– Область дулебов процветала издревле. Предки мои управляли ею самодержавно, и все соседние народы, в рассуждении силы или слабости сил своих, искали их союза или покровительства. Отец мой Буйслав спокойно владел престолом целых пятнадцать лет, когда нападение сильного народа аваров потрясло его.

Пока силы отечества моего были новы, авары беспокоили его только набегами. Но произошел случай, привлекший Кигана[126], аварского царя, искать своей собственной или отечества моего, погибели. Отец мой, кроме меня, имел старшую дочь, по имени Рогнеду, девицу редкой красоты. Слава о ней дошла до неприятеля нашего Кигана. Возбужденный любопытством, пожелал он в том лично удостовериться. Переодевшись в простое платье, отважился он прийти во дворец отца моего и, найдя способ увидеть сестру мою, настолько в нее влюбился, что вознамерился просить её себе в жёны. Едва только возвратился он в свое кочевье, торжественное посольство было отправлено с предложением мира на условии его союза с Рогнедою. Ни гордость отца моего, ни склонности сестры моей не были согласны с желаниями государя, пришедшего из неизвестных стран и не имеющего определенного жилища. Ему было отказано, и кровавая война возгорелась; все силы Кигана, по разбитии наших войск в жестоком полевом сражении, осадили наш столичный город. Область наша претерпела ужасное разорение, однако столица выдерживала долговременную осаду.

Киган, горящий жесточайшею страстью к сестре моей, беспрестанно делал свои предложения, но всегда получал решительные отказы. Наконец город дошел до крайности; начал показываться голод; беспрестанный урон людей на вылазках грозил, что он будет взят при первом же всеобщем приступе. Решено было сделать последнюю вылазку и либо прогнать неприятелей, или всем погибнуть. Отец мой сам предводительствовал отборным юношеством из дворянства; я, пришедший уже в возраст, дозволяющий владеть оружием, начальствовал над левым крылом, вышедшим из Бугских ворот. Я не хочу вам описывать всех чудес храбрости, произведенных каждым; довольно сказать, что авары были троекратно выгоняемы за свой воинский стан, потеряли целые тысячи воинов и бежали рассеянно куда кто мог. Однако необузданная храбрость стала причиною нашего несчастья. Когда наши воины гнались поодиночке каждый за своим неприятелем с твердым намерением истребить до последней души своих врагов, аварские полки, бывшие на грабеже по разным областям дулебским, возвращаясь, подоспели к своим на помощь. Бегущие, остановясь, примыкали к ним и обращались на своих преследователей. Редкий из дулебян избег погибели; сам родитель мой, напав на Кигана, был отрезан от своих и, обороняясь, как лев, был пронзен в грудь волшебным копьем Кигана.

Я, увидев кончину родителя моего, с остатком моих телохранителей бросился в толпу, чтоб по крайней мере спасти его тело. Я пробился и в отчаянии разносил смерть посреди аваров, пытавшихся схватить тело, но едва я очистил путь моим воинам, как земля, расступившись пред моими глазами, поглотила моего отца. Смертный ужас объял меня тогда. Сочтя это за явный гнев богов, я повернул вспять коня моего и спасался бегством. Вскоре скорость коня скрыла меня от неприятелей, и я, очутившись в непроходимом лесу, продолжал удаляться. Густота переплетения ветвей лишила меня коня моего; я повис, зацепившись на сухом суке, а конь мой, вырвавшись из-под меня, пропал. Невозможно изобразить, в каком смятенном состоянии я тогда находился. Сколько ни старался я освободиться с сука, на котором висел, но никак не мог, ибо он вонзился под ремни моей брони.

Тогда мне представлялись только разные роды смерти, что я или погибну с голода, или достанусь в добычу моим неприятелям.

Посреди этого моего ужаса почувствовал я приближающийся ко мне вихрь, от которого деревья раздавались на все стороны. Меня подхватило порывом ветрам и, сдернув с дерева, помчало. Я приготовился к смерти и ожидал, что меня бросит либо на торчащие обломки засохших пней, или в какую-нибудь пропасть и раздробит на части. Такое воображение лишило меня чувств, однако, опомнившись, я нашел себя лежащего на софе в великолепном покое.

Не видя никого, не знал я еще, приятелям или врагам должен за оказанное мне попечение. Эта неизвестность, кончина отца моего, утраченное государство и больше всего злосчастная судьба сестры моей, оставшейся во власти неприятеля, повергли меня в жестокую печаль. Мне живо представлялись позор и презрение, каким должна была подвергнуться Рогнеда, находясь во власти варварского победителя. Посреди этих плачевных размышлений в ту комнату, где я находился, вошел прекрасный мужчина. Казалось, что ему было не больше двадцати пяти лет; одежды его были великолепны, но имели в себе нечто отличное, а особенно висящий чрез плечо его зодиак давал мне знать, что я вижу волшебника. Я вскочил с моей постели и, не сомневаясь, чтоб вошедший не был хозяин дома, поблагодарил его за попечение, мне оказанное.

– Доброслав, – сказал он мне, – вы, конечно, несчастливы, и я не хочу льстить, чтоб потеря престола и отечества была вещью равнодушною, но не оплакивайте кончину вашего родителя и плен сестры. Правда, что отец ваш действительно лишился жизни, но есть еще средства её ему возвратить. По крайней мере, тело его не пожрано землею, как вам показалось: оно здесь, в моем замке, равно как и Рогнеда.

Я был столь удивлен его словами, что не знал, что ему и ответить.

– Я вижу, – продолжал он, – что слова мои приводят вас в удивление, и для того мне следует уведомить вас, кто я и какое обстоятельство принудило меня принять участие в ваших приключениях.