Воспоминания о сыне начали уходить в прошлое, превращаясь из свежей, острой боли в застарелую, как зажившая рана. А сначала они были такими яркими, словно все произошло вчера, а не шестнадцать лет назад.

Прошло несколько дней, прежде чем он смог перестать переживать прошлое. Прежде чем новые открытия перестали сбивать с ног.

Если бы его сын выжил, сейчас он был бы уже взрослым. Или почти взрослым. Леону оставалось гадать, приходилось ли ему думать об этом в прошедшие годы, или алкоголь и женщины вытесняли такие осознания полностью.

Он обнаружил, что уже не может заниматься Изабеллой так, как раньше. Стал избегать ее. Конечно, гордиться тут было нечем. Но гордости вообще не было места в этой ситуации. Не было и логики. Только боль. Чистая, ничем не смягченная. И постоянная.

Даже если сегодня ему не было больно дышать, реальность потери все равно оставалась с ним. Скорбь по сыну была частью его существования. Рана, которая со временем, может, и заживет, но наверняка оставит шрам.

Он вышел в кабинет, где Роза проводила большую часть времени, зная, что она будет там составлять каталог книг отца и его обширных коллекций. К его удивлению, рядом стояла маленькая розовая переносная колыбелька. Делая заметки по работе, Роза одновременно покачивала ее и напевала что-то без слов. В этом совмещении занятий было что-то невероятно материнское, и волна эмоций накатила на него как цунами, едва не сбив с ног.

– Я должен извиниться перед тобой, – объявил Леон, удивляя самого себя. Идя сюда, он не знал, что собирается это делать.

– Пожалуйста, только не говори мне, что приготовил новые сюрпризы. Коллекция выписанных из-за границы жен должна вот-вот прибыть, а ты про них забыл? У тебя есть конюшня? Ты проиграл все в казино? – Роза прищелкнула пальцами, словно ее только что посетила гениальная мысль. – Ты держишь беговых хорьков!

– Нет. – Леон опустился на кушетку рядом с ее креслом, на расстоянии от Розы и колыбельки. – Помнишь, как я читал тебе лекцию о том, как обращаться с Изабеллой?

– Да-да, помню. Когда я была без одежды и посреди нервного срыва. Такие моменты обычно запоминаются.

– Тогда мне легко было тебя поучать. Требовать, чтобы ты относилась к Изабелле как к родной или ушла подальше.

Роза выгнула светлую бровь:

– Я очень рада, что тебе это было легко. Мне слушать было тяжелее.

– Могу представить.

– Но ты был прав. Даже тогда я это знала. Она ни в чем не виновата. Она не отвечает за решения, которые принимают взрослые. И не заслуживает быть сосудом для чужих обид. Я имею право сердиться, но не имею права направлять это на нее.

– Очень зрелый и разумный подход. Но я не имел права тебе такое говорить. Я не понимал, каким тяжелым может быть прошлое. Эмоционально я был, можно считать, ребенком. Но теперь я понимаю, как трудно преодолеть пережитое. Не уверен, что мне хоть раз это удавалось…

– Если не считать сложности иммиграционной системы, нищету и отсутствие образования?

– Ладно, за это я получаю призовые баллы. Однако с точки зрения эмоций и умения с ними справляться… я не имел права читать тебе нотации.

– Ты что, действительно просишь прощения? – Она широко раскрыла глаза.

– Да.

– А за вчерашнее ты тоже собираешься извиняться?

– Не требуй слишком многого сразу.

Изабелла захныкала, и Роза немедленно отложила блокнот, подняла малышку из кроватки и прижала к груди.

– По-моему, она надеется, что скоро ее покормят.

– Для этого надо позвать няню?

– Нет, у нее сегодня выходной. Ты ведешь себя так, словно Изабелла здесь первый день, а не несколько недель. Изменился только ты. Ты ее кормил, ухаживал за ней… Пока не вспомнил.

– Воспоминания и заставили меня извиняться. Легко считать, что все просто и понятно, если ничего сам не пережил.

