Я сын короля кимбрского, а имя мне Гипомен. С малолетства моего получил я великую склонность к волшебной науке, и по особенному моему счастию в дядьки ко мне был приставлен Зловуран, человек, весьма в сверхъестественных таинствах сведущий. От него получил я первые основы этого столь мне приятного знания. Он был единственным моим другом до тех пор, пока я в волшебстве имел силы меньше его, но когда я превзошел его в этом искусстве, он стал смертельным моим врагом. Преимущество же моё над ним произошло следующим образом: сестра матери моей, по имени Зимония, величайшая волшебница своего времени, обитавшая в уединении в Армянских горах, посредством своего знания проведала о моей склонности; она посещала меня в отсутствие моего дядьки и открыла мне все те таинства, которых она достигла многолетним трудом своим. Эта тетка в цветущие годы своего возраста имела любовную связь с королем волшебников и в итоге удалилась в уединение, в котором, беспрепятственно предавшись своей страсти, прижила со своим любовником трех дочерей, одаренных красотою, добрым нравом и знанием магии. Я неоднократно бывал в замке тетки моей, и хотя примечал, что Зимония имеет желание, чтобы прелести какой-нибудь из малолетних дочерей ее произвели в моем сердце какое-нибудь впечатление, дабы со временем мог я избрать из них себе супругу, но возраст мой, управляемый склонностью к волшебству, удалял меня от таких намерений. Несчастья же, приключившиеся потом в моем доме, и непримиримая вражда моя с Зловураном, сделали то, что я после того не имел времени бывать в замке Зимонии. Зловуран не ведал, что я стал в волшебстве сильнее его, но самолюбие, польстив моему тщеславию, вскоре ему это открыло. Зловуран уже несколько лет трудился оживить одну каменную девицу, которую искусство каменотесца соорудило столь прекрасною, что Зловуран влюбился в её бездушный истукан. Я, найдя его упражняющегося в тщетном намазывании сего истукана волшебными составами и чтении заклинаний, не утерпел, чтоб не засмеяться.

– Что значит сей смех? – спросил он меня с досадою.

– Ничего больше, как то, – отвечал я с вящим смехом, – что волшебник, влюбившийся в камень, не может его употребить к удовлетворению своей страсти.

– Но неужели ты считаешь эту вещь довольно легкою? – сказал он.

– Да, – говорил я, – если мой учитель признается, что он мне должен уступить в знании, я сделаю этот истукан девицею, способною сей же час вступить в супружество.

Зловуран рассмеялся и после долгого спора отдал мне истукана, а я взялся его оживить.

Я попросил Зловурана удалиться из покоя, в котором стоял истукан, и затем совершил известные мне действия. После чего кликнул его, чтобы он был свидетелем моего искусства. Тогда же каменное вещество истукана обратилось в тело, имеющее жилы, кости, мясо и кожу. Прелестный румянец заиграл в щеках этой оживленной девицы. Она чихнула и, открыв глаза, встала на ноги. Не можно описать изумления, в которое повергнут был Зловуран; он видел, что я у него выиграл первенство. Но сколько ни владела им радость при взоре на оживлённый предмет безнадежной его любви, со всем тем не мог он скрыть злейшей зависти ко мне, которую слова той девицы обратили в совершенную злобу. Она, окинув все глазами, говорила:

– Где я и что я вижу? Все это для меня ново, и я не ведаю, откуда я и что значу?

Потом взглянула она на Зловурана и, как бы испугавшись его вида, бросилась ко мне и, схватив меня в объятия, вскричала:

– Ах! как он страшен! Но в тебе, – продолжала она, взглянув на меня с улыбкою, – я ничего такого не вижу. Я прикасаюсь к тебе и никогда от тебя не отойду.

Слова сии привели Зловурана в бешенство; ревность заглушила в нем все прочие чувства. Он выхватил свою саблю и в мгновение ока, вырвав из моих рук произведенную волшебством девицу, изрубил ее на мелкие части.

– Ты не будешь иметь удовольствия, – говорил он, пенясь от злобы, – ругаться над моею слабостью. Хотя ты и превзошел меня в этом опыте, но я найду средство отомстить тебе за эту насмешку. Ты познаешь Зловурана по бедствиям, которые он тебе причинит.

Сколько я ни старался его успокоить и уверять, что слова и действия девицы отнюдь не было моим внушением, Зловуран не внимал и клялся Чернобогом, что отныне он мне будет непримиримым врагом. Он схватил свой волшебный жезл и, прикосновением его обратив части изрубленной девицы в крылатых змиев, был подхвачен ими и исчез с моих глаз.

Мне был известен нрав моего дядьки, и я, зная, что он сдержит свое слово, прибег к моему знанию, чтоб защитить себя и моих ближних от его нападения. На этот случай я соорудил я три талисмана: для моего родителя, сестры моей Любостаны и для самого себя. По изготовлении их я надел один на себя, а другой на пришедшую в тот час ко мне сестру мою и шёл уже в чертоги моего отца, чтоб, открыв ему о произошедшем между мною и Зловураном, принудить его повязать талисман, но бегущие мне навстречу дворяне с ужасом объявили мне о скоропостижной его кончине. В безмерной печали я бросился к телу отца моего и нашел, что оное сожжено волшебной отравой. Хотя я и мог оживить каменного истукана, но искусство мое не простиралось до оказания помощи мертвому телу, а особенно, когда все части организма его были уже между собою разлучены. Итак, я одними слезами заплатил дань родству. Между тем печаль, занимая меня, мешала мне помыслить об отвращении дальнейшего мщения Зловурана. Ибо приуготовляя тело отца моего к погребению, слуги нашли при нём письмо от врага моего, в коем он гордо хвалился нанесенным мне огорчением; упоминал, что без талисманов то же приготовлено было мне и сестре моей, и повторял клятвы о непримиримой ненависти ко мне.

Паж мой привел ко мне несколько гонцов, прискакавших с известием, что все государство мое превращается в великое озеро, а все подданные мои – в разные роды плавающих птиц. Гонцы эти и паж не успели окончить слов своих, как обратились в уток и, вспорхнув, вылетели в окна.

