому любезному сеньору Матео один маленький, но незабываемый урок.

Мой план был готов. В револьверах я не нуждался; достаточно было одного ножа. Я туго застегнул отвороты моих сапог, чтобы вода не проникла внутрь и револьверы остались сухими. Никто не обратил на это внимания. А индеец или траппер тут же догадались бы, что я задумал.

Господа офицеры поднялись со своих мест. По их лицам было видно, что сейчас будет объявлен приговор. Все знали, каким он будет; на физиономиях присутствующих застыло не волнение, а простое любопытство. Всех интересовало только одно — как я восприму свою участь. Тем временем я приготовился. Убежать можно было лишь одним способом — по воде, это спасло бы меня от болас. К тому же вряд ли кто-то из этих людей сравнился бы со мной в плавании. Река была глубока, но неширока. Чтобы ее переплыть, надо было всего дважды, вынырнув из воды, глотнуть воздуха. Что же касается моих вещей, которыми завладел майор, то я не собирался оставлять их ему. Он убрал их в свои карманы. Я был уверен, что легко заполучу их назад. Конечно, великолепный мундир майора при этом не мог не пострадать. Но, увы, чувства, что обуревали мое сердце, мешали отречься и от денег, и от часов. Не отказывался я и от своей лошади, хотя завладеть ею сейчас не было никакой возможности. Но все равно, ради Монтесо мне пришлось бы вернуться к людям, владеющим болас.

Раздался голос майора:

— Высокий и досточтимый военный суд принял решение, и я, как его председатель, обязан возвестить следующее: во-первых, признать необоснованным обвинение сеньора Монтесо в покушении на убийство, но осудить оного за нанесение телесных повреждений. Как выяснилось из документов, обнаруженных у него, он виновен в содействии государственной измене. Поскольку осуществить задуманное не удалось и речь идет лишь о содействии, то обвиняемый приговорен к десяти годам строгого тюремного заключения. Следует как можно скорее доставить его в тюрьму.

— Я был прав? — тихо спросил я Монтесо. — Они совсем не в вас метили.

— Возможно, они добиваются солидного выкупа!

— Весьма вероятно.

— Во-вторых, его соучастника, подлинного зачинщика преступления, хотя и следует признать невиновным в нанесении телесных повреждений, но надлежит осудить за покушение на убийство и изобличенную государственную измену. Судьи по зрелом размышлении пришли к единому мнению и вынесли ему смертный приговор. Приговор будет немедленно приведен в исполнение, а именно посредством пороха и свинца.

Все взгляды были обращены на меня. Я сделал вид, словно не замечаю это.

— Намерены ли осужденные сделать какие-либо замечания по этому поводу? — спросил офицер.

— Нет, — ответил Монтесо. — Все, что я собираюсь сказать, вы услышите потом.

Его голос дрожал, а лицо было бледно. Он, пожалуй, беспокоился за меня так же горячо, как и за себя, ведь многое для него зависело от успеха моего побега. Я же был спокоен. Это давно известный феномен психики человека: когда наступает долгожданная опасность, страх пропадает. Например, ученик может умирать от страха перед экзаменом, но как только ему задают первый вопрос, он обретает уверенность.

— А вы, сеньор? — спросил меня майор.

— Я должен заметить, что вообще не признаю вас за своих судей. Вы не имеете права выносить приговор даже гражданину вашей страны, а тем более иностранцу. Гражданин страны может апеллировать в более высокие инстанции; таким образом, о немедленном исполнении приговора не может идти речи. Ну а поскольку я иностранец, я требую, чтобы случившееся было доведено до представителей моей страны.

Как я и думал, все засмеялись. Однако майор ответил мне:

— Я уже говорил вам, сеньор, что подобные возражения совершенно бесполезны. Есть у вас еще какие-либо замечания?

— Да, у меня, безусловно, есть несколько пожеланий.

— Сообщите нам их. Возможно, мы их исполним.

— Сколько мне еще осталось жить, сеньор?

