Спустя некоторое время обручальное кольцо Элли перестало вызывать у нее усмешку, так же как и перестала ее дразнить закрытая дверь спальни Алека. Элли теперь делила с ним его спальню, как и постель.

Надев коктейльное платье, Элли принялась расчесывать волосы. Ну что ж, теперь у них с Алеком, что называется, «полноправный брак». С той ночи после свадьбы, утолив свой сексуальный голод, они наслаждались радостями брака каждый день, и Элли считала, что секс превосходит все ее ожидания.

Одна лишь улыбка Алека воспламеняла ее самые сокровенные чувства, один миг – и она оказывалась раздетой в его руках. Элли пыталась сопротивляться ему, чтобы восстановить пошатнувшийся контроль над собой, однако раз за разом усилия ее оказывались тщетны.

– Ты не сможешь отказать мне, дорогая, – прошептал он ей, безошибочно угадав ее намерения. – Ты же знаешь, что ты меня хочешь.

В этом-то и была проблема – она и впрямь его хотела, и не было конца этому, как бы она ни убеждала себя, что чувства ее становятся опасными. Иногда, после опустошающих занятий любовью, она лежала и задумчиво смотрела в потолок, но всякий раз она убеждалась, что Алек уже спит. Она старалась не влюбляться в него – и, конечно, прятать свои чувства, потому что он определенно не захочет принять их, и отношения с ним напоминали некую сделку, а не замужество.

Но жизнь ее изменилась и в других аспектах. Они с Алеком стали выходить вместе в свет, так что порой ей казалось, что брак все-таки подлинный. Он водил ее в театр, который она обожала. Они смотрели фильмы, ужинали в роскошных ресторанах и исследовали небольшие переулки города. Ездили на южное побережье, в чудесный дом Льюиса и Карли, что выходил окнами на красивую реку.

И все же, несмотря на кажущееся великолепие их повседневной жизни и на близость в отношениях, Элли не могла понять, что за человек скрывался за стальным характером мужа. Когда она уставала, он задумчиво делал ей массаж ног, но, не будь его пальцы теплыми и живыми, она бы подумала, что рядом с ней сидит робот. Иногда ей казалось, что она до сих пор не знает его, так же, как в тот вечер, когда в отель прислали список его личных предпочтений. Она до сих пор не знала, отчего он порой будит ее по ночам, будто ему приснился кошмар. Она поворачивалась к нему, видела, что глаза его открыты, а тело напряжено, но он ничего не видел, точно находился где-то на границе между сном и бодрствованием. Но когда она мягко тормошила его, взгляд его фокусировался, и он отвечал ей какой-нибудь лаской, так что все вопросы тут же вылетали у нее из головы.

Алек мастерски прятал свою истинную сущность, ловко уходил от ее вопросов. Его голубые глаза начинали напоминать холодные сапфиры, если она была особенно настойчива, точно говоря: «Не вынуждай меня». Однако Элли это не останавливало, и она пробовала сломить его оборону еще и еще, пока он не засовывал руку ей под юбку и не принимался заниматься с ней сексом, а потом она лежала, уставшая, хватая ртом воздух, и все вопросы вылетали из мыслей. Так повторялось снова и снова. Но она не сдавалась, лишь понизив планку – пусть он скрывает от нее великие тайны, ей достаточно будет и мелких открытий о нем.

И каждый раз, узнавая о нем что-то новое, она чувствовала себя так, будто одержала победу – словно на место вставал очередной маленький кусочек головоломки. В один из таких моментов после страстных занятий любовью он сонным голосом рассказал ей, как прошел путь от мальчика-помощника на кухне в Афинах до собственной сети ресторанов. Как работал в роскошных виноградниках Калифорнии, где научился всему, что следовало знать о торговле вином. Как смотрел на прекрасные звезды в пустыне, задумчивым голосом рассказывая о прекрасной стране его друга Мурата. Он говорил, что вся жизнь – это непрекращающийся урок, и все, чему он научился, он передавал другим людям.

Единственное, чему Элли очень быстро научилась, – это осознание того, что невозможно заковать в броню свои чувства. Она не знала, в чем истинная причина того, что она так резко изменила отношение к своему мужу – были ли тому виной гормоны или, может, жаркий секс растопил защитный барьер вокруг ее сердца. Как бы она ни старалась, она не могла не любить его, и чувство это становилось все глубже. Сердце ее просто отказывалось слушать любые доводы рассудка.