Я, заботясь о сестре моей, побежал в ее комнаты и пробегая по залам видел, что все подданные мои равномерно обратились в птиц, а столичный город – в воду, присоединившуюся к озеру, учинившемуся из моего государства. Хотя я был в безопасности благодаря талисману, но счел за лучшее, схватив сестру мою, подняться в нею в воздух. Для этого я обратил престол отца моего в летающую колесницу, сел в неё с Любостаною и едва поднялся сажен на двадцать от земли, как и дворец мой покрыло водою. Остановив колесницу, размышлял я, возвратить ли подданным моим и государству прежний их вид. Но рассудив, что пока Зловуран не будет мною истреблен, не перестанет он в мое отсутствие наносить отечеству моему разные бедствия, заключил оставить его в образе озера и птиц, а только оградить их неприступным талисманом. Совершив это, предопределил я отнести сестру мою в замок моей тетки Зимонии, как в самое безопасное убежище, чтоб потом самому быть свободным для поисков моих Зловурана; однако волшебная моя колесница меня в этом не послушалась, и сколько я ни летал в разные стороны света, но не мог отыскать ее замок. Что этому препятствовало, вы услышите после.

Таким образом я был вынужден основать себе собственное убежище: силою моего знания воздвиг я этот замок, в котором вы теперь находитесь, и, сделав вход в него неприступным не только Зловурану, но и ни одному из смертных, поселился в нем вместе с моею сестрою. Подвластные мне духи по моему приказанию приняли на себя вид мамок и девиц и находятся при ней в услужении; а я, получим таким образом свободу, начал поиски врага моего Зловурана.

Тот же, зная, что сила его должна уступить мне, он скрывался и избегал меня под разными образами, но поскольку не всегда мог быть уверен в своей безопасности, то нашел прибежище в хитрости. Он ведал, сколь выгодно может быть ему покровительство короля волшебников, и потому размышлял о средствах войти к нему в милость. С помощью своего волшебства он разнюхал, что Зимония некогда была страстно любима королем волшебников и поныне еще почитается им не иначе, как супругою в рассуждении детей, коих он от нее имеет. Сверх того познал он, что я именн от нее получил величайшие тайны в волшебстве и тем выиграл над ним столь огорчительные для него преимущества. Это обстоятельство обратил он в свою пользу. Представ перед королем волшебников, он с притворным подобострастием доносил ему, что почтение, к коему обязывает его звание, принуждает его открыть некоторую хотя досадную, но весьма его величество оскорбляющую тайну. После рассказывал он, каковым образом имел он меня на воспитании, как преподал мне наставления в волшебной науке и что это помогло мне открыть обиталище Зимонии; что та, влюбившись в меня, нарушила не только верность свою к нему, её супругу, но и для лучшего удержания меня в своих узах жертвовала и честью дочерей своих, красота коих привлекает меня к частому посещению ее замка.

Нельзя даже представить, какие последствия произвела ревность в короле волшебников. Хотя он и желал удостовериться в истине доноса и призвал в помощь свою волшебную книгу, но поскольку волнуемые досадою и смятением мысли его не могли задавать порядочных вопросов, то и книга хотя и отвечала истинно, но подтвердила его подозрения. Для благопристойности в присутствии Зловурана вопрошал он:

– Любит ли Зимония Гипомена?

Книга честно отвечала:

– Любит.

– Бывал ли он в ее замке?

– Бывал часто.

– Было ли ее желание способствовать ему к любви с ее дочерями?

– О, она имела к тому особенное намерение.

Все это было истиной, ибо Зимония любила меня как родного племянника. В замке ее бывал я для обучения в волшебстве, а способствовала она моей любви с дочерями своими ради того, что имела намерение женить меня на которой-нибудь из них.

Но король волшебников, предваренный ложным доносом, понял это по-своему.

– Довольно! – вскричал он в великой ярости. – Будь уверен в моем покровительстве, – сказал он Зловурану. – Я возлагаю на тебя обязанность всюду преследовать нарушителя моего покоя и похитителя моей чести. Я не премину помогать тебе во всех твоих деяниях против него. Что ж касается вероломной Зимонии, то отныне лишаю я ее власти оказывать людям помощь. Жилище ее будет сокрыто от всего света; она больше не увидит меня никогда и лишится моего покровительства. Дочери ее не посягнут на замужество ни с кем, кроме как за самых подлых ремесленников; но вынуждены будут лишиться своих супругов, которых будут любить страстно, ибо каждая из них будет иметь предопределенную тайну от своего мужа. Но так как один из их мужей будет нескромен, другой – любопытен, а третий привязан к своим родителям, то по известным мне обстоятельствам и должны они будут с ними разлучиться.

Сказав это, подтвердил он превращение свое заклинанием и, вручив Зловурану волшебное копьё для сражения со мною, отпустил его.

Прознав обо всём этом происшествии, я хотя и пришел в ужас, однако, мало чем уступая в силе королю волшебников, положился на волю богов. Я надеялся, что скорее я могу погубить Зловурана, нежели он причинит мне вред, но для большей безопасности соорудил я себе зачарованную броню, которую и надевал на себя, когда выступал на его поиски. Однако ни в одной стране света не смог я открыть убежища моего врага.

Во время этих моих странствий случилось мне тайным образом побывать при дворе дулебском. Добродетели вашего родителя привязали меня, а красота сестры вашей вложила в сердце мое неизвестные еще дотоле чувства любви. Но сколько ни владела мною страсть, я не смел открыться в ней ни царю, родителю вашему, ни моей возлюбленной, считая, что мне, как человеку незнакомому, в том будет отказано. Между тем, однако, я не пропускал случая, превратившись в какую-нибудь мелкую тварь, влетать в комнаты Рогнеды и полюбоваться на ее прелести. В этом и состояло всё моё утешение, пока Зловуран не проведал о родившейся во мне страсти. Чтоб поразить меня в чувствительнейшее место, переоделся он дулебским жрецом и под именем перебежчика пришел в стан к приблизившемуся тогда к дулебским областям королю Кигану аварскому. Он умел вкрасться в милость этого государя и, нарассказав ему о богатстве страны вашей, побудил на нее напасть. Такова-то была истинная причина началу несчастной войны вашего отечества; впрочем же Киган планировал войну на совсем другом направлении. Он собирался вести своё войско в горы, лежащие около Колхиды, близ Черного моря. Хитрый враг мой, ведая о привязанности моей к вашему дому понимал, что все его предприятия могут быть не только безуспешны, но и опасны ему самому, пока не подловит он самого меня какою-нибудь лестью. Узнав, что я нередко влетаю в окна покоев Рогнеды, прибег он к королю волшебников и, рассказав ему об этом обстоятельстве, просил его о сооружении волшебной клетки, чтоб я мог в нее быть заточен.