Он вытащил мои часы, посмотрел на них и ответил:

— Допустим, еще четверть часа. Вы успеете приготовиться к этому времени?

— Конечно. Я хотел бы умереть как кабальеро, с открытыми глазами, и не надо меня связывать!

— Я не могу вам этого позволить.

— Почему нет?

— Это против правил. Вам свяжут руки и закроют глаза платком.

— Тогда мне хотелось бы, по крайней мере, увидеть место расстрела.

Он оглянулся. Взгляд его остановился на дереве, росшем неподалеку от берега. Оттуда в три прыжка можно было броситься в воду.

— Дерево вон там вас устраивает? — спросил он, указывая туда. — Вы сможете прислониться к дереву, а мои люди поточнее прицелятся.

— Мне незачем прислоняться к чему-либо. Дрожать я не буду.

— Еще одно пожелание?

— Оно предназначено для вас, сеньор.

— Вот как!

— Пусть исполнение приговора не нанесет вам ущерба, и, если нам доведется когда-либо увидеться, пусть мы встретимся друзьями.

— Ущерба мне нечего бояться, а наша следующая встреча состоится на небесах, где любая вражда стихает.

— Меня бы утешило, — добавил я, — если бы мой товарищ стал очевидцем того, как я приму смерть. Я прошу вас смилостивиться и снять с его ног путы, чтобы он мог встать. Все равно руки у него останутся связанными и убежать он не сможет.

— Ваше желание будет выполнено. Развяжите сеньору ноги!

Один из солдат выполнил приказание. В это же время подошел Матео. В руке у него были ремень и носовой платок.

— Что вы хотите? — спросил его майор.

— Связать осужденного. Мне положено, так как я свидетель.

Не дожидаясь дозволения офицера, он приблизился ко мне и приказал:

— Сложите руки за спиной! Пора!

— Что пора? — спросил я.

— Понести наконец наказание.

— Сперва прими наказание ты, подлец!

И я кулаком ударил его в нос. Парень отлетел далеко в сторону и рухнул наземь. Хотя он тотчас вскочил на ноги, но, наполовину оглушенный, остановился, закрыл нос руками и издал жуткий рев. Никто не поспешил ему на помощь, казалось даже, что солдаты злорадствовали. Даже майор ограничился довольно мягким увещеванием в мой адрес:

— Что вы себе позволяете, сеньор! В моем присутствии поднимать руку на этого человека!

— Пусть он оставит меня в покое! Он здесь распоряжается или вы? Я не хочу, умирая невиновным, переносить вдобавок еще и издевательства этого негодяя.

— Невиновным, сеньор! Не спорим. Четверть часа прошла… Я сам привяжу вас, прямо к дереву. Пойдемте!

— Вы уже выбрали тех, кто будет в меня стрелять?

— Сейчас выберу.

— Позвольте мне напоследок пожать руку моему товарищу.

Я обнял йербатеро, который уже поднялся на ноги, и тихо шепнул ему:

— Я кину вам нож. Будьте наготове и постарайтесь перерезать им ремень!

Круг разомкнулся, и майор подвел меня к дереву. Я прислонился к стволу. Майор держал в руках платок и ремень, которые выронил Матео, когда я ударил его.

Он приготовил ремень, чтобы привязать меня, но стрелки в расстрельную команду еще не были назначены. Никто не держал наготове заряженного ружья, а пики и болас были подвешены к седлам. Подходящий момент настал. Я видел, как Монтесо, охваченный надеждой и страхом, глядит на меня. Он считал меня человеком конченым.

— И все-таки, сеньор, — ответил я, — мне понадобится и то и другое, поэтому требую у вас назад мои деньги и часы.

Он изумленно взглянул на меня.

И я вцепился в нагрудный карман его мундира и с мясом вырвал эту часть формы, в коей помещались деньги и часы. Сунуть клок формы себе за пояс и выхватить у него из-за пояса ножи было делом секундным. Один из ножей я стиснул зубами, а другой метнул туда, где стоял Монтесо.

— Но, сеньор, что… — закричал майор. Продолжить он не смог.

