Супружеская жизнь закончилась так же, как началась: в газетах появились соответствующие сообщения. Эмбер читала заголовки с чувством глубокой отстраненности, словно маленькая муха, сидя на стене, смотрит вниз на обломки, в которые превратилась ее жизнь.

Вот уж действительно обломки, иначе и не назовешь. Эмбер уставилась на снимок – лживое, обманчивое фото, незаметно сделанное кем-то из посетителей ресторана в день их бракосочетания, и прочитала сопроводительный заголовок:

«Стремительно заключенный брак продержался недолго. Золотая пара рассталась».

Тем не менее непродолжительный союз распался на удивление безболезненно. Впрочем, чему удивляться. Брак, заключенный в уплату давнишнего долга, обречен с самого начала, независимо от того, насколько сильным казалось взаимное влечение.

Во время их последнего разговора, Коннел заявил Эмбер, что собирается назначить ей «щедрое» содержание, но она воспротивилась.

– Мне не нужна благотворительность, – заявила она, стараясь сохранить внешнее спокойствие, хотя мечтала об одном – чтобы он обнял ее и подарил любовь.

– Достойное решение, но неуместное, – сдержанно заметил Коннел. – Мы напрасно потратили время, если ты откажешься от своей доли в сделке.

«Напрасно потратили время?» В ответ Эмбер метнула возмущенный взгляд – только обида удерживала ее от слез.

– Оставляю тебе квартиру и ежемесячное содержание. Тебе не придется менять жилье.

Убедив себя, что глупо становиться бездомной на зло ему, Эмбер тем не менее отказалась от денежного пособия. Получив документы на квартиру, она сразу выставила ее на продажу. Эмбер не могла жить в принадлежащем Коннелу доме, панически боясь в любой момент случайно встретиться с ним. Она решила купить квартиру поменьше в тихом недорогом районе, а разницу в стоимости пустить на ежедневные расходы. Эмбер намеревалась жить по средствам, не беря денег у Коннела. Кроме того, она собиралась пойти работать.

Для начала она продала свои бриллиантовые часы, удивившись огромной сумме, которую выручила за них. Из этих денег она оплатила краткий курс устного и письменного перевода в университете Бата. Городок оказался удивительно живописным, к тому же далеко от Лондона, так что она не рисковала столкнуться с Коннелом. К счастью, на курсе вскоре освободилось место, и Эмбер охотно воспользовалась выпавшим шансом. Учеба заполнила ее жизнь и отвлекла от тяжелых мыслей, не дававших покоя. Конечно, ей бы не хотелось в будущем заниматься скучными переводами документации. Эмбер надеялась, что найдет более интересную работу, возможно, связанную с путешествиями. Впрочем, для начала надо было получить диплом. Эмбер сняла комнату в доме на окраине города и усердно принялась за учебу.

Раньше ей никогда не приходилось делить квартиру с другими жильцами и планировать бюджет, поэтому первое время она забывала купить молоко и ограничивалась кукурузными хлопьями на ланч. Вскоре она убедилась, что пицца может быть удивительно вкусной, если делить обед с тремя подругами и запивать ее дешевым вином. Правда, по ночам ее мучила бессонница. Обняв себя руками, сдерживая слезы, она говорила себе, что скоро Коннел Девлин останется лишь в смутных воспоминаниях.

Реально ли это?

Сможет ли она забыть его редкие улыбки, которые ослепляли ее? Или привычку гладить ее по волосам после того, как они занимались любовью?

Скорее сексом, поправляла она себя, ворочаясь на узкой кровати. Ведь он женился на ней, только чтобы вернуть долг ее отцу. По правде говоря, их не связывало ничего, кроме секса. Так и было, потому что накануне отъезда из Лондона она попросила Коннела не беспокоить ее. Он четко соблюдал договоренность, вызывая у Эмбер сначала злость, а потом тупую боль и унылое осознание, что он действует по ее просьбе. Коннел ни разу не позвонил, не прислал сообщения, не написал письма, чтобы узнать, как она устроилась в новой жизни. Все переговоры велись только через его юристов.

Прошел июнь, наступил июль. Страну накрыла волна чудовищной жары. Жизнь почти замерла. Продажи мороженого и электровентиляторов побили все рекорды, русла рек высохли, трава пожухла и пожелтела. Поговаривали о том, чтобы ввести квоту на расход воды. Однажды после занятий в колледже, Эмбер сидела на террасе. В доме было тихо. Вдруг в дверь парадного громко позвонили. Изнемогая от жары, Эмбер не шелохнулась, чувствуя, как капли пота стекают по спине. Она надеялась, что кто-то из жильцов откроет дверь. Вдалеке раздались голоса, но Эмбер не прислушивалась: подняв голову, она тщетно пыталась уловить слабое дуновение ветерка. Сзади послышались шаги, и от низкого мужского голоса мурашки пробежали по коже. Это было бы даже приятно в жаркий день, если бы не связанные с голосом эмоции, слишком сложные, чтобы сразу разобраться.