Король волшебников, составил клетку с таковыми заклинаниями, что попадавший в нее сам собою никогда бы высвободиться не мог. Зловуран, получив ее, принял на себя вид старухи, торгующей золотыми вещами и дорогими камнями. В таком виде нашел он средство во время моего отсутствия дойти до царевны Рогнеды. Показывая свои вещи, представил он ей и волшебную клетку.

– Эта вещь, – говорил он, – стоит несравненно дороже всех моих товаров. Ибо только ею может быть поймана невидимая птица, умеющая разговаривать обо всём происходящем на свете.

– Но как ее можно поймать? – спросила Рогнеда.

– Последуйте только моему наставлению, прекрасная царевна, – отвечал притворившийся Зловуран. – Я не только помогу вам, но и оставлю клетку, не требуя от вас ни малейшей платы, ибо желание моё услужить вам беспредельно. После я, конечно, буду вами награждена по мере моей услуги. Извольте знать, что с некоторого уже времени птица эта уже влетает к вам в покои вот в это отверстие в рамее. Но поскольку она имеет человеческий разум, то поймать её как птицу невозможно: вам следует сперва написать письмецо следующего содержания: «Невидимый любовник! Я одобряю твою ко мне склонность. Я чувствую к тебе то же, что и ты ко мне. Перестань быть невидимым и завтра до рассвета влети в отверстие окна в виде наипрекраснейшей птицы, обитающей в счастливой Аравии».

Это письмецо вам должно положить на столике, а в следующую за тем полночь приставить клетку отверстием к отверстию в раме этого окна. Птица наверное влетит в назначенное время в клетку и имеющеюся во ней потайною пружиною будет захлопнута и поймана. Но опасайтесь тогда отворять дверцы клетки поскольку в то же мгновение птичка вылетит и вы ее уже никогда не увидите.

Царевна поблагодарила притворную торговку за наставление, обещалась последовать ему в точности и, взяв у неё клетку, спрятала.

Поскольку этот и другие посторонние разговоры заняли Зловурана и продержали в покоях царевны большее число времени, чем он мог тут в безопасности пробыть, я, не ведая ни о чем, влетел, по моему обыкновению, под видом мушки и сел к царевне на плечо. Не ожидая, что Зловуран мог осмелиться появиться в том местое, где был я, не имел я насчет него никакого подозрения. Но осторожный Зловуран тотчас же узнал меня и пришел в великий страх. Бледность, показавшаяся на лице его, принудила царевну спросить о причине таковой перемены, и Зловуран употребил это себе на пользу. Он сказал, что ему приключилась великая тошнота, и вышел вон.

Однако я, между тем почувствовав жжение от моего талисмана, который всегда оказывал это действие в приближении ко мне врага моего, обратил взор свой на удаляющуюся торговку и узнал в ней Зловурана. Гнев закипел во мне; я бросился вслед за ним. Зловуран, это заметив, обратился шершнем в надежде, что тогда сможет управиться с мухою. Однако я тотчас превратился в дятла и напустился на моего противника. Тот, видя опасность, обратился в бегство, ибо, не имея при себе волшебного копья, не смел со мною сразиться. Я гнал его до самого Черного моря и едва не настиг. Но Зловуран, осознав опасность, рассыпался в виде песчинок и упал в море. Я не оставил и там преследовать его в образе щуки. Но во множестве песку поиск мой остался тщетен. Ах, если бы этот злодей достался в мои руки, каких бы мы все избегли бедствий! Я возвратился в мой замок и упражнялся в разных видах ворожбы для открытия убежища Зловурана. Однако защита от короля волшебников создавала мне в том препятствия.

Между тем Зловуран, пользуясь доверием Кигана, учинил ему довольно живое описание о красоте вашей сестры и сумел возжечь в нем заочно жесточайшую к ней страсть. А чтоб она и еще преумножилась, помог он ему тайным образом побывать при дворе вашем и увидеть прелестную Рогнеду. Как после этого Киган затребовал её себе в супружество и как разгорелась война, вам, Доброслав, это известно; обратимся теперь к несчастному моему приключению, воспрепятствовавшему мне вовремя оказать вам помощь и защитить ваше отечество от аваров.

Должен я признаться, что любовь, овладев мною, сделала меня слабым. Я, занимаясь ею и не оставляя желания увидеть вашу сестрицу, пропускал нужное время для поисков моего и вашего врага. Но кто ж может противиться побуждениям всесильной любви? Я, оставив все, влетел, по обыкновению, в чертоги Рогнеды и увидел ее занятую писанием письма. В образе мухи сел я на столик и прочел содержание его, которое состояло точно в тех словах, как наставил ее Зловуран. Боги! Что почувствовал я при этом лестном обстоятельстве… «Ты знаешь обо мне, несравненная любовница, – говорил я сам себе. – Ты чувствуешь ко мне равную склонность и повелеваешь мне пред собою предстать. О! Я исполню твое повеление. Оно обещает мне исполнение моей надежды. Я учинюсь попугаем, но только на несколько мгновений, чтобы подробно следовать твоим желаниям. Но тогда же я повергну к ногам твоим обожающего тебя Гипомена в его истинном виде».

Я оставил дворец ваш, чтоб в ожидании назначенного времени выдумать расположение красивейших перьев птицы, в каком виде собирался явиться. Определенный час наступил. Я обратился в самого пригожего попугая, какие едва ли есть в природе: все возможные краски, смешанные с золотом, перемешаны были в моих перьях. Я приблизился к отверстию окна, исполненный страсти и надежды, влетел, был захлопнут в клетке и… пойман. Царевна, караулившая ее, вскричала: «Поймали, поймали!» Её придворные девицы повторяли это слово, и сам я, находясь в чрезмерном смятении и не зная, что сказать, тоже кричал. Это произвело радостный смех.

Царевна, схватив клетку в свои руки, говорила:

– Ах, прекрасная птица, как довольна я, что ты досталась в мои руки.

– Несравненная царевна, – отвечал я, – ты никогда не можешь быть довольнее любовника, наслаждающегося зрелищем твоих прелестей.