Но она знала, что происходит с глупышками, которые влюбляются в мужчин, что равнодушны к ним. Это случилось с ее матерью, которая требовала невозможного от отца Элли. Это стоило ей долгих лет отчаяния и горя, потому что она не могла понять, что невозможно заставить кого-то делать то, что тебе хочется.

Этого не произойдет с Элли.

Она не позволит.

Разгладив складки платья, Элли пошла в кухню. Там уже сидел Алек, рядом с ним стоял наполовину пустой кофейник и лежала стопа газет, часть которых он прочел. Он поднял на нее глаза, провожая ее взглядом, точно змея, завороженная фокусником. Элли уже привыкла к его бесцеремонному разглядыванию, и ей это даже нравилось, хотя она и испытывала неловкость.

Элли села за стол напротив него и потянулась к кувшину с медом, глаза Алека лукаво блеснули, и он отложил газету.

– Сегодня ночью я пробовал кое-что послаще, чем мед, – пробормотал он.

Зрачки Элли расширились.

– Алек! – укоризненно воскликнула она.

– Ты что, покраснела, Элли?

– Конечно нет, это все пар от кофейника – ужасно жарко.

– Не хочешь поехать в Италию? – спросил он.

Элли уронила маленькую лопаточку для меда.

– С тобой, ты имеешь в виду?

– Конечно, со мной. Если у тебя нет других кандидатов. – Он улыбнулся и лениво повел плечами.

– Можешь считать это нашим медовым месяцем. Думаю, можно поехать в город под названием Лукка. У меня кое-какие дела в Пизе, и я смогу отправиться туда потом, а ты полетишь домой. Лукка – удивительно красивый город, его называют скрытым сокровищем Тосканы. Площадь в нем не квадратная, а овальная, и в центре ее – башня, на которой растут деревья. Множество узких извилистых улочек и живописных церквей. Ты никогда там не была?

Элли покачала головой:

– Я никогда нигде не была, лишь однажды мы с мамой съездили в Кале, но и то одним днем.

– Ну что ж. – Алек приподнял брови. – Ты же как-то рассказывала, как хочешь путешествовать.

Да, рассказывала, но в то время у нее были какие-то стремления, и путешествия были частью ее желаемой работы, а независимость казалась вполне достижимой, но все эти мечты рухнули, когда она открыла, что беременна. Она подумала об Италии с ее зелеными холмами и терракотовыми крышами, знаменитыми церквями и мраморными статуями, которые она видела лишь на фотографиях.

Разве это не прекрасно – отправиться вот так внезапно в медовый месяц, насытиться солнцем и насладиться экскурсиями – пусть даже это и будет самый необычный медовый месяц во всей истории мира? Элли обрадовалась этому неожиданному предложению, столь нехарактерному для ее таинственного мужа. Может ли она надеяться на настоящий медовый месяц – словно они и вправду любили друг друга, а не пытались извлечь лучшее из проблемной ситуации?

Элли улыбнулась мужу, размазывая густой золотистый мед по тосту.

– Поеду с тобой, – сказала она. – С радостью.

– Вылетаем послезавтра.

Два дня спустя их самолет приземлился в Пизе, а там ждала заказанная Алеком машина, чтобы отвезти пассажиров в город Лукка. Поездка не заняла и часа, и к вечеру они были на месте. Магазины были уже закрыты, и повсюду было как-то тихо, точно городок спал. Элли взглянула на высокие городские стены и подумала, что никогда не видела ничего прекраснее. Алек снял для них старомодную квартиру, выходящую окнами на уютный закрытый дворик, и из терракотовых горшков приветливо пламенела герань. Кровать в их спальне была старой, с потемневшим от времени деревянным изголовьем, простыни – белоснежными, благоухающими лавандой.

Элли знала, что они с Алеком отличаются от обычных молодоженов, но, стоило мужу закрыть дверь, как в душу ее закралась робкая надежда. Она подумала: «Мы в городе, где нас никто не знает – двое затерявшиеся в толпе людей, столь же незнакомых нам. Неужели нет шанса, что мужчина, за которого я вышла замуж, хоть ненадолго снимет свою маску, ведь никто, кроме меня, этого не увидит».

