– Должно сказать правду, что сестра моя была гораздо счастливее меня и с небольшими хлопотами избавилась от нападения своего любовника. Что касается меня, то я вытерпел таковые случаи, одно воспоминание о которых всю жизнь мою будет наполнять меня омерзением. Начиная со злосчастного опыта моей неустрашимости, когда я, сражаясь с исполином, имеющим львиную голову, был поглощен им, причём не знаю, что со мною случилось. Но когда я опомнился, то вместо ожидаемого мне места в желудке исполина, я очутился в великолепных чертогах Нагуры. Я лежал на богатой постели, и первое, что кинулось в глаза мои, была прелестная Нагура со всеми своими отличными дарованиями, сидящая близ меня и прилагающая усердие о приведении меня в чувство. Вместо благодарности, ее увидя, я вздрогнул. Но это ее не смутило: она со спокойным взглядом обратилась ко мне:

– Воспротивишься ли ты, дражайший Зоран, чистосердечному моему к тебе пламени, когда сами боги оное одобряют; ибо они споспешествуют любви нашей? Ты погиб бы в желудке исполина, с которым сражался, но мои усердные моления смягчили бессмертных: они удержали жизнь твою и предали тебя моим заботам. Неужели ты воспротивишься воле небес?

– Государыня моя, – отвечал я ей, несколько опомнившись, – я чувствую, что очень многим вам обязан, и признаюсь, что ваша набожность учинила чудо. Но жаль только того, что вы не дополнили к вашим прошениям и не исходатайствовали у бессмертных небольшой переправки обстоятельств, например ваши восемьдесят лет возраста можно бы сократить шестидесятью; а прелестному вашему виду придать, по крайней мере, хотя бы человеческий. Впрочем, представьте себе противоположное: будет ли единообразие и правильность, когда мы разделим постель: моя кожа бела, а ваша уподобляется прекрасному гебану[124], умалчивая о сивой покрывающей вас шерсти. Но если прибавить к тому пару ваших кошачьих, как уголь, красных очей, этот орлиный синий нос и эти довольно обширные уста с двумя клыками, то не простите ли вы меня, что я останусь с единым к вам почтением, а овладение вашею красотою оставлю любовнику, более меня достойнейшему?

Я видел, что это мое объяснение было не слишком приятно моей нежной богине, однако ж она умела скрыть свою досаду и с притворным спокойствием сказала, что она от времени ожидает перемены моей несклонности: что, либо я привыкну сносить мнимое ее безобразие, или боги, смягчась моими мучениями, позволят мне предстать пред тобой в настоящем моем виде.

По окончании этих слов она меня оставила, кинув на прощанье страстный взгляд. Я не понимал, про какой она говорила настоящий вид её. Неужели какое-нибудь колдовство повергло ее в такое безобразие, размышлял я. Но вспомнив, что она была сестрой королю чародеев, оставил сие сомнение и приписал эти слова её одной лишь лести, которой мне всеми мерами надлежит остерегаться. Прошло несколько дней, в которое я не видал Нагуры, не имея, впрочем, ни малейшего недостатка в моих потребностях. Напоследок она меня потешила и, наговоривя мне тысячу нежных объяснений, сказала:

– Чтоб доказать тебе, насколько ты властен над моим сердцем, я отменяю ту неволю, в коей ты до сих пор был содержан. Ты теперь властен ходить всюду в моем замке, но, к собственному твоему спокойствию, я не дозволяю тебе вступать в увеселительный домик, находящийся в конце моего сада.

Такое снисхождение произвело во мне то, что я простился с нею уже почти без отвращения. Но так как завещание её наполнило меня любопытством, я не успел потерять ее из глаз, как был уже в саду, пробежал его и очутился у самых дверей увеселительного дома. Я обошел несколько раз вокруг него, размышляя, что бымогло принудить ведьму воспретить мне вход туда и какое мне от того может случиться беспокойство. Мне казалось, что здесь я смогу найти средство к моему освобождению. Утвердившись в этой мысли, я отворил двери, коиторые были заперты одной только цепочкой. Прошел три комнаты, не встретясь ни с какою живущею тварью, но в четвертой увидел… О боги, что представилось моим взорам! Девица, содержащая в себе все прелести бессмертных, сидела на софе, подпершись белейшею снега рукою и в глубокой печали. Долго она меня не замечала, а я стоял, не смея дыхнуть, пожирая ее прелести и влюбясь в неё до безумия.