– У меня для тебя новости. Изабелле безразличны твои страдания. Она – младенец. Ее заботит только она сама. А еще – еда, сон и ласковые руки. Ей все равно, что тебе тяжело. Ее бутылочка греется вон там на столе. Дай ее сюда, – скомандовала Роза, не сдвигаясь с места.

Раньше он не видел Розу такой. Она командовала. Она не осторожничала с ним, не заботилась о его душевном состоянии. Как ни странно, ему это нравилось. Та ночь в детской была словно испытание огнем. Было больно, мучительно, но в то же время у него в душе загорелся огонь, которого так не хватало.

Спорить с Розой было… нет, не привычно. Он вдруг понял, что они никогда не спорили. Даже до аварии, он был в этом уверен. Но тогда это было нетрудно – они вообще редко разговаривали. И все равно он чувствовал себя более живым, когда спорил с ней. Может, это напоминало обстановку на работе.

Так он чувствовал себя мужчиной, а не инвалидом.

Конечно, еще больше он чувствовал себя мужчиной, когда Роза его целовала. Прикасалась к нему. Но теперь ее подобные занятия, похоже, не интересовали. Он готов был принять споры в качестве альтернативы.

– Чем дольше ты будешь там стоять, тем громче она будет кричать, – сказала Роза.

Леон забрал из подогревателя на столе бутылочку и вручил ей, стараясь при этом не слишком приближаться к Изабелле. Роза вложила соску в ротик малышки, которая уже начинала возмущаться; Изабелла благодарно забулькала, принимаясь за еду. А Роза тем временем встала и наклонилась к Леону:

– Забери ее у меня.

Леон отступил, внутри у него все сжалось.

– Не стоит.

– Можешь держаться на расстоянии от меня сколько хочешь, Леон, но поступать так со своей дочерью ты не имеешь права. Когда ты вспомнил прошлое, то лишился защиты. Ты смог прийти и извиниться передо мной, и это хорошо, но я не думаю, что ты поступаешь правильно. Если ты не собираешься за нее сражаться, это буду делать я. Я дала обещание – не тебе и не ради тебя, а ей. Я обещала, что буду любить ее как родную дочку, что буду сражаться за нее, даже против тебя.

Леон стоял как громом пораженный, не в силах отвести от нее глаз.

– Это ребенок, а не бомба, – надавила Роза.

Леон не мог с этим согласиться. Он лучше других знал, что скорбь сама по себе бомба. Она взрывается внутри и оставляет раны, которые больше никто не видит. Шрапнель впивается в душу, и ее никак не вынуть.

Дети особенно опасны, от них раны остаются глубже всего, потому что к ним ты сразу испытываешь особую, отчаянную любовь. Стремление защищать. Это хуже всего. Защищать их становится потребностью, и, когда тебе это не удается, ужас выворачивает изнутри.

– Она такая мягкая, – сказал он. – Такая уязвимая. Это меня приводит в ужас. Я бы хотел помнить о себе больше. Вспомнить годы своей жизни. Пока что в моей памяти есть только смерть моего сына – и существование дочери.

– Это тяжело… ты прав, я не могу этого понять. Я не знаю, каково это – потерять ребенка. И не буду притворяться, что понимаю твои чувства. Но я точно знаю, что ты нужен Изабелле, здесь и сейчас. Если ты подведешь ее, то потому, что сам это выбрал.

Леон ощутил металлический привкус на языке, похожий на ту всеобъемлющую панику, которая охватывала его той ночью в детской.

– Вот она, перед тобой, – продолжала Роза. – А ты едва не погиб в аварии, но выжил. Получил шанс измениться. Какой в этом смысл, если ты им не воспользуешься?

Тогда Леон медленно протянул руки, принял в них свою маленькую дочку, наслаждаясь ощущением близости ее мягкого теплого тельца. Она была такой живой… Наверное, большинство людей не говорят так о своих детях. Но он никогда больше не сможет принимать ее жизнь как должное.