Они занялись любовью, распаковали вещи, сходили в душ, а затем Алек пригласил ее на ужин в саду, где сияли свечи. Они ели одно из фирменных блюд Италии – тортелли луччезе – ярко-желтые спагетти с соусом из фарша и восхитительного соуса рагу. А потом они сидели под звездным небом и наслаждались кофе, держа друг друга за руки – на миг Элли показалось, что ее мечта воплотилась в реальность. Будто они и впрямь были настоящими молодоженами, любящими друг друга, а не актерами, играющими роль. По пути домой Элли обняла Алека за шею и пылко поцеловала, а он подхватил ее на руки и понес в спальню, и выражение его лица заставило ее задрожать.

Наутро Элли проснулась одна. Минуту она лежала, живо припоминая все, что было ночью, а затем встала, накинула халат, плеснула на лицо холодной воды, чтобы согнать сон, и отправилась на поиски Алека. Он сидел на балконе, на маленьком столике перед ним был завтрак, и аромат кофе переплетался с восхитительным запахом жасмина.

– Откуда это все? – спросила Элли, глядя на хрустящий хлеб, масляные булочки и ярко-красный джем.

– Я встал рано, а ты так мирно спала, что я не стал будить и отправился погулять по городу, ну и заглянул в панифицио[1] на обратном пути. – Он налил кофе в две чашки, протянув ей одну, и улыбнулся: – Чем хочешь заняться сегодня?

И вдруг – Элли так и не поняла, что стало тому причиной, – сцена идиллии начала таять на ее глазах, точно кто-то потянул за крохотную ниточку и роскошный материал начал рваться. Все происходящее показалось фарсом: Алек, безупречно красивый в своей белой рубашке с открытым воротом и темных брюках, с глазами, сияющими, точно драгоценные камни, его вежливая манера держаться с ней, точно она была очередным пунктиком его повестки дня. Улыбка его была скорее автоматической, а не искренней, и Элли ощутила, что злится на его какое-то бездушное самообладание и отчужденность. «Все это совсем не похоже на правду», – подумала она, и в душе начала закипать ярость.

Она села и посмотрела на него.

– Вообще-то я бы хотела поговорить о ребенке.

Он замер.

– О ребенке?

– Верно, о нашем ребенке, ведь мы никогда о нем не говорим. – Она помолчала и приложила руку к животу. – Несмотря на то, что он – часть меня, мы никогда не разговариваем о нем, так ведь? Мы как-то обходим эту тему молчанием. Ну, я, конечно, хожу к врачу, приношу отчеты о своем здоровье, и ты доволен. Пару раз ты даже ходил со мной, кивал, где требовалось, – но все равно, ты ведешь себя так, будто не случилось ничего особенного или все это происходит с кем-то другим, а не с тобой. Так, будто все это нереально.

Тень пробежала по его лицу, и он пожал плечами:

– Можно, конечно, сидеть и строить гипотезы о том, что мы будем делать и как вести себя, когда он появится, но к чему все это, ведь что будет на самом деле, трудно предсказать.

– И что теперь, не говорить на эту тему, пока не родится?

Взгляд его затуманился, и внезапно он перестал казаться таким отстраненным:

– Ну, я так и сказал.

И Элли передернуло от его слов – была в них какая-то затаенная боль, что он не в силах был скрыть. Она заметила, как тело его напряглось, и невольно подумала, что же могло стать причиной тому. Почему, интересно, у нее не хватает смелости взять и спросить его об этом прямо, и не отступать, пока он не скажет? Чего она так боится? Того, что, открыв его тайны, выпустит на волю что-то, что убьет ее робкую надежду, что притаилась в ее сердце? Уж лучше знать все как есть и смотреть в лицо правде, какой бы мрачной она ни была… Это лучше, чем строить мечты, неспособные ожить.

– Знаешь, все это время, пока мы вместе, ты никогда не говорил о своем детстве, – произнесла она. – Лишь раз обронил, что никогда не пользовался общественным транспортом, потому что отцу твоему принадлежал целый остров.