Я схватил его за шиворот… рывок… еще один… и еще один… Я нырнул вместе с ним в воду, где и отпустил его. Прежде чем волны сомкнулись надо мной, я услышал вопли солдат. Все произошло так молниеносно, что никто не успел прийти на помощь своему главарю. Да и он сам был настолько поражен, что пальцем не шевельнул, чтобы защититься.

Я сбросил майора в реку, чтобы отвлечь его людей от погони. Как я полагал, поначалу они приложат все силы, чтобы вытащить офицера из воды. Итак, я нырнул и поплыл под водой как можно быстрее. Когда я в первый раз выбрался наверх, чтобы сделать глоток воздуха, шляпа, хотя я и надвинул ее как можно ниже на голову, все же слетела с меня. Пока я тянулся за ней, прошло несколько мгновений. И тут загрохотали выстрелы; с берега донеслись дикие крики, и какой-то твердый, тяжелый предмет шлепнулся в воду возле моей головы. Одновременно что-то сильно ударило меня в плечо.

Это был болас; один из трех шаров задел меня. Попади он мне в голову, со мной было бы покончено.

Я видел, что треть реки я одолел. Нужно было вынырнуть еще раз. Я изменил направление. Подхваченный потоком воды, я стремительно плыл вперед, сжимая шляпу в руке. Когда мне снова понадобился воздух, я лег на спину. Течение медленно вынесло меня наверх; губы и нос коснулись поверхности; я глубоко-глубоко вздохнул и снова погрузился в воду. На этот раз меня даже не заметили, ведь все смотрели в прежнем направлении.

Так я благополучно достиг другого, пологого берега. Выбираться наверх я не стал, а только немного приподнял над водой голову. Рядом торчал корень, за который я мог схватиться. Чуть дальше, вниз по течению, над водой свисали кусты. Туда я и направился. Густая поросль скрывала мое лицо, и я мог незаметно наблюдать за событиями, происходившими на другом берегу реки.

Именно в этот момент из воды достали майора. Он не двигался. Быть может, он был уже мертв, но, видит Бог, я не хотел его гибели.

Никому не пришло в голову прыгнуть вслед за мной в воду; правда, усевшись на лошадей, кавалеристы высматривали, где я появлюсь. Лишь обнаружив меня, они собирались броситься в реку. Исключение составляли те четверо или пятеро солдат, что вытащили майора из воды. Они были заняты другим: положив майора на берег, они склонились над ним. Вскоре я уже не волновался, что виновен в непреднамеренном убийстве; я видел, как офицер поднялся на ноги и стал вытряхивать воду из одежды. Я видел, как вместе с остальными он скрылся за кустарником, но вскоре вернулся, причем верхом — он восседал на моей гнедой.

Теперь все они жадно высматривали, где же я появлюсь. Как я впоследствии узнал, охранять Монтесо оставили лишь одного человека. Мне надо было подумать о своем товарище. Если он и мог убежать, то только в этот момент, когда все внимание было приковано к реке. В моей власти было помочь ему. Останься я в своем укрытии, он бы не убежал. Но стоило бы мне только показаться, как большинство, а возможно, и все, непременно бросились бы в воду, чтобы схватить меня. И я решился на это. Я стал медленно продвигаться вперед. Над водой оказалась уже вся верхняя часть моего тела, я схватился за корневище куста и, словно на качелях, взмыл вместе с ним вверх. Куст зашевелился, все обратили на это внимание.

Вся шайка заорала что было мочи. Майор скомандовал; люди погнали своих лошадей в воду. Позже Монтесо рассказал мне, что его сторож в этот момент тоже поспешил на берег, чтобы увидеть, как завершится погоня. Монтесо воспользовался этим. Никто, кстати говоря, не заметил, что я бросил ему нож. Монтесо лег на спину и приподнял нож. Затем подошел к ближайшему кусту и вонзил его в одну из веток. Клинок застрял в ней, и пленник смог перепилить ремень. Высвободив руки, он вытащил нож и поспешил к своей лошади. Но, когда он вскочил в седло, его заметили. В реку спустились не все солдаты, и оставшиеся на берегу ринулись за Монтесо, удиравшим во весь опор.