– Ты права, – сказал он медленно, не отводя от Изабеллы глаз. Он видел себя в ее лице, в ее темных пронзительных глазах и капризных губках. Какое чудо – видеть себя в ребенке. Он не был уверен, что ценил это чудо в прошлый раз. Но тогда он был молод и еще не пережил потери. Ребенок был случайностью, с которой им с Амандой приходилось справляться. Этого ребенка тоже никто не планировал. Но Изабелла стала чудом. Чудом, которое, как Леон считал, ему никогда больше не придется встретить.

– Я отказался от этого… готов был отречься навсегда…

– Ты боялся, – просто сказала Роза.

– Не защищай меня. Я этого не заслуживаю. Я выбрал легкий путь. Может, я боялся из-за того, что пережил с Майклом, но уверен, что нежелание нарушать уже ставший привычным образ жизни сыграло свою роль. И я защищал не твои чувства, а собственный комфорт. И право на владение компанией.

– Ты в этом уверен? – Роза отвела взгляд.

– Насколько я могу быть уверенным… Нет, в этом я уверен. К сожалению.

– Так измени свой подход.

– Гораздо проще было бы начать с чистого листа. Но у нас нет такой возможности, да?

– Нет. Но есть второй шанс. У тебя есть второй шанс на жизнь и второй шанс стать Изабелле хорошим отцом.

Только когда Роза это сказала, Леон понял, что хочет этого. И еще хочет второй шанс с ней.

Хотя он не был уверен, что имеет право этого просить.

И она не включила себя в этот список.

Он так решительно собирался исправить их отношения, когда не помнил, что сделал. Но когда он узнал все масштабы своих грехов, то отстранился, давая ей подумать.

Пора было прекращать держать дистанцию. Роза не торопилась решать, что с ним делать, но Леон уже принял решение.

Он станет таким отцом, какой нужен Изабелле. Даст дочери все, несмотря на свои воспоминания.

А для Розы он станет верным мужем.

Синие глаза, которые когда-то смотрели на него с таким теплом, теперь были пасмурными. Не выдавали ничего. Леон не найдет покоя, пока Роза не посмотрит на него так же, как когда-то.

А когда он ставил цель, то всегда ее достигал.

К ужину Изабелла крепко спала в детской, но Розу Леон нигде не мог найти. Последние пару дней она его избегала, но Леон думал, что, когда начнет ее искать, найти будет несложно. Однако это оказалось куда труднее. И не могло не раздражать. Может, если бы он хоть что-нибудь помнил о ней из прошлого, то ему легче было бы понять, в какой уголок поместья она ускользнула…

Леон закрыл глаза, представляя поместье. После аварии он обошел его от края до края – больше ему заняться было нечем. Вокруг раскинулись лужайки, а за ними лабиринт из аккуратно подстриженных кустов и маленькие укромные посадки со скамьями и цветами. И розовый сад…

Точно. Этот сад посадила мать Розы, когда та была еще маленькой. Наверняка она там.

Леон решительно вышел из дома и зашагал по узкой извилистой тропинке, по обеим сторонам высаженной деревьями. Догадка приводила его в восторг тем, что он как будто что-то знает о жене. Что где-то в глубине души он, похоже, хранит знания о ней. Мысли. Чувства.

Хотя то, что он не мог связать их воедино, раздражало, но нынешнее осознание приносило ему больше радости, чем все происходившее на его короткой памяти. Может, и прежде… но этого он знать не мог.

Он увидел небольшой островок зелени с журчащим фонтаном, а вокруг высокие розовые кусты в цвету. На каменной скамье перед кустом алых роз была его Роза.

Когда он приблизился, Роза подняла голову, явно вспугнутая его появлением.

– Я знал, что найду тебя здесь.

– Знал? – изумленно приоткрыла она рот.

– Да. Я о тебе думал. О том, где ты можешь прятаться. И вспомнил про этот сад. Твоя мать посадила его для тебя после твоего рождения. Розы – ее любимые цветы, поэтому она и назвала тебя Розой. А когда заболела, то оставила сад тебе.