– И почему, как ты думаешь, я об этом молчу? – ответил он вопросом на ее вопрос. – Когда кто-то предпочитает о чем-то не говорить, обычно тому есть причина.

– Ты никогда не рассказывал о своей семье, – упрямо продолжала Элли. – Ни слова. Я даже не знаю, есть ли у тебя братья или сестры.

– Нет.

– И о родителях ты ни разу не упоминал.

Он посмотрел в ее глаза, не улыбаясь:

– Может, оттого, что я не хочу об этом говорить.

– Алек, – она наклонилась к нему, – ты должен мне рассказать.

– Почему? – бросил он.

– Потому что наш ребенок унаследует гены твоих родителей, твой отец…

– Мертв, – отрезал он. – И уж поверь, тебе лучше надеяться, что наш ребенок не унаследует много от него.

По спине ее пробежала дрожь.

– Ну, а мать…

Ответом ей вначале было молчание, а затем Алек спросил:

– Что моя мать?

Элли не ожидала такой жесткости в его голосе и того, что он так резко расправит свои могучие плечи. Судя по его реакции, она вступила в запретную зону, но пути назад не было. Не сейчас. Если сейчас отступить, он может вздохнуть с облегчением, но что будет потом? Всю жизнь с этого момента он будет говорить ей половину правды, и ей придется воспитывать ребенка в неведении, а оно искажает реальность. Ведь знание – это сила. Разве баланс сил в их отношениях уже и так не пошатнулся?

– Она жива?

– Не знаю, – бросил он холодно. – Я ни черта не знаю о ней. Хочешь, чтобы я объяснил тебе на пальцах, Элли? Она бросила меня, когда я был ребенком, и даже несмотря на то, что я известен своей памятью, даже я не могу припомнить, как это было. Ну что, довольна?

Элли почувствовала головокружение. Его мать бросила его. Разве это не самое ужасное, что может случиться? Она где-то однажды прочитала, что лучше уж быть оскорбленным, чем покинутым. Теперь эта фраза обрела смысл – обидчику всегда можно ответить, а вот если вас бросили, у вас нет иного выбора, кроме как терзаться догадками и страдать от пустоты. Элли представила, как однажды крошечный малыш просыпается и плачет, призывая мать, а она не приходит к нему. Каково это – скучать по материнским объятиям и никогда не познать их? Даже если связь малыша с матерью еще не столь сильна, младенцу нужна ее защита, иначе он беспомощен. Даже ничего не понимая еще в человеческих отношениях, можно навсегда на подсознательном уровне перестать доверять женщинам. Не это ли является причиной его холодности и отсутствия настоящей близости между ними, каким бы невероятным ни был секс?

– Что… что произошло?

– Я тебе сказал.

– Нет. – Она встретила его взгляд, осмелев и решив не сдаваться на милость холодному сиянию его голубых глаз. – Ты рассказал мне только факты.

– А тебе сложно догадаться, что я больше ничего не хочу тебе рассказывать? – Резко встав со стула, Алек поднялся из-за стола и принялся ходить по веранде, точно зверь в клетке. – Когда ты наконец поймешь, что всему есть предел?

Никогда еще он не был таким рассерженным, и пару недель назад Элли бы непременно отступила, но не сейчас.

Она не пыталась завоевать его расположение и любой ценой наладить мир. Она была будущей матерью, и собиралась стать лучшей для своего ребенка, а для этого нужно было, в первую очередь, понять его отца. Даже если отношения их испортятся, она обязана рискнуть.

– Этого недостаточно, – упрямо сказала она.

– Зачем тебе знать о женщине, что покинула свой дом на греческом острове более тридцати лет назад?

– Это важно. Я хочу знать о ней все. Была ли она творческой личностью или любила математику – я стараюсь нарисовать цельную картину, Алек, чтобы понять, что может унаследовать наш малыш. Может, это очень важно для меня, потому что я сама мало знаю о своем отце. Если бы все было иначе, я бы уже имела ответы на некоторые свои вопросы.

Алек не мог отвести от нее взгляд. Страстные ее слова ураганом ворвались в покой и тишину итальянского утра. Да, ее детство тоже не было праздником, но ведь мать ее всегда была рядом, не так ли? Элли не покинул самый близкий человек, на которого всегда можно полагаться.