Майор не сразу решил, за кем из нас ему следует поспешить. Он колебался, а в такой ситуации минута промедления значит многое. И все-таки для него важнее было настичь меня, нежели схватить Монтесо. Он погнал свою, то есть мою, лошадь в воду, когда все его люди уже перебрались на другой берег и рассеялись там. Как только я увидел, что меня заметили, то вдоль берега помчался вверх по течению. Мне надо было сбить их с толку.

Мне везло. Прозвучали несколько выстрелов, но пули пролетели мимо; мелькнули несколько болас, но не попали в меня, запутавшись в ветках кустарника, который в обилии рос на берегу. Пробежав шагов триста вдоль реки, я свернул в степь, а когда скрылся из виду, то сразу пригнулся и, прячась за кустами, окаймлявшими берег узкой зеленой полосой, прополз назад к краю воды. За спиной, с той стороны кустов, раздавались шаги первых пробегавших мимо людей. Все они думали, что я нахожусь уже где-то вдалеке отсюда. Майор по-прежнему стоял на том берегу реки. Он смотрел вслед гнавшимся за Монтесо. Ах, как мне хотелось схватить его и отобрать мою лошадь! Эта мысль придала мне энергии. Я тотчас бросился в воду, нырнул и быстро поплыл на ту сторону. Дважды я выныривал, но не успевал осмотреться. Лишь коснувшись берега, я огляделся и увидел майора. Он как раз загонял гнедую в воду. Настал самый подходящий момент! Я снова нырнул и поплыл вниз по течению, стремясь перехватить майора. Когда я вынырнул, офицер одолел уже две трети пути, но я находился у него за спиной. Теперь незачем было нырять. Я изо всех сил поплыл вслед за ним. Он не оглядывался. Поверни он голову хотя бы вполоборота, он бы неминуемо заметил меня.

Я плыл очень быстро и постепенно приближался к противнику. Копыта коснулись дна, но левой рукой я уже схватил лошадь за хвост, а в правой держал нож. Единственным оружием майора была сабля. Хотя за поясом у него торчали два пистолета, но они сейчас ему не пригодились бы. Тем временем всадник достиг берега. Он собирался погнать лошадь вперед, но я потянул ее за хвост. Она стала лягаться.

— Сеньор Кадера! — сказал я.

Он испуганно оглянулся, услышав свое имя. Но ужас его удесятерился, когда он увидел меня.

— Боже мой! — выкрикнул он. — Это вы, вы!

— Не так громко, сеньор, иначе мне придется утихомирить вас этим ножом! Слезайте-ка с лошади!

— Как бы не так!

Майор пришпорил гнедую, разворачивая ее, чтобы лучше прицелиться. Но к такому обращению лошадка не привыкла — она встала на дыбы. Схватив майора за пояс, я выдернул его из седла и повалил наземь. Но, поскольку мне в то же время приходилось держать гнедую за поводья, чтобы она не убежала, майор быстро поднялся на ноги и схватил меня за грудь. Лошадь била копытами во все стороны. Нельзя было отпускать поводья. Я собрался с силами и свободной рукой ударил майора в висок. Он рухнул как подкошенный. Привязав гнедую к кусту, я вытащил у майора саблю из ножен и, наступив на нее, переломил клинок. Один из пистолетов Кадеры выпал. Я вытащил из-за пояса второй и отбросил его в сторону. Потом вновь отвязал лошадь и вскочил в седло. Быстро обследовав содержимое сумок, подвешенных к седлу, я убедился, что все на месте. Удар, которым я наградил майора, был не слишком сильным. Слегка оглушенный, он вскоре открыл глаза, пришел в себя и вскочил на ноги.

— Стойте, сеньор! — приказал он. — Остановитесь! Если лошадь сделает хоть один шаг…

Он умолк, потому что не обнаружил своих пистолетов, а, потянувшись за саблей, не нашел и ее. Наконец он заметил обе ее половинки, лежавшие на земле.