Леон подошел ближе и опустился на колени в траву перед ней. Роса немедленно пропитала его брюки. Он смотрел вверх, в лицо Розы. Что-то в этой позе было знакомым; что-то отзывалось на краю сознания.

Он видел ее синие глаза, полные печали; слезы текли по ее щекам, а Леон смотрел на нее под таким же углом, из такой же позы, в этом же саду…

Он протянул руку и прижал к ее щеке, как сделал в незаконченном воспоминании. Обвел пальцем ее скулу. Сердце у него отчаянно билось.

– Ты всегда приходишь сюда, когда расстроена. – Он не отвел руку, и Роза не стала отстраняться. Только смотрела на него, и щеки у нее все гуще заливались румянцем.

– Откуда ты это знаешь?

Леон не мог отвести от нее взгляда. Эти глаза…

– Выпускной, – сказал он, как только воспоминание возникло в голове. В точности как в детской.

– Что?

– У тебя был выпускной.

Я не знала, что ты это помнишь, – сказала Роза. – То есть… я не знала, помнишь ли ты это, даже когда… помнил все остальное…

– Помню. Твой спутник не приехал.

– Он меня пригласил в шутку. Никто не хотел идти со мной на выпускной. Я быта странной. Любила книги, боялась всего остального…

– Сейчас ты не боишься, – сказал он.

Роза отвернулась.

– Боюсь, – тихо сказала она. – Но раньше я боялась даже собственной тени. Ты был прав, когда сказал, что я прячусь.

– Я сказал это в гневе.

– Да, но это не значит, что ты не был прав.

– Мы все прячемся, – сказал Леон. – Каждый по-своему. Знаю на своем примере.

– Что еще ты вспомнил? – спросила она тоном, полным надежды.

– Мы танцевали…

Два слова, но у него в душе все затопило эмоциями. Они сбивали с ног, как поток воды. Оглушали.

Как будто облака разошлись, оставив ясное черное ночное небо с искрами звезд. И Леон все отчетливо видел.

Более того – все чувствовал.

Он пришел в розовый сад, потому что знал, что найдет там Розу. Знал, что ее спутник не приехал. И она была в саду, свернулась на скамейке, всхлипывая, как будто у нее разбивалось сердце.

Он всегда видел в Розе девочку, юную и милую. Но когда она подняла голову и он увидел глубину печали, написанной у нее на лице, то понял, что она не просто девочка. А когда помог ей подняться со скамьи и прижал к себе, ведя в танце, то почувствовал нечто, что напугало его до глубины души.

Из девочки она стала женщиной. И Леон больше не мог игнорировать притяжение, которое к ней чувствовал. Роза, такая тихая и серьезная… Ему казалось, что надо потрудиться, чтобы она улыбнулась, и еще больше – чтобы рассмеялась. И он жил, чтобы заслужить эти улыбки и смех.

Чтобы увидеть, как горят синие глаза.

Он не хотел быть причиной ее слез. Но готов был поставить все свое немалое состояние, что вызвал у нее больше слез, чем любой другой человек на земле.

– Я помню… – сказал он. – Помню, как пришел сюда. Держал тебя за руку, и она была такой мягкой… Я прижал тебя к груди и обнимал. Ты была такой красивой. Слишком юной для меня. Но это не мешало мне тебя желать.

Она ахнула и отшатнулась.

– Я испортил нежное, невинное воспоминание? Я умею портить… мы это уже выяснили.

– Нет, ничего не испорчено… – приглушенным голосом сказала она. – Я тоже тебя хотела.

– К счастью, я об этом не знал. Иначе мог бы воспользоваться, а это было бы непростительно… Я дурной человек, Роза.

– Нет, ты хороший человек… просто пережил многое…

– Как ты можешь меня защищать? Даже сейчас? Ты лучше других знаешь все неопровержимые доказательства, что во мне нет ничего хорошего, что все в моей жизни – обман. Я был неверным мужем. Да вообще… не был настоящим мужем. До свадьбы я был тебе другом и с этим справлялся лучше.