Это произвело новый смех. Он беспрестанно рождался, когда я рассказывал Рогнеде, что я наследник престола в королевстве кимбрском, когда я открывал мою к ней любовь и когда требовал согласия ее на вступление со мною в супружество. Мне без умолку задавали разные вопросы, ибо считали меня совершенной птицей. Это вывело меня из терпения, и я, обратясь к размышлениям, понял, что эту шутку сыграл со мною Зловуран и что я нахожусь в волшебном заточении. Я призвал на помощь всю мою науку, чтоб высвободить себя из клетки, но оказалось, что она мне уже не служит. Всё, что я получил от нее, состояло в том, что я подробно, но уже поздно узнал о хитрости произведенной надо мной Зловураном. Опасаясь, чтоб этот враг мой не пришел погубить меня в этой темнице, я приготовил к обороне оружие: выдернул перо из своего хвоста и волшебством обратил его в лук и стрелу. Заклинания мои на этот предмет были столь сильны, что ничто бы не защитило Зловурана от смерти. Однако он, проникнув в мои намерения, не посмел ко мне появиться, а довольствовался только тем, чтобы я остался в вечном заточении и не мешал бы передаче Рогнеды в объятия Кигана. Он понимал, что ничем не сможет лучше поразить меня, как сделав свидетелем счастья моего соперника, когда моя возлюбленная будет похищена у меня пред глазами.

Находясь в таких несчастных обстоятельствах, все утешение моё состояло в том, что я ежечасно мог видеть обожаемую мною царевну и беспрепятственно разговаривать с нею. Однако же мне досадно было, что Рогнеда считала меня не больше, чем птицею, и только смеялась словам моим. Она, обыкновенно шутя, называла меня своим любовником, королевичем кимбрским и тому подобным.

– Не думайте, сударыня, – сказал я ей на это однажды, – все, что я вам ни говорил, сущая истина, и вам следует только отворить дверцы моей клетки, то вы будете удостоверены, что я – вовсе не птица.

– О, нет, – подхватила Рогнеда со смехом, помня предупреждения Зловурана. – Я никогда не соглашусь потерять моего любовника.

Сколько я ни уверял ее, что я ее не оставлю, хотя клялся ей в том богами, она не слушалась, и слова мои производили в ней только смех.

В таком состоянии проводил я время. Рогнеда жаловалась мне о наглых требованиях аварского царя и о разорениях, причиняемых им ее отечеству за её отказ выйти за него. Я сострадал ей в том, ругал Кигана и клятвенно обещал принести к ней голову дикого моего соперника, если только она выпустит меня из клетки.

Царевна утешалась моими речами в печали, охватившей её от успехов аварского оружия, что выводило меня из терпения. Мне наскучило быть попугаем, а особенно мучило меня то, что Рогнеда, не веря мне, сама способствует гибели своего отечества, которое мог я в один час освободить от неприятелей, если бы не был в заточении. Однако со всеми моими стараниями пробыл я в ней до дня вашей последней бедственной вылазки. Когда разбитые сначала авары прибывшими новыми своими полками подкрепились и совершенно разбили ваши войска, я, узнав об этом посредством моей волшебной науки, начал кричать изо всех сил и старался в отчаянии разломать мою клетку. Рогнеда прибежала ко мне.

– Всегда ли вы будете мне не верить, – сказал я ей, – что я не птица, а несчастный человек, приведенный в это состояние врагом моим и вашим, злым волшебником? Вы погибаете прямо сейчас и погибнете, если меня не выпустите: войска ваши разбиты наголову аварами. Родитель и брат ваш в опасности, и сами вы достанетесь в плен победителю.

Рогнеда хотя приведена была тем в смятение, однако не доверяла словам моим, невзирая на то, что я рассказывал ей в доказательство все приключения мои с Зловураном, и не уверилась до тех пор, как прибежавший вестник не подтвердил ей предсказанное мною о последствиях сражения. Тогда Рогнеда, придя в ужас, схватила клетку со мною, ибо не хотела и спасаясь бегством меня оставить, но второпях нечаянно отворила дверцы.

Я воспользовался этим случаем: вылетел из клетки и, ударясь об пол, принял обыкновенный мой вид.

– Вот, прекрасная царевна, – сказал я, – вы видите, что я вас не обманывал. Обожающий вас король кимбрский не может от вас удалиться, но недоверчивость ваша доставила нам многие бедствия. Если бы вы, поверив мне, освободили меня из заточения, родитель и брат ваш не оказались бы в такой опасности, которой теперь подвержены, а столица ваша не досталась бы в добычу аварам… Но не время уже продолжать нам бесплодные укоры. Должно привести вас в безопасное место и исправить то, что еще возможно.

Сказав это, я схватил сестру вашу и отнес ее по воздуху в этот самый мой замок, где, поручив ее в заботам сестры моей Любостаны и взяв мое оружие, поспешил на место сражения. Я поспел в то самое время, когда родитель ваш пронзен был волшебным копьем Кигана. Это копье вручил ему Зловуран, узнав, что я освободился из зачарованной клетки, и ожидая, что я вмешаюсь в сражение; почему он, робея сам вступить со мною в бой, скрылся, а надеялся, что я могу быть убит и Киганом, если на него нападу. Но по воле судеб опасный удар этот достался вашему родителю.

Однако ж не отчаивайтесь в его жизни. Есть средства ему её возвратить, хотя случится это через довольно нескорое время, как вы после узнаете.

Когда увидел я, что авары стараются овладеть телом вашего родителя, пришел я в опасность, чтобы те, по обыкновению всех диких народов, не отсекли у него головы, чтобы воздеть её на копье торжества ради и тем бы совершенно не лишили его жизни. Посему я схватил его и, повелев расступиться земле, и отнес его до безопасной пещеры. После чего под видом вихря поспел и к вам на помощь. Таким образом очутились и вы в моем замке.

Гипомен окончил тем свою повесть. Я поблагодарил его за все заботы о пользе моего дома и за спасение моей жизни.

– Итак, вы истину говорите, – сказал я, – что есть средство возвратить жизнь моему родителю?

– Не сомневайтесь в этом, – отвечал королевич кимбрский. – Но чтоб лучше удостоверить вас, я сделаю вас очевидцем таинственного предсказания: мы прибегнем к волшебной доске. Однако ж нам на это останется достаточно времени, а теперь нам следует помыслить о предохранении вашего государства от конечного разорения.

– Калдер! Калдер! Калдер! – вскричал он троекратно. – Принеси мне обстоятельную ведомость о происходящем у дулебов!

– Сей вестоносный дух, – продолжал он, обращаясь ко мне, – чрез два дня возвратится, и мы, узнав подробности, сможем рассчитать, что нам должно делать. А между тем я не хочу вас более удерживать от свидания с вашею сестрицею, ибо она находится в великом о вас беспокойстве.

Он повел меня через ряд великолепных покоев, а я следовал за ним, повторяя признательность мою за участие, проявленное им в несчастьях моей семьи.