— То… то? Что же все-таки? — спросил я смеясь. Одновременно из отворотов сапог я достал свои револьверы.

— То… то!.. Вы лишили меня оружия!

— Разумеется! А теперь я скажу вам, что вам можно говорить тихо. Но если вы вздумаете произнести хоть одно громкое слово, то одну из шести этих пуль я всажу вам в голову!

— Вы не сделаете это! Я же был любезен с вами!

— Тем не менее вы хотели меня, человека невиновного, расстрелять по законам военного времени!

— Я не мог иначе, я получил приказ.

— От кого?

— Я не могу вам это сказать.

— А если вот этим револьвером я заставлю вас быть откровеннее?

— Можете меня застрелить! Я в ваших руках, но говорить меня вы не заставите!

— Хорошо, приму это во внимание. Мне все равно, кто пытался расправиться со мной. Мне хуже не стало.

— А мне стало! Вы разорвали мой мундир.

— Но я же сказал вам, что в дороге мне понадобятся Деньги и часы. Но вы не хотели в это поверить.

— Вы действительно думали о продолжении путешествия, а не о смерти?

— Конечно!

Он глядел на меня совершенно растерянно.

— Дьявол! Так вы уже тогда решили бежать?

— Да.

— Тогда вы, вы… Сеньор, у меня с собой больше полусотни человек!

— Им не удастся меня схватить! Да, если вам когда-нибудь снова встретится немец, помните, что он стоит двадцати ваших гвардейцев.

— Сеньор, вы — дьявол!

— Только явившийся не из пекла, а из пучины! Впрочем, не стану разубеждать вас. Убирайте в ножны все, что осталось от вашей сабли, и ступайте поищите свои пистолеты! Я выбросил их на берег.

— Куда вы поедете?

— Для чего вы это спрашиваете? Хотите еще раз меня поймать?

Конечно, он был разъярен; стиснув зубы и потупив взгляд, он упрямо выпалил:

— Ваша взяла! Но в другой раз не попадайтесь у меня на пути. Я отомщу вам!

— Как вам угодно, господин майор!

Я повернул гнедую в воду и поплыл на другой берег. Достигнув его, я оглянулся. Майор ползал по траве в поисках пистолетов. К моей радости, Монтесо нигде не было видно. Оглядевшись, я заметил на ветках куста перерезанный ремень, служивший путами Монтесо. Беглец, несомненно, направился в сторону эстансии Дель-Йербатеро. Мне тоже надо было туда, и я двинулся той же дорогой, какой мы прибыли. Вскоре я заметил следы множества лошадей. Я спрыгнул наземь и осмотрел отпечатки. Я понял, что Монтесо преследуют восемь или даже десять всадников. В обычной ситуации я бы не испугался такой маленькой горстки врагов, тем более что и лошадь у меня была великолепная, но следовало остерегаться болас.

Я хотел повернуть к югу, чтобы уклониться от встречи с теми, кто будет возвращаться этой дорогой. Но мне помешало болото.

Свернуть на север я тоже не мог: меня бы заметили кавалеристы. Поэтому мне пришлось ехать той же самой дорогой, как я ни хотел этого избежать. Итак, я направился в сторону холмов. Вода все еще стекала с меня. Сапоги остались сухими, но одежда намокла. Я достал из-за пояса клок майорского мундира с карманом и вытащил оттуда часы и бумажник. Вода не причинила им никакого вреда. Я спрятал деньги и часы в сухой сапог.

Между двумя скалами на холмах показались мои преследователи. Они тоже остановились, потому что сразу узнали меня. С ликующими криками они устремились мне навстречу. Я видел, как они отвязывали болас и размахивали ими над головой. Я развернул коня и помчался на север. Их лошади не могли настичь мою гнедую.

Я опережал своих преследователей примерно на семьсот шагов. Оглянувшись, я обнаружил, что они не стали следовать прямо за мной, а, наоборот, поскакали по гряде, пытаясь оттеснить меня в сторону реки.