Роза покачала головой:

– Чего ты от меня ждешь, Леон? Хочешь, чтобы я сказала, что считаю тебя ужасным? Что ты причинил мне такую боль, что я не знаю, когда заживет эта рана? Хочешь, чтобы я сказала, что вряд ли когда-нибудь смогу тебе доверять?

– Да. Да, потому что я этого заслуживаю.

– Но я не знаю, правда ли это. И не узнаю, пока мы не попробуем. Пока не пройдет время…

– Время. Какая ужасная вещь это время. Что оно мне дало? Забрало куда больше… – Он невесело рассмеялся. – Большинство людей со временем становятся лучше. Но если мои воспоминания не лгут, я становился только хуже и хуже. Пока не превратился в полное ничтожество.

– Это неправда. Это новое воспоминание, о вечере после моего выпускного… Это одно из моих любимых воспоминаний. Хотя сначала это была худшая ночь в моей жизни, но… Ты смог превратить этот ужасный момент в замечательный. Такой человек не может быть плохим.

– Ну как сказать… Пока ты переживала разбитое подростковыми бедами сердце, я представлял, как задираю на тебе платье и беру тебя прямо на этой скамье. И я знал, что ты девственница. Но меня это мало беспокоило.

– Думаешь, мои фантазии были такими уж невинными? – спросила она, выгнув бровь. – Ты не представляешь, как сильно я хотела тебя поцеловать.

– Я хотел куда большего, – повторил он.

– Я бы не отказалась.

– Я бы потом не смог тебе в глаза смотреть.

Отец Розы помог ему пережить самое тяжелое время в жизни. Еще один фрагмент его прошлого занял свое место. Да, ее отец знал про Майкла. Однажды, в офисе, Леон рассказал ему. С этого момента он начал проявлять интерес к карьере Леона.

И стал самым важным человеком в его жизни. Роза занимала второе место. Леон впервые встретил ее еще ребенком и сразу привязался. Но когда он осознал, что она стала женщиной, вот тут начались проблемы. В ночь после ее выпускного, отправив ее спать, он поехал в бар, нашел там женщину и снял с ней сексуальное напряжение. И продолжал использовать случайных любовниц, чтобы удержаться и не попытаться соблазнить невинную дочь своего наставника.

Потому что он знал правду – ему нечего предложить Розе. Она захочет любви. Захочет мужа, который сможет заботиться о ней, как положено хорошему супругу. Захочет детей. А он ничего этого не желал. В юности он попробовал завести семью и потерял так много, что и думать не хотел о повторении. А Роза такая юная, чистая, совершенно не запятнанная горестями мира, что он не хотел пачкать ее темнотой своей души.

Поэтому он сопротивлялся своему влечению к ней. Любой близости. Отвлекал себя другими женщинами. Топил чувства в алкоголе и прочих пороках, которым предавался, чтобы прогнать нежелательные чувства.

Но однажды наставник вызвал его к себе в кабинет. Рассказал, что болен. Что умирает. Что ничего нельзя поделать. Роза была совсем юной, ничего не знала о мире. И мистер Таннер считал, что подвел дочь. Что не помог ей, когда она больше всего в нем нуждалась. В своих глубочайших сожалениях об этом он исповедался Леону. Рассказал, как держал ее на расстоянии вытянутой руки, пока оплакивал жену.

А теперь у него не будет возможности искупить вину. Он не сможет стать для нее опорой. Даже не увидит своих внуков.

Уходя, он хотел быть уверен, что о Розе позаботятся.

И поэтому попросил Леона жениться на Розе.

Леон закрыл глаза и потерялся в воспоминании. Он видел день их свадьбы.

Роза шла по проходу ему навстречу, дизайнерское свадебное платье демонстрировало все детали изящной фигуры. Леон взял ее руку в свою: так ее отец официально передавал ее заботам Леона.