– Ах, любезный Доброслав! – отвечал он мне. – Я никогда силы моего знания не употреблял во вред смертным, но что касается вас, вы не имеете причин благодарить меня. Несравненная Рогнеда сделала меня своим и вашим невольником, и я не смею льстить себе, чтоб я когда-либо был в состоянии оказать услуги, достойные обожаемого мною ее сердца. Только ваше посредство, дорогой мой Доброслав…

Он не успел закончить, ибо сестра моя, предупреждённая Любостаной о прибытии моем в их замок, шла с нею посетить меня, я также не успел ничего сказать Гипомену от великого движения чувств моих, возбужденных во мне ударом красоты Любостаны, кроме что пожал его руку, и в этим безмолвным жестом как бы хотел сказать, что он может рассчитывать на равномерную цену услуги.

Рогнеда и я бросились друг к другу в объятия, и одни текущие из очей наших слезы выражали чувства общего нашего несчастья.

– Мы все потеряли, – говорила Рогнеда, – и отца и отечество.

Я старался утешить ее и обнадеживал в помощи, которую мы сможем получить от наследника престола кимбрского. Я рассказал ей всё произошедшее, как слышал от Гипомена. Казалось, что она находила некоторое предубеждение верить его обнадеживаниям и успокоилась в ожидании, что родитель наш через его помощь получит жизнь.

Гипомен увидел тогда благоприятный случай напомнить сестре моей, не позабыла ли она о словах попугая.

– Мне уже не осталось больше, – примолвил он, видя, что Рогнеда приведена была в счастливое для него замешательство, – как извлечь у вас признание, не оскорбляют ли вас те чувства, кои открывал я вам столько раз, находясь в обличье птицы. Вам известно, прекрасная царевна, что я и есть тот самый, кого вы содержали у себя в неволе, и я ожидаю лишь единого: жизнь или смерть вы мне предопределите.

Я, видя во взгляде сестры моей, что ее не оскорбляют требования Гипомена, вошел в посредство к облегчению стыдливости и довел ее до согласия.

Рогнеда находила в том сперва некоторые затруднения, в рассуждении надежды к оживлению отца нашего, и что в столь важном обстоятельстве потребно его дозволение. Однако я растолковал ей, что хотя есть надежда к возвращению его жизни, но это может случиться не так скоро и что между тем ей не должно быть неблагодарною к заботам Гипомена, а тем более, что в его покровительстве остается единая наша надежда. Нетрудно уговорить сердце, когда предложения согласны с его чувствами: Гипомен был человек прекрасный, сестра моя склонилась, и я сложил их руки.

– Вы совершенно счастливы, – сказал я тогда, – судьба ваша достигает предела своей мечты. Но я, следуя по пути моих несчастий, нахожу их вновь: надлежало, чтоб и в самом убежище моем произошли в душе моей чувства, которые буду питать мои надежды.

– Что значат эти тёмные выражения, – отвечал с усмешкою на это Гипомен, проникший в мое сердце. – Не можете ли вы в доме друга вашего быть пооткровеннее?

– Да, – отвечал я, – мне невозможно утаить, хотя бы я того и желал, что совершенства прелестной сестры вашей меня околдовали… Божественная Любостана! – продолжал я, обращаясь к ней. – Я открою вам, что дни мои в руках ваших. Я люблю вас и не буду счастлив, если не произведу в сердце вашем подобного же впечатления. Я потерял отца, лишился надежды наследовать престол его; но я лишусь и самого света, когда вы меня презрите. Вы не приобретете во мне ничего, кроме верного и обожающего вас супруга; но для него будете вы всем… всем, что только может превзойти его желания.

Я хотел говорить больше, желал иметь тысячу языков для лучшего красноречия, но, придя в замешательство, только повергся к ногам Любостаны.

Гипомен, давно уже имевший намерение сочетать меня со своею сестрою, поспел мне на помощь и также не нашел затруднения уговорить свою сестру в мою пользу. Таковым образом были заключены два взаимных союза и определено только вопросить волшебную доску о времени к совершению браков. Однако остаток того дня и весь последующий мы не могли отлучиться от наших возлюбленных до тех пор, как Калдер не дал нам знать о своем возвращении.

Он рассказал нам, что авары овладели столицею дулебов и производят в ней и во всем государстве жестокий грабёж; что никто иной, как Зловуран стал всего того причиною; ибо он, убив Кигана, принял на себя его образ и вступил в правление обоими народами. Желание его причинить Гипомену какую-нибудь досаду побудило изобретать странные притеснения дулебам, поскольку он узнал о заключении нашего союза.

Впрочем, нося обличье Кигана, он полагал себя в безопасности от поисков Гипомена, а и того меньше от моего нападения; ибо полагался на свое искусство, покровительство короля волшебников и полученное от него зачарованное копие. Я пришел в великое огорчение, узнав о напастях, обрушившихся на моих подданных. Гипомен это заметил и постарался внушить мне надежду.

– Всё это прекратится, – говорил он, – страна дулебская легко позабудет претерпенное от Зловурана и аваров, но должно иметь терпение; я вопрошал волшебную доску. Не подумайте, чтоб я не хотел оказать вам помощи к возвращению вашего престола: вы сами узнаете определение судеб, коим я не могу противиться, когда посмотрите на эту доску.

Сказав это, повел он меня вниз по ступеням лестницы в подземный храм. Он был освещен неугасающей лампадой; множество химических и физических приборов, расставленных в различных местах, составляли ее украшение. Посреди храма стоял стол на золотых ножках, обтянутый неизвестного рода белою кожею, а на ней лежала черная палочка. Гипомен заставил меня прочитать некоторые неизвестные мне слова, которы он мне подсказывал, а потом велел взять палочку и троекратно ударить по столу. Я сделал это и был приведен в священный трепет произошедшим согласным звуком невидимых музыкальных инструментов.

– Вопрошайте теперь, о чем вам угодно, – сказал мне Гипомен.

Я пожелал узнать средства к освобождению моего отечества от угнетающего его чужеземного ига, и на доске тотчас изобразились следующие письмена:

«Царевич Доброслав должен сразиться с волшебником Зловураном, победить его и отнять у него зачарованное копье. По истреблении этого небесам противного человека авары будут нечувствительно истреблены дулебами. Но Доброслав не должен ни вступать в наследство отца своего, ни обитать в стране дулебской, пока родитель его сам не увенчает его на царство. Впрочем, боги не оставят народа, пьющего священные воды реки Буга, и пошлют к его благоденствию девицу, которая станет управлять им до известного времени».

– Если нужно только отважить жизнь мою для спасения моего отечества, – сказал тогда я Гипомену, – я принесу оную на жертву. Но как можно мне победить волшебника? Конечно, беды дулебов неисцелимы!