Эмбер повернула голову, уговаривая себя сохранять невозмутимость. Но как оставаться спокойной, если она все дни и ночи думала о нем, мечтала о нем? Сколько раз в безумной надежде она представляла, как Коннел явится сюда, как сейчас? Она окинула его жадным взглядом: глаза, как обычно, прикрыты, на скулах темный налет щетины. В качестве уступки жаркой погоде, на нем футболка и джинсы. Почему сейчас не морозная зима? Тогда ей не пришлось бы глазеть на твердый, мускулистый торс, на бугры бицепсов, вспоминая, как сильные руки обнимали, когда Коннел нес ее в кровать…

– Коннел, – с трудом выдавила Эмбер пересохшим горлом. У нее закружилась голова. – Что ты здесь делаешь?

– Не догадываешься?

– Нет.

– Хочу задать вопрос, на который мы оба должны знать ответ.

– Что за вопрос? – облизнула губы Эмбер.

Наступила пауза.

– У нас будет ребенок? Ты беременна?

Теперь пауза затянулась.

– Нет.

Коннела пронзило чувство глубокого разочарования, добравшееся до самого сердца. Казалось, маленькая искра надежды, зародившаяся глубоко в душе, вдруг погасла. Удивительно, как можно страстно желать чего-то, но догадаться об этом, только узнав, что мечта неосуществима.

Глядя в бледное лицо Эмбер, на ее дрожащие губы, он думал о том, как она изменилась, как не похожа на женщину, которую он впервые увидел лежащей на белом кожаном диване. Сейчас она излучала спокойствие и умиротворение, приятно поразившие его. Однако вдруг в изумрудно-зеленых глазах сверкнула злость. Эмбер расправила плечи, нетерпеливо откинула со лба вьющуюся черную прядь.

– Ладно. Ты получил ответ, который тебя, вероятно, очень устраивает. Теперь уходи.

– Никуда я не уйду.

Эмбер прищурила глаза.

– Одного не понимаю, Коннел. Зачем ты проделал весь долгий путь, чтобы задать вопрос, не требующий личной встречи? Почему не отправил сообщение по электронной почте или не позвонил? Стоило ли ради этого приезжать?

– Дело совсем не в вопросе.

– Разве? В чем тогда?

Коннел встретил ее взгляд, обдавший его волной негодования. Он честно старался держаться от нее подальше, убеждая себя, что действует ради ее и своего блага. Однако против воли его тянуло к Эмбер. Теперь он стоит перед ней со странным ощущением беззащитности. Коннел понимал, что должен быть честен до конца, но даже честность не гарантировала шанс добиться цели. Настало время сделать выбор и перестать прятаться за прошлое, отказывая себе в эмоциях, как он привык поступать.

– Можешь ли ты простить мое поведение в последний вечер, когда мы были вместе? – тихо спросил он.

Нахмурившись, Эмбер уточнила:

– Ты говоришь о том, что случилось… в холле?

– Да. Именно об этом.

Она пожала плечами с видом человека, готового честно высказать свое мнение не взирая на последствия.

– Это был примитивный, первобытный секс. Мне показалось, тебе понравилось, а я так уж точно получила удовольствие, несмотря на то что ты испортил мое платье и дорогое нижнее белье.

Губы Коннела скривились в подобии улыбки.

– Я спрашивал о другом, Эмбер.

– Неужели? – тихо спросила она. – Ты сам учил меня тому, что любой секс хорош в том случае, если ни одна из сторон не возражает.

– Согласен. Но в тот момент я потерял контроль. – Коннел чувствовал комок в горле. – У меня помутилось в глазах. Я потерял рассудок, поддавшись слепому инстинкту. Не мог остановиться, даже если бы захотел. Мне стало страшно.

– Что такого? Каждому приходилось терять контроль хотя бы раз в жизни, особенно после яростной ссоры. Чего ты боишься, Коннел? Схватить канистру краски и разукрасить стены граффити? – Эмбер недоуменно пожала плечами. – У меня нет диплома психолога, но в юности я посещала достаточное число психоаналитиков, чтобы понимать одну простую вещь: то, что ты называешь сохранять контроль – не что иное, как безжалостное подавление эмоций. Это всегда заканчивается взрывом. Почему бы тебе не поступать так, как делает большинство – дать волю чувствам?

Коннел в глубине души понимал, что Эмбер говорит истинную правду. Хватит ли у него мужества признаться в этом и разобраться в причинах, забытых и похороненных глубоко в прошлом? Вопрос касался именно эмоций. Он понимал теперь, что его мать отличалась болезненной сдержанностью. Она была сломлена грехом внебрачной связи, совершенным в юности. Она поклялась не повторять ошибки, поэтому подавляла в себе чувства и желания. Разве он не делал того же?

Однако стоило признать, что были и другие факторы. Он вырос в доме, где чувствовал себя чужим. По интеллекту и физическому развитию он превосходил мужчин семейства Кадоган, но деньги и власть позволяли им помыкать им. Эмбер еще в начале знакомства упрекнула его в скрытых комплексах и была права.

Жизнь преподала ему урок, который он, кажется, усвоил. Сегодня он явился сюда только ради Эмбер.