У него пересохло в горле, сердце колотилось в груди. Годами он подавлял свое запретное желание обладать Розой. Годами притворялся, что ничего такого не чувствует. Но вот настал момент, когда ее отдают ему в жены. Он может делать с ней, что хочет. Наконец может исполнить все свои фантазии. Удовлетворить желания, которые до того сдерживал изо всех сил.

Настал момент поцелуя. Леон откинул фату с ее лица, взглянул в прекрасные синие глаза. Наклонился и коснулся губами ее губ. Он ожидал, что все будет просто. Что он сохранит контроль над собой. Роза юная и неопытная, а он уже не мог сосчитать всех женщин, с которыми спал.

Но едва их губы соприкоснулись, его словно охватило пламя.

Он потерялся в поцелуе. В ее вкусе. В ее близости. Он не помнил, когда еще был таким же потерянным. И что-то стало расти у него в груди, начало меняться…

Отстранившись от нее, Леон понял, что теперь имеет не больше прав обладать Розой, чем до свадьбы. Выражение ее лица, эта чистая радость… желание… любовь… Он не мог даже надеяться, что даст ей хоть что-то достойное тех сокровищ, которые предлагал ее взгляд. Способность к глубокой любви и богатым эмоциям, видимая в синих глазах, – он не мог с этим сравниться.

После приема Роза удалилась в их комнаты, но Леон не стал к ней присоединяться.

Он напился. Настолько, что ни за что не нашел бы к ней дорогу. Настолько, что при всем желании не смог бы поддаться порыву и в момент слабости овладеть ей.

А Роза не пришла к нему. И ничего не сказала. Даже не попросила его присоединиться к ней.

Так что Леон позволил себе считать, что это к лучшему. Что он принял правильное решение.

Только после смерти ее отца он разделил постель с другой женщиной. Убедил себя, что так будет лучше. Выбрал брюнетку с темными глазами, чтобы ничто не напоминало ему о жене. Но, сливаясь с ней, Леон не мог на нее смотреть. Он использовал ту женщину. Добавил еще один грех к измене жене. Но с совестью он поступил так же, как с чувствами, как с болезненными воспоминаниями, – задвигал ее подальше, пока не перестал ощущать ее уколы. Пока соблазнять женщину за женщиной не стало легко и никакой вины он по этому поводу не испытывал. Пока он не смог убедить себя, что это просто игра. Не прогнал свое влечение к Розе в глубину сознания.

– Почему ты мне ничего не сказала? – спросил он, когда поток воспоминаний наконец иссяк и превратился в тонкий ручеек.

– О чем?

– Ты хотела меня. Хотела, чтобы мы были мужем и женой по-настоящему. Когда я не пришел к тебе в первую брачную ночь, почему ты мне ничего не сказала?

Роза рассмеялась, невесело и горько.

– Ты всерьез меня спрашиваешь? Помнишь, как меня пригласили на выпускной в шутку? Я ждала тебя. Но ты не пришел. И я бы скорее умерла, чем спросила бы почему. Мужчина должен хотеть свою жену. Она не должна его умолять о близости.

Леона как будто разрывало надвое. Его снедали сожаления, угрожая захватить всю его душу. Он только сейчас понимал, насколько сильно ее ранил. Осознание всего горя, которое он причинил Розе, разъедало его изнутри.

Он ничего не мог сказать. Только извиняться, снова и снова. Но это казалось пустыми словами. Этого было недостаточно. На каждом шагу он встречался с новыми доказательствами своей нечаянной жестокости. Того, как предавал ее. Он не мог найти слова, но, если бы и нашел, они были бы пустыми. Он помнил, как умел вызывать ее улыбки, ее смех… Но когда дело было серьезным, он все делал неправильно.

Он протянул руку, обхватил ее затылок, притягивая для поцелуя. У него не осталось слов. Но он мог показать. Показать все, что было у него в душе.

И если они оба сгорят в этом пламени, Леон этому будет только рад.