– Не опасайтесь этого, я найду средства облегчить вам этот подвиг, – отвечал Гипомен. – Теперь приступите к вопросу о судьбе вашего родителя.

Я взглянул на доску и увидел, что оказавшиеся на ней письмена изгладились. Я задал второй вопрос: «Чем можно возвратить жизнь родителю моему?» – и прочитал на доске:

«Отец твой повержен в смертную недвижимость ударом зачарованного копья. Он до тех пор не узрит света, пока из раны его не будет извлечен обломок копья, оставшийся там. Этого не сможет сделать никто, кроме средней дочери короля волшебников. Впрочем, не заботься о судьбе его, хотя ни ты, ни Гипомен пособить ему не можете, ибо вам запрещено видеть его тело».

Ответ этот пролил отраду в мое скорбящее сердце. Я возложил на провидение заботы об участи моего родителя, ибо видел, что сам её изменить не в силах.

Сестра моя, пришедшая тогда по приглашению Гипомена с Любостаной для вопросов о наших браках, также утешилась надеждою, что когда-нибудь увидит своего родителя живым. Потом приступили мы к вопросу о наших браках. Волшебная доска предвещала нам:

«Гипомен и Рогнеда могут беспрепятственно увенчать желания сердец своих. Но Доброслав да воздержится сочетаться с Любостаною, пока не истребит волшебника Зловурана, ибо до того времени и самый невинный поцелуй руки ее навлечет на них множество огорчений. Если ж он это нарушит, то лишится своей супруги; и хотя по прошествии времени обретет ее, но будет долго ещё вести самую бедную жизнь и не будет утешаться рождаемыми от неё детьми».

Такое предопределение несказанно огорчило и меня, и Любостану. Я старался ободрить ее обещанием ее брата помочь мне к одолеть Зловурана, но она, начав любить меня страстно, находила мало надежды в столь опасном моем подвиге. Она старалась избегать меня, я сам не смел к ней приблизиться и чувствовал, что мне должно или победить Зловурана, или погибнуть от печали.

В таких обстоятельствах я ожидал только совершения брака сестры моей, после чего неотступно просил Гипомена оказать мне обещанную помощь в нападении моем на общего нашего неприятеля.

Зять мой приготовил уже все нужное к таковому важному предприятию: он отрядил подвластного себе духа, который обязался повиноваться мне всё время, пока я буду заниматься преследованием Зловурана. Сверх того, он дал мне броню, которую соорудил для себя в защиту против зачарованного копья, и, считая себя в замке своем безопасным от всяких нападений, повесил он мне на шею и талисман, который постоянно носил на себе.

– Этот дух, – говорил он, – будет невидимо находиться близ вас, и следует только приказать ему, и желаемое вами будет исполнено, и он станет появляться пред вами в том виде, каковой ему вами будет назначен. Но я советую вам в приближении ко дворцу вашему, в коем ныне обитает Зловуран, каковым-нибудь образом скрыть себя, поскольку этот волшебник может проникнуть в ваши намерения и защититься так, что вы ему ничего не сделаете.

Я обещался в точности следовать его наставлениям, простился с Гипоменом и моею сестрою. Но как мне было расстаться с Любостаною, предпринимая подвиг, в котором ничего не было столь верного, как собственная погибель? Я нашел ее в слезах, в рассуждении опасности, каковой я предавался. Утешая ее, взирая на нее, прощаясь с нею, может быть, навеки, как можно было сдержать себя? Я забыл запрете, объявленном мне волшебною доскою, и несколько раз поцеловал прелестные уста и руки Любостаны. Уже гораздо позже вспомнил я о моем преступлении, причинившем мне несказанное горе.

Выйдя из замка, повелел я духу поспешно нести себя к предместью дулебской столицы. Тот в образе вихря помчал меня и через несколько часов опустил меня на берегу священного Буга. Там я предался размышлениям, каким образом мне лучше напасть на Зловурана. Я не имел при себе оружия и знал, что ничем иным не смогу истребить этого волшебника, кроме его собственного копья. Но чтобы лучше овладеть им, решил я стать невидимым. На этот случай я приказал духу обратиться в крылатого змия и, проглотив меня, лететь в чертоги к Зловурану. При самом же приближении к нему, выпустить меня, посадить на хребет свой, чтобы быть готовым гнаться за ним, если он побежит.

Дух повиновался мне и, приняв вид змия, проглотил меня, или, лучше сказать, окружил невидимым паром и помчал меня в чертоги к Зловурану. Волшебник этот, привыкший к чрезвычайным явлениям, даже не встревожился, увидев влетающего в окно змия: он счел его одним из подвластных своих духов. Однако же он пришел в замешательство, когда узрел меня, выскочившего из змиевой пасти и восседшего на нём. Ужас его умножился, когда он ударил в меня, напавшего на него, зачарованным копьём, не произведя мне ни малейшего повреждения, ибо броня и талисман меня защищали. Он пришел в трепет, когда при ударе в броню мою я успел схватить и вырвать из рук его копьё; он же сам, превратясь в нетопыря, постарался от меня убежать. Полет его был чрезмерно быстр, однако же змий мой погнался вслед за ним, и чрез несколько часов достигнув его над некоторою каменистою пустынею, я пронзил его самым тем копьём, коим он погубил о моего тца.

Колдовство исчезло; я увидел тело Зловурана, упавшее на землю в его естественном виде, но не успел я еще предаться радости о совершеннии столь нужного для меня подвига, как заметил, что оно разорвалось по всем частям: туловище его обратилось в превысокий каменный холм, голова, вскочив на холм, стала виноградным деревом, а прочие части тела, отлетев на все стороны, стали львами из черного мрамора.

Я, сидя на моем змие, ожидал еще нападения. Однако ж ничего такого не последовало, камни и дерево пребыли в одинаковом положении. Мне не осталось ничего иного, как возвратиться в замок Гипомена, где я ожидал стать благополучнейшим из смертных, и дух, повинуясь словам моим, весьма скоро отнес меня назад. Исполненный приятных ожиданий, вбежал я в покои, но вообразите мой ужас, когда во всем замке я не нашел не только Гипомена, Рогнеды и Любостаны, но и ни одной живущей твари. Несколько дней провел я в болезненном ожидании, но никто не появлялся. Мне не осталось ничего, кроме прибежища к волшебной доске, и после долгих поисков нашел я вход в подземный грот. По счастию, не изгладились еще в памяти моей слова, нужные к вопрошению предсказания. Я вопросил о моем зяте, сестре и возлюбленной и прочел на доске следующее:

«Доброслав! Ты не сохранил тебе заповеданного и за то лишаешься Любостаны. Тебе до некоторого времени не должно ведать об участи зятя и сестры твоей. Но за доброе твое сердце боги дозволяют тебе искать твою возлюбленную. Пойди на северную сторону замка. У берега протекающей там речки найдешь ты стоящую лодку, сядь в неё и предайся воле течения воды. В известном месте лодка остановится, там на берегу ты усмотришь пустую хижину и несколько рыболовных снастей. Почини их, лови рыбу для своего пропитания и обитай в хижине до тех пор, пока небеса переменят судьбу твою».