Наконец она с глубоким вздохом вскинула на меня глаза и остановила их с изумлением. Я не мог больше противиться побеждающим меня чувствам, бросился пред нею на колена и в восторге вскричал:

– Кто бы вы ни были, прекраснейшая из смертных, но я не могу удерживать чувства, произведенные прелестями вашими в душе моей. Вы сделали меня навеки своим невольником, и если царевич целтиберский не отвратителен для глаз ваших, наделите его счастьем: соедините с ним судьбу вашу, если можете вы ею располагать.

Признаюсь, что такое объяснение было слишком вольно, но оно было искреннее, и в тогдашнем моем положении я вряд ли сказал бы что получше, хотя бы и постарался собрать все силы своего красноречия. Красавица вскочила с софы, подняла меня и, посадив близ себя, сказала:

– Предложение ваше для меня очень странно; я понимаю, что вы, равно как и я, находитесь в неволе у немилосердной Нагуры. Но каким образом дозволяете вы страстные помышления своему сердцу, когда каждую минуту нам с вами следует ожидать смерти от ее ненависти? Я догадываюсь, что ваша красота принудила чародейку похитить вас в ее жилище; рассудите ж, когда она назначила вас себе в любовники, что последует со мною, если она проведает, что я отнимаю у неё ваше сердце? Оставьте же меня, любезный царевич – или вы, без сомнения, сделаете меня жертвою ее ревнивости.

Сколько я ни старался убедить ее сказать мне хотя бы одно слово, что я могу когда-нибудь быть с нею счастлив, она твердила мне об одной только опасности, и напоследок, видя, что я не властен сам в себе оставила меня и, уйдя в другой покой, заперла за собой двери. Целый день дожидался я, что она ко мне выйдет, но не дождавшись, впал в отчаяние и отправился назад в мое жилище в глубокой печали.

Нагура посетила меня в тот же вечер; она попеняла мне, что я не удержался последовать ее завещанию.

– Ты видишь, – продолжала она, – сколько имею я заботы о твоем спокойствии. Я затем лишь и советовала тебе не вступать в этот увеселительный домик, что догадывалась об угрожающей тебе сердечной опасности. Ты видел прелести, сделавшие тебя навеки своим невольником; но этот плен твой будет вечным твоим мучением. Царевна галльская, с первого взгляда похитившая твое сердце, есть суровейшая из лиц своего пола. Ты никогда не приобретешь ее склонности и сам почувствуешь казни, на которые осуждаешь меня своею жестокостью. Я рада, что нашла орудие, коим могу мстить тебе за твою несклонность; я дозволяю тебе посещать ее, и столь часто, как вздумаешь. Соси же сладкий яд с ее прелестей и чувствуй на себе мои страдания.

Выговоря сие, она меня оставила посреди изумления и благодарности к себе за то, что я уже без опасности смогу посещать предмет моей страсти. Всю ночь не мог я закрыть глаз моих: галльская царевна занимала все мои чувства и отогнала от меня покой. Слова Нагуры повергли меня в жесточайшее отчаяние, однако я вообразил наконец, что не слудует верить ее предсказанию о сопернице, и лишь рассвело, я был уже в увеселительном домике.

Тщетно вздохи вылетали из груди моей перед запертою дверью ее спальни, бесплодно убежал я ее появиться хотя на одну минуту предо мною, она не внимала и уверению в том, что Нагура дозволила мне беспрепятственно питаться ее прелестями. Целый день провел я в ожидании без всякого успеха. Но сказать короче, я целый месяц, ходя ежечасно около окон ее жилища, проводя дни у дверей ее спальни, не имел и той отрады, чтоб взглянуть на нее. Тоска меня так изнурила, что я сам не узнавал себя, и за всёэто время я ни разу не видал Нагуры; наконец она пришла.

– Не правду ли я тебе говорила, – сказала она. – До чего же ты жалок со всею твоею ко мне жестокостью. Но я хочу помочь тебе: силою моего очарования я сделаю ее к тебе склонной, если ты согласишься хотя бы отчасти только поделиться со мною своим сердцем.

– Ах, благодетельница моя, – вскричал я, бросаясь к ногам ее, – я чувствую цену твоего о мне сожаления! – Но после, одумавшись, я отскочил прочь и сказал: – Ты великодушна, но я не могу пользоваться твоим одолжением. Приятна ли будет для меня любовь, которую я получу от царевны против ее воли? Ах! нет, лучше мне погибнуть в моих страданиях, нежели стать похитителем покоя особы, которая для меня дороже всего на свете.

– О до чего же ты жесток, – сказала Нагура, вздохнув, – ты можешь говорить предо мною о любви к моей сопернице. Но познай же, насколько ты мне мил. Я дозволяю тебе любить ее и буду сносить собственное отчаяние, когда так угодно судьбам. Поди к своей богине, ты найдешь ее менее упорною и, может быть, со временем… станешь счастлив.