– Что скажешь, если я соглашусь с каждым твоим словом? – Коннел смотрел ей прямо в глаза.

– В чем подвох? – с подозрением прищурилась Эмбер.

– Никакого подвоха. Готов признаться, что я полный дурак. Упрямый, надменный, недальновидный настолько, что позволил ускользнуть сквозь пальцы самому лучшему, что случилось в моей жизни, – потерял тебя. Ты нужна мне, Эмбер, – произнес он с чувством, но голос дрогнул. – Потому что я люблю тебя и хочу, чтобы ты вернулась.

Покачав головой, Эмбер выбралась из шезлонга.

– Ведь ты не способен на любовь, помнишь?

– До встречи с тобой, я думал, что мне недоступны многие вещи, словно не жил по-настоящему. – Он коротко усмехнулся. – Пойми меня правильно. Окружающим казалось, что у меня есть все для счастья: я зарабатывал больше денег, чем мог потратить, ел в лучших ресторанах, владел прекрасными домами, стены которых украшала бесценная живопись. Я мог путешествовать по миру, останавливаться в лучших гостиницах, переспать с любой понравившейся женщиной. – Коннел перевел дыхание, подыскивая слова. – Но я не хочу никакую другую женщину, кроме тебя. Они меркнут по сравнению с тобой, Эмбер, – сказал он с хрипотцой. – Ты казалась мне олицетворением всего, что я ненавидел в жизни, однако на деле оказалось, что нашел в тебе все, что больше всего ценю. Умная, независимая, гибкая, ты заставляешь меня смеяться, но иногда приводишь в ярость. Ты всегда бросаешь мне вызов, а я из тех, кто нуждается в этом. Поэтому…

– Что? – задыхаясь, торопила его Эмбер, пока он приближался к ней, чтобы обнять.

– До сих пор мы делали многое на публике и для публики. Но сейчас все происходит между нами и касается только нас. Хочу кое-что тебе дать, если ты ответишь на мой вопрос – только честно. – Голос Коннела прервался. – Ты любишь меня?

Эмбер наслаждалась моментом, заставляя его помучиться несколько секунд – он заслуживал урока. В конце концов, Коннел заставил ее страдать и должен понять, что это никогда не должно повториться. Впрочем, Эмбер не могла спрятать расцветающую на лице улыбку. Ее охватила невероятная, солнечная радость.

– Да, я люблю тебя, – просто произнесла она. – Люблю больше, чем способна выразить словами, мой упрямый и гордый ирландец.

– Тогда сделаю все как полагается, – сказал Коннел оглядываясь. Кроме озабоченно чирикающих птиц, вокруг никого не было, но их могли видеть из окон соседних домов.

– Давай найдем более укромное место.

Эмбер кивнула, и, сплетя пальцы, они вошли в дом и по скрипучим ступенькам поднялись наверх в ее крошечную спальню. Она наблюдала за лицом Коннела, выражавшим недоверие, удивление, восхищение, когда, оглядевшись, он подошел к мольберту с незаконченной картиной и принялся разглядывать яркие мазки зеленого и желтого с резкими черными акцентами.

– Ты снова рисуешь?

– Да, – тихо сказала Эмбер, – благодаря тебе. Вспомнила твои слова и поверила, что ты говорил от души, когда похвалил мои картины. Ко мне вернулась пошатнувшаяся самооценка, – улыбнулась Эмбер. – Пусть я никогда не смогу продать свои работы, а может, не захочу расставаться с ними, но ты заставил меня поверить в свои силы, Коннел, а это самое ценное.

– Надеюсь, ты сможешь оценить не столько материальную, сколько романтическую ценность вот этой вещицы, – пробормотал он, доставая маленькую коробочку из заднего кармана джинсов.

К изумлению Эмбер, он опустился на одно колено и протянул на ладони кольцо с огромным зеленым изумрудом в окружении бриллиантов.

– Ты выйдешь за меня снова замуж, Эмбер? Только на сей раз как полагается – в церкви в окружении друзей и родственников.

Глядя на сверкающее кольцо, Эмбер чувствовала себя принцессой, хотя Коннел однажды обвинил ее в том, что она ведет себя по-королевски. Но теперь все было иначе. Она поняла, в чем разница. Эмбер стала его принцессой и останется ей навсегда. Коннел изменил ее, но и она изменила его. Ему удалось немного приручить ее, а в результате самому привязаться к ней.

Эмбер глубоко вздохнула:

– Я выйду за тебя, Коннел, в любой день – сегодня, завтра, через месяц, через год. Я стану твоей женой, когда пожелаешь, потому что ты помог мне получить назад что-то очень важное, что, казалось, я потеряла навсегда. Ты вернул мне меня! – Она уже не скрывала слез. Раз уж она упрекала Коннела в том, что он скрывает эмоции, грех делать то же самое. Только через пару минут к ней вернулась способность говорить. – Ты дал мне понять, что я личность, а не пустая скорлупа, как мне казалось. Благодарю тебя от всей души. Это еще одна причина, почему я так люблю тебя, дорогой мой, и буду любить всегда.