Из этого несколько темного предсказания я не понимал, каким образом смогу я вновь обрести мою возлюбленную, однако опасался не следовать моему предопределению. Я действительно нашел лодку, сел в неё и через несколько дней был принесён ею на это место. В этой хижине обрел я увиденные вами рыболовные сети и, поправив их, начал ловить рыбу и обитать на этом месте. Около полугода провел я жизнь в таковом упражнении, ежечасно оплакивая урон возлюбленных мне особ. Я не сомневался, что сказание волшебной доски не может обмануть меня и что когда-нибудь я сыщу мою Любостану, но неизвестность сделала ожидание мое горестным.

Напоследок, ловя в один день рыбу, по обыкновенной моей надежде, что, может быть, в этом ремесле заключается развязка моей участи, почувствовал я нечто тяжелое в закинутых сетях. Я всегда носил при себе зачарованное копьё, отнятое мною у Зловурана, и на сей раз послужило оно мне: я воткнул его в землю и прикрепил к нему один конец сети, а другой конец вытащил на берег.

Я был приведен в великое удивление, увидев, что выловил огромную рыбу, испещренную всеми прекраснейшими цветами. Рыба трепеталась жестоко, и я видел, что мне невозможно будет донести ее живую до моей хижины; почему заключил я заколоть её. Наконец взял я мое зачарованное копьё, но едва лишь прикоснулся острием его к рыбе, как оружие выпало из моих рук. Представьте себе мою радость! Прикосновение зачарованного копья изгнало другое колдовство, и из рыбы, которую я хотел было убить, увидел я превратившуюся в прежний образ возлюбленную мою Любостану.

Не можно изобразить восхищения, коему мы предались. Мы заключили друг друга в объятия и долго не могли произнести ни одного слова, только льющиеся из очей наших радостные слезы свидетельствовали, что мы друг друга увидеть не ожидали. Наконец нашли мы употребление слов. Я рассказал ей все, что со мною приключилось со дня, в который отправился я на поиск против Зловурана, и просил ее рассказать мне, что последовало по отбытии моем в замке, куда девались Гипомен и сестра моя и каким образом превратилась она в рыбу.

– Я не могу ни о чем тебя уведомить, – отвечала мне Любостана, – что случилось с братом моим и Рогнедою, ибо на другой день при твоем отсутствии я лишилась человеческого образа. Опасность, которой ты предался, повергла меня в великую печаль. Тщетно старался брат мой уверять меня об успехах твоего предприятия, сердце мое предчувствовало свой урон и не могло утешиться. Я искала уединения и убегала присутствия и самой любви достойной Рогнеды. Таким образом вышла я за стены замка нашего, чтоб на свободе пролить источники слез, но не отошла еще ста сажен, как с трепетом усмотрела приближающуюся ко мне по воздуху колесницу, везомую двумя огнедышащими крылатыми конями. В ней сидел величественного, но при том грозного вида муж, увенчанный железною короною и держащий в руке жезл, обвитый змиями.

– Несчастная! – вскричал он ко мне страшным голосом. – Познай раздраженного короля волшебников! Недостойный брат твой мало того, что нанес неизгладимое пятно моей чести через непозволительное обхождение с моею супругою и тремя дочерьми, но восстал еще и на защищаемого мною любимца моего Зловурана. Он погубил его рукою назначенного тебе в супруги; но не надейся когда-нибудь его увидеть; ты должна стать жертвою моего г справедливого нева… Умри! – вскричал он, обнажив меч и устремился на меня.

Страх очевидной смерти обратил меня в бегство: я бежала и бросилась в близ текущую реку, как бы ожидая покровительства от бесчувственных стихий. Едва я коснулась воды, как обнаружила себя превращенною в ту самую рыбу, которую вы видели. В таком состоянии я не лишилась моего страха и удалялась вниз по реке с чрезмерную скоростью. Напоследок, утомясь, я ожидала стать добычей моего гонителя, однако его нигде не было видно. Я ободрилась и начала искать себе пропитания, которое во все время моего превращения состояло в травах. Я должна благодарить богов, что они лишили меня человеческих чувств. Хотя иногда мне приходили на память обстоятельства прежней моей жизни, но они представлялись мне не иначе, как увиденными во сне; впрочем же я бы не перенесла разлуки с любимыми моими людьми.

Невозможно представить, сколько досады приключали мне настоящие рыбы. Красота плавников и покрывающей меня чешуи привлекала их ко мне целыми косяками. Надо думать, что зависть господствует и между обитателями водной стихии, подобно тому, как у нас между обществом женщин и некоторыми мужчинами, которые не упустят преследовать отличающихся от себя в природных дарованиях. Большие и малые рыбы гонялись за мною; сначала казалось, что они мне удивляются, но вскоре они начали на меня плевать и толкать меня в бока. Я всегда удалялась от них, но иногда необходимость принуждала меня обороняться. На месте, где вы меня изловили, росло множество некоторых водяных плодов, имеющих отменный вкус; я питалась ими во все время, и тем с большим удовольствием, что рыбы их не употребляли. Напоследок, по счастью, попалась я к вам в сети.

– Зная про приключение Гипомена и клевету, возложенную на него Зловураном, я посчитал, что он и сестра моя либо убегали от гнева его, или учинились добычею его мщения. Мы с Любостаной оплакали их участь и поскольку не ведали, куда нам следует обратиться без опасности для самих себя, то решили обитать в этой хижине. Предсказание волшебной доски не полагало уже препятствий к совершению нашего брака, почему, призвав богов во свидетельство, предались мы всем приятностям нежного союза. Мы любили друг друга со всей горячностью и посреди пустыни, удаленной от сообщества с прочими людьми, и не ведали скуки. Мы разделяли труды рыболовства; любовь ежечасно рождала нам новые предлоги к разговорам; каждая рощица, всякий лужок приглашали нас; мы считали себя единственой четой на свете и привыкли к нашему уединению; словом сказать, мы не видали печали до рождения первого моего сына.