Между тем она выглядела точно на миниатюре в своем шелковом халате, свежая и юная, позади цвели жасмин и маленькие лимонные деревца, и ничто, казалось, не могло стереть надежду в ее глазах. Она что, ждет сказочного конца истории, думает, что Алек может утешить ее, тщательно подобрав слова?

Он сцепил зубы. Может, стоит ей все рассказать. Дать понять, какой он на самом деле и почему. Пусть знает, что его холодность – это не специально выдуманная тактика, а что-то, с чем он вырос, что глубоко пустило в нем корни, так что изменить ничего нельзя. Может, тогда она отбросит свои розовые мечты? Он ей покажет, что барьеры, которые он возвел, нельзя разрушить, да он и не позволит.

– У меня не было выходных, проведенных с мамой, или отпусков – она не навещала меня, – начал он. – Долгое время я не знал ничего о моей маме. Вообще не догадывался, что у меня должна быть мама. Когда вырастаешь и не знаешь чего-то, сложно догадаться, что у тебя это должно быть. Ее имя не упоминалось в моем присутствии, и единственные женщины, которых я знал, были шлюхи отца.

Она вздрогнула, как от удара кнутом, услышав это слово, и внезапно на ее лице возникло что-то вроде сочувствия.

– Конечно, совершенно нормально, что тебе не нравились женщины, что заменяли тебе мать…

– О, Элли, не старайся, тоже мне доморощенный психолог, – оборвал он ее, нетерпеливо ероша волосы руками. – Я не стараюсь подобрать крепкие словечки, чтобы легче себя чувствовать, они и впрямь были шлюхами. Отец платил им за секс. Единственные женщины, с которыми я общался. Я вырос, полагая, что все такие, – все штукатурят лицо и носят короткие юбки – такие, что видно трусы.

Он вспомнил одну, приглашавшую его, двенадцатилетнего пацана, снять с нее трусики, чтобы хорошо провести время.

Интересно, сейчас она ему поверила? Отчего она закусила губу? Алек практически ощущал, как ее мозг лихорадочно работает, пытаясь найти хоть что-то положительное, за что можно было зацепиться. Он мог бы ей помочь, избавить от ненужных усилий – светлого в том времени у него не было ничего.

– Но… у тебя же, наверное, были друзья, – с отчаянием сказала она. – Ты мог смотреть на их матерей и понять, что что-то произошло с твоей.

– У меня не было друзей, – сказал он просто. – Моя жизнь тщательно контролировалась, мой дом был настоящей тюрьмой. Отец предпочитал бездетных и холостых слуг, что могли все свободное время посвящать ему. А когда не с чем сравнивать, о чем может идти речь? Остров отца был удален от людей, на него нельзя было попасть так просто. Он все контролировал, и все там принадлежало ему. Я жил в огромном комплексе, напоминающем дворец, и меня обучали на дому. Я не знал ничего о матери, пока мне не исполнилось семь лет, и мальчика, что рассказал мне о ней, избили.

Он уставился в пространство. Сказать ей, что его избили так жестоко, что пришлось на вертолете переправлять его на большую землю и что он так и не вернулся? А родители мальчика – ужасно бедные – пригрозили пойти в полицию. Алек был маленьким, но помнил, какая паника поднялась в комплексе, помнил испуганные лица слуг, точно его старик на сей раз переступил какую-то черту. Но ему удалось выкрутиться, как всегда. Деньги могли купить все, за деньги ты получал все, что угодно, – молчание или секс. Так отец избежал беды.

Разве сам Алек никогда не поступал похожим образом? Он ведь оплатил контракт Элли с той ирландкой и сделал это так же бесцеремонно, как в свое время делал и отец.

Алек прочел тревогу и растерянность на ее лице. Интересно, каково ей слышать такое? Наверное, поверить не может. Точно сюжет порнофильма, что любили смотреть телохранители отца поздно ночью.

Алек не знал, остановиться ли ему сейчас или продолжать рассказывать. Достаточно ли ей этого, чтобы понять, как он отличается от других мужчин. Она потребовала у него правду и может хотеть услышать ее до конца, с мельчайшими подробностями, как отчего-то любят женщины. Алек понял, что сейчас – первый раз в жизни – не может отказать ей или отгородиться от нее. Не брать трубку телефона и позволить ей уйти, будто она никогда и не существовала, как он всегда делал с другими. Нравилось ему это или нет, он был привязан к Элли Брукс, или отныне Элли Сарантос, и она была привязана к нему. Может, самое время ей дать понять, что не нужно задавать лишних вопросов, если не хочешь услышать горькую правду?