Мое положение становилось опасным. Они мчались по прямому, ровному хребту, мне же приходилось огибать широкие откосы, а это очень мешало. Моя лошадка, казалось, понимала, что нужно показать всю свою прыть; она бежала так резво, что я был уверен: мне удастся спастись.

Но по пронзительному, торжествующему крику преследователей я понял, что произошло нечто неприятное для меня. Я обернулся. В самом деле! С левой стороны, из кустарника, окаймлявшего реку, появились всадники. Майор разыскал своих людей и приказал им вернуться. Они увидели меня, увидели своих товарищей и ответили им громким воплем. Теперь, как говорится, я был прижат к стенке. Позади меня — болото, слева — река и сорок всадников, устремившихся мне наперерез, причем они были чуть впереди меня, справа — гряда, по которой мчались десять человек, размахивавшие болас. Направления, в котором двигались оба этих отряда, скрещивались там, где располагалось ранчо, которое я заметил еще по пути сюда.

Мне оставалось одно — идти напролом, и только вперед. Если я первым доберусь до ранчо, то могу от них ускользнуть. Нет, спасения я искал не на самом ранчо, там бы меня окружили. Оба отряда соединятся возле ранчо, и если бы мне удалось вырваться вперед, оторваться от них, значит, они не смогли бы обойти меня, преградить мне путь. Поэтому надо было спешить. Преследователи были уверены, что мне не уйти от них. Они высоко размахивали болас, они выли, словно индейцы. Будь у меня с собой штуцер[92], я не подпустил бы к себе никого, но что толку в этих жалких револьверах?

Я приподнялся в стременах, чтобы лошади стало полегче. Я похлопывал и поглаживал ее шею, и она понимала меня. Медленно, но верно я отрывался от врагов. Они кричали и нахлестывали своих лошадей — напрасно! Я использовал малейшее свое преимущество, чтобы сэкономить каждый шаг, каждый дюйм. Те десять всадников, что гнались за мной, остались далеко позади, параллельно мне скакали те сорок, что всего несколько минут назад были готовы перехватить меня. Все ближе было ранчо, оно словно бы надвигалось на меня. Всадники слева оказались теперь так близко от меня, что я мог различить их лица. Они стали швырять в меня болас. Четыре, пять, шесть, а может, даже больше орудий полетело в мою сторону, но ни одно не попало в меня. Еще через несколько мгновений я вырвался вперед настолько, что догнать меня уже не представлялось возможным. Я был спасен или, скорее, верил, что спасен.

Ранчо было небольшим. Ослепительно белые каменные стены его виднелись издалека; тенистые деревья склонялись над крышей. Толстая, довольно высокая стена окружала его, а над ней высились верхушки изгороди из кактусов, перебраться через которую было невозможно. В стене имелись широкие ворота. Они была распахнуты. Перед ними стояли двое мужчин и несколько женщин. Один из мужчин был одет как лицо духовного звания. Когда моя гнедая уже нацелилась вихрем пронестись мимо ворот, этот человек вышел вперед и раскинул руки в стороны, словно хотел остановить лошадь:

— Стойте! Вы скачете навстречу гибели!

Неужели человек, принадлежавший к духовному сословию, обманет меня? Конечно, нет. Я оглянулся. Преследователи отстали настолько, что я вполне мог истратить полминуты.

— Вы в чем-то виновны? — спросил меня священник.

— Абсолютно ни в чем не виновен. Я — честный немец, который пока еще не…

— Немец? — вскрикнула одна из женщин. — Тогда сюда, сюда! Соотечественник! Быстро, быстро! Сейчас засвистят болас!

В самом деле один из снарядов упал всего в двадцати шагах от меня и несколько раз перевернулся. Тогда я пятками так сильно сдавил бока лошади, что та одним махом влетела через ворота во двор. Мои нежданные спасители захлопнули створки и задвинули два крепких засова.