Но насколько нас обрадовал этот первый залог нашей страсти, настолько же огорчились мы, когда он на седьмой день пропал из крепко запертой нашей хижины. Мы не знали, чему должно приписать это, и относили всё к воле судеб, ибо предсказано нам было наказание такое за нарушение заповеди, определенной при вопросе о нашем браке. Предавшись нашей участи, мы утешились и продолжали прежнюю жизнь. Я имел от Любостаны еще двух сыновей и одну меньшую из детей моих дочь, которые так же по рождении своем были похищены невидимою рукою. Печаль наша о том умерялась привычкою, поскольку мы прежде уже знали судьбу свою.

По рождении дочери я обитал еще десять лет с моею супругою, не имея уже больше детей, и по прошествии этих лет постигло меня величайшее в жизни моей несчастье. Любостана начала скучать нашим уединением. Потеря детей, коиторых она не могла забыть, и утраченная надежда к рождению других побуждали ее уговаривать меня к оставлению нашей пустыни и к странствованию по свету для поисков пропавших сыновей и дочери. Бесплодно старался я представлять ей, что если мы вновь нарушим этим наше предопределение, то подвергнемся гневу богов. Любостана ничему не верила и предалась жестокому унынию, так что я вынужден был ей повиноваться.

Мы начали собираться в путь. Мне известно было, что нам придётся пройти более пятисот верст местами ненаселёнными: следовало заготовить на дорогу съестных припасов. Они не могли состоять ни в чём ином, кроме сушеной рыбы, и для того мы беспрестанно бросали в реку нашу сеть, однако за целую неделю не смогли поймать ни одной. Я удивлялся э, а жена моя выходила из терпения.

– Видишь ли ты, – говорил я ей, – что небеса противятся нашему намерению. Когда бывало, чтоб бросил я сеть в воду и не извлекал изобильного числа рыб? Мы погибнем с голода, ежели пойдем сквозь пустыню без запаса.

– Лучше погибнуть в пустыне, нежели обитать в этом ненавистном месте! – вскричала жена моя. – Я умру с печали, ежели мы и далее здесь останемся!

Сказав это, она схватила зачарованное копьё и, чтобы принудить меня отправиться в путь, распорола острием сети в нескольких местах. Но едва это произошло, я увидел её превратившуюся в рыбу и бросившуюся в реку.

Рассудите о моем горе и отчаянии: я в первых стремлениях едва не бросился сам в воду. Со временем, хотя печаль моя несколько уменьшилась, но я стал очень несчастен: лишение возлюбленной Любостаны отравляет все мои дни. Я надеялся, что когда-нибудь гнев небес смягчится, и считал, что мне наконец когда-нибудь удастся опять поймать мою ненаглядную рыбу. Для этого я начал чинить мою сеть, но едва я завязал одну ячейку, как представилось мне, что я вижу на поверхности воды плавающую возлюбленную мою Любостану в виде прекрасной рыбы. Я бросил мою работу, бежал к реке, но видение исчезло. Предаваясь печали, возвращался я в мою хижину, где находил изобильную, неизвестною рукою приготовленную пищу, от которой и вы вкушали.

Десять лет уже проходит в этом моем горестном состоянии. Каждый день по нескольку раз принимаюсь я чинить мою сеть, и всякий раз являющееся видение отводит меня к реке и, исчезая, наполняет чувства мои горем об утрате моей возлюбленной. Сеть моя не починена, и я не имею надежды когда-нибудь увидеть свое счастье. Всё это было бы ужасно, если бы за месяц пред этим не случилось со мною странного приключения, разлившего в душе моей приятные надежды.

Когда при восходе солнца я вышел на обычную мою работу и хотел завязывать прорезанную зачарованным копьём сеть, я не мог найти нужного к тому припаса: челнок и нитки пропали. Поискав их безуспешно, пришел я в великую досаду, и поскольку я бегал, продолжая мои поиски, то споткнулся я и упал, зацепившись ногою за зачарованное копьё, которое сам же из моей хижины.

– О, проклятое оружие! – вскричал я. – Ты – причина всех моих несчастий.

Я не знаю, почему я сказал это, но в гневе никто не может говорить рассудительно: я был вне себя и, с досады схватив это копьё, переломил его надвое. Едва я сделал это, как весьма знакомый мне голос окликнул меня по имени. Я оглянулся и увидел белую, как снег, птицу, сидящую на жёрдках, на которых висела сеть. Не ожидал я, чтоб птица эта могла говорить, если бы она не вывела меня из сомнения, сказав мне:

– Доброслав! Ты никогда не починишь своей сети, и не это средство к возвращению твоей супруги. Однако ж ты весьма разумно сделал, что переломил зачарованное копие: счастье многих особ зависело от этого. Имей надежду, что и твои злополучия вскоре окончатся. После известного числа дней увидишь ты пришедшего к тебе человека, который станет расспрашивать тебя о твоих приключениях: но не открывай ты ему их, если он не обяжется клятвою предпринять следующее опасное предприятие. В южной стороне отсюда находится холм с растущим на нем деревом, выросшим из тела Зловурана. Холм этот неприступен, и растущее на нем дерево вершиною своею достигло почти до облаков. На вершине его растет виноградная кисть, которую надлежит сорвать и снести на землю в руках своих, невзирая на то, что она имеет в себе более десяти пудов весу. Я не скрою и того, что каменные львы, окружающие холм, оживут при его приближении и будут защищать вход на холм. Следует отвращать их нападения, не имея в руках своих иного оружия, кроме одного лука без тетивы. Нет ничего достовернее того, что отважившийся на этот подвиг, скорее всего погибнет в своем предприятии, но если всё же достигнет желаемого, то станет благополучнее всех смертных. Облегчение же ему в этом приключении состоит лишь в том, что дай ему обломки своего зачарованного копья, их надлежит ему перекинуть за себя, и тогда увидит он их превратившимися в коня и лук.

Объявив это, птица поднялась на воздух и пропала из глаз моих.

– Вот приключение, возлюбленный Баламир, которое вам предостоит совершить, ибо я не сомневаюсь, что вы сдержите данные мне клятвы. Я полагаю, что никто, кроме вас, не сможет ни настолько отважить жизнь свою, ни отыскать места, где был убит мною Зловуран. Признаюсь; что я был нетерпелив в ожидании вашего пришествия, неоднократно покушался сам предаться этому подвигу. Однако сколько раз ни бросал я за себя обломки очарованного копья, но ни коня, ни лука из них не происходило.