– Что еще ты хочешь узнать? – потребовал он. – Есть еще уголки, в которые ты не заглянула?

– Что тот мальчик сказал тебе о маме?

– Правду. Что она убежала ночью с каким-то рыбаком с острова. – Алек облокотился на перила с причудливой железной резьбой. Где-то вдалеке слышался зов женщины и голос ребенка. – Ей повезло, она выбрала рыбака с собственной лодкой, иначе она бы не смогла покинуть остров без ведома отца. Но, полагаю, главным ее стремлением было проверить, сможет ли она закрутить интрижку под носом отца так, чтобы он не узнал. И она была готова рискнуть, зная, каков он в гневе. – Губы его изогнулись в горькой усмешке. – Она, должно быть, была той еще штучкой.

Он ощутил боль, которую не испытывал долгое время, – горячую, неприятную волну, накрывшую собой все. Она ржавым ножом вонзилась в его сердце, и Алеку захотелось сказать Элли, чтобы она не совала нос в его дела, но, начав рассказывать, он уже не мог остановиться, какая бы боль его ни снедала.

– Отец был унижен ее побегом и решил стереть из своей жизни все, что напоминало о ней. Это удалось ему удивительно легко. – Посмотрев в яркие глаза Элли, Алек вдруг сказал ей то, чего никогда и никому не говорил раньше – ни врачу, с которым консультировался, живя в Нью-Йорке, ни кому-либо из своих друзей, ни женщинам, с которыми делил постель все эти годы, пытаясь похоронить правду в темных глубинах сознания, – никому. Он сглотнул горький ком в горле. – Я никогда не видел даже ее фотографии. Отец их все уничтожил. Моя мать – незнакомка для меня. Я даже не знаю, как она выглядит.

Элли не принялась ахать от удивления или произносить какие-то банальные фразы. Она просто сидела и кивала – точно впитывая все, что он ей говорил.

– Но… разве ты не думал о том, чтобы ее найти и выслушать ее историю?

Он с недоумением посмотрел на нее:

– Зачем мне искать женщину, которая меня бросила?

– О Алек, потому что она твоя мама, вот зачем.

Она встала и пошла по залитому солнцем балкону к нему, а подойдя, обвила его шею руками и крепко обняла, точно не желая отпускать.

Он почувствовал ее пальцы и невольно подумал, что они, точно в ускоренной съемке, вот-вот обовьют его, как виноградные лозы. Он попытался отодвинуться – ему не нужно было ее сочувствие и мягкость. Ему ничего не было от нее нужно. Он научился жить с болью и в одиночестве, стал считать их нормой. Свои воспоминания он загнал в отдаленный уголок сознания, куда не допускал никого, и запер дверь… Какое право она имела открывать дверь и смотреть на все эти темные кадры прошлого? Может, она испытала что-то вроде эмоционального подъема, заставив его лицом к лицу столкнуться с тем, что давно было похоронено?

Он хотел ее оттолкнуть, но она нежно прижалась к нему, и такое тепло разливалось по его телу, пальцы ее перебирали его волосы, и вдруг… он поцеловал ее, как мужчина, наконец потерявший контроль над собой. Он тонул в этом поцелуе, сладком, точно мед, и его захватывали чувства, он ощущал…

Внезапно Алек вырвался из ее рук, сердце бешено колотилось. Нет, он ничего не чувствовал. Она потревожила его душу, которую лучше было оставить в одиночестве, а Элли пора было усвоить, что он не потерпит такого вмешательства с ее стороны. Ей это удалось, но больше ничего подобного не будет. С трудом Алек заставил себя дышать ровно.

– Не хочу устраивать эротическое шоу для соседей, – холодно сказал он, подошел к столу и налил себе стакан сока. – Сиди и ешь спокойно свой завтрак, а потом пойдем гулять. Ты ведь хотела путешествовать, Элли? Так давай не будем тратить золотое время.