Двор был не очень велик. Дом выходил на него торцовой стороной. Возле фасада оставалось место для крепкой брусчатой двери, которая, как я заметил позднее, вела на большую площадку, окруженную изгородью из кактусов; на ней находилось стадо быков.

— Как я рада, что мы смогли спасти вас! — воскликнула женщина по-немецки.

— Не знаю, как благодарить вас! Однако, спасая меня, вы подвергаете себя опасности нешуточной.

— Но с нами же брат Иларио, и, значит, нам ничто не угрожает. Разве не так?

— Мне ничего об этом не известно, я не знаком с братом Иларио.

Раздались крики, ругательства, громкий конский топот, прерываемые ударами в дверь.

— Откройте, откройте! — заорали снаружи. — Иначе мы вышибем ворота!

В это время ко мне подошел брат Иларио. Он сказал:

— Вы сказали, что невиновны. Мы верим вам, и вы сможете рассчитывать на нас.

— Я даю вам честное слово, что невиновен.

— Этого достаточно, сеньор.

— Хотите знать, почему они хотят меня схватить?

— После, после об этом! Сперва надо переговорить с ними.

Брат Иларио был рослым, костистым человеком. Он носил широкополую черную фетровую шляпу, однобортный сюртук из черной ткани, длинные полы которого доходили до щиколоток; над стоячим воротником сюртука виднелась белая полоска. Обут он был в высокие сапоги со шпорами. За кожаным поясом, обхватывавшим его стройную талию, помимо ножа, торчали рукоятки двух крупнокалиберных револьверов, — странные, согласитесь, атрибуты для священника. Черты лица его были тонкими, в них присутствовала кротость, большие голубые глаза смотрели по-детски ласково.

В воротах ранчо имелось четырехугольное потайное окошко шириной в пару ладоней, его закрывала дверца. Брат Иларио приоткрыл ее, выглянул и спросил:

— Чего вы хотите, сеньоры?

— Немедленно откройте! — Я узнал голос главаря.

— Кто вы?

— Национальная гвардия, а я командир отряда — майор Кадера.

— Понятно. Что вам нужно?

— Мы требуем выдать беглеца, которого вы укрыли. Он приговорен к смертной казни.

— За что он был осужден?

— За убийство, мятеж и государственную измену.

— Кем он был осужден?

— Трибуналом.

— Какого гарнизона?

— Черт побери! Не хватит ли вопросов? Мы вам не школьники!

Брат Иларио ненадолго умолк, по-видимому, он внимательно осматривал прибывших. Затем произнес:

— Насколько я понимаю, этот трибунал вы же сами и учредили. Гм! Об этом мы еще поговорим. Но сначала я хочу выслушать иностранца.

— Проклятие! Мы что, должны здесь ждать, пока он наплетет вам три короба небылиц? На это у нас нет времени. Если вы не откроете ворота немедленно, мы вышибем их!

— Мы будем обороняться!

— Не смешите меня! Со мной полсотни кавалеристов, и мы готовы спалить все ваше ранчо.

— Остыньте, сеньор! Мы не из тех, кого можно запугать. Я и один не побоюсь сразиться с вами.

— А ты кто такой?

— Я — брат Иларио.

— Брат, стало быть! Вот дела! Да перед монахом и курица не струхнет! Шутки в сторону! Если вы немедленно не выдадите беглеца, мы начнем штурм!

— Но я — здешний комендант…

— Монах — комендант! Помрешь от хохота! Чем же вы намерены защищать свою крепость?

— Для начала простым увещеванием. Горе тому, кто своей дланью вознамерится коснуться сего жилища или обитателей оного. Здесь пребывает умирающий.

— Нам наплевать на это, да и на вас, брат… брат… брат Иларио!

— Ладно, тогда я скажу вам, сеньор, что я ношу еще одно имя. В этих краях меня называют Братом-Ягуаром.

— Брат… брат… Я… гуар! — воскликнул майор, растягивая слоги и слова. Было ясно, что он перепуган до смерти.

Брат-Ягуар повернулся ко мне и сказал:

— Вы в безопасности, сеньор. Эти люди не посмеют пойти против меня!