Я спешил упасть к ногам царевны, и кинулся бежать к увеселительному домику. В самом деле, я нашел мою красавицу на прежней софе и еще прелестнее для глаз моих. Она уже меньше опасалась моего прихода; сказывала, что сама Нагура позволила ей любить меня, и призналась, что вся ее суровость ко мне происходила от страха перед Нагурой и что, впрочем, она давно уже пленена мною и что лицо моё ей не незнакомо. Она рассказала мне свою повесть.

Она была дочерью галльского царя Гилиберта и звалась Селименою. По соседству государств отца ее и моего наслышалась она довольно о моей храбрости и красоте. Воображение, родившееся в ней от этого слуха, наполнило сердце ее некоторою ко мне склонностью, что эта склонность принудила ее постараться узнать меня покороче и что потому посланный от нее живописец привез к ней точное изображение моего лица. Чем больше она на него смотрела, тем больше умножалась ее страсть ко мне. Она до того доведена была ею, что вознамерилась оставить свое государство и, приехав в Целтиберию, стараться познакомиться со мною короче; так что однажды она и в самом деле ушла тайно с одним своим верным евнухом и в сопровождении одного старичка, родом из Целтиберии, которого за деньги предоставили в ее услуги. Однако оказалось, что этим старичком была сама притворившаяся им Нагура. Спустя два дня езды она открылась ей и, учинив страшные упреки за покушение на сердце ее жениха, отнесла по воздуху в этот замок, в котором, по уверению чародейки, ей придётся навеки остаться.

– Это к нашему счастью, – сказал я, целуя ее руки, когда выслушал ее повесть. – Когда судьба привела нас в одно место, когда мы чувствуем взаимную склонность, то для нас все равно, хотя б были мы в самом аду.

После этого мы обменялись клятвами в вечной верности. Мы с нею виделись ежедневно, или, лучше сказать, я почти ни на минуту не отходил от нее прочь. Ласки мои час от часу становились живее, а желания рождали новые желания. Я не доволен уже был простым именем любовника: я хотел стать им.

– Мы здесь с тобой заключены навек, – говорил я Селимене. – Мы составляем особое общество, но неужели мы должны будем помереть в ожидании, когда какое-нибудь чудо освободит нас отсюда и перенесет в такое место, где мы сможем сочетаться по обрядам нашего закона? Призовем же богов во свидетели и предадимся друг другу навеки.

Селимена находила на это множество возражений, которыея сумел уничтожить, что очень не трудно любовнику, находясь с глазу на глаз с предметом своей страсти в благоприятном месте. Мы забыли, что находимся под властию у Нагуры, забыли все, и однажды я заснул в объятиях моей супруги, считая себя благополучнейшим из смертных…

Но, о боги! – что стало со мною, когда лучи взошедшего солнца разбудили меня: я, не открывая еще глаз моих, прижал к моему сердцу предмет моей горячности, чтобыпоближе рассмотреть прелести, коими владел. Я взглянул, и ах! – увидел себя в объятиях самой мерзкой Нагуры. Я не могу живее изобразить моего смятения, омерзения и стыда. Вскочив, я бежал, сам куда не зная, и если б у меня под рукой оказалось оружие, без сомнения, лишил бы себя жизни с досады о моем заблуждении. Нагура бежала вслед за мною, именовала меня всеми нежнейшими названиями, извинялась, что жестокая любовь привела ее к этой хитрости и внушила в неё средство преобразиться в мнимую царевну галльскую для овладения мною. Это объяснение взбесило меня окончательно: я вышел из себя, забыл страх и, бросясь на чародейку, старался выцарапать ей глаза. Нагура все сие сносила и, видя мое отчаяние, принуждена была меня оставить.

После того неоднократно появлялась она ко мне в образе мнимой Селимены, но не могла уже меня тронуть. Прежний случай повлиял на меня так, что я уже не сомневаюсь, что больше никакая красавица не овладеет моим сердцем; мне кажется, что я вечно буду опасаться найти в ней после прелестную Нагуру.

Между тем чародейка не смела уже ко мне показываться. Я не видал никого и не имел ни малого сведения о сестре моей до тех пор, как увидел её принесенную на светящемся облаке нашей тетушкой, волшебницей Тифеей.

Зоран окончил на этом свое приключение; он и замолкнув продолжал еще плеваться, в то время как всё общество приведено было в великий смех любовными его похождениями с Нагурой. Наконец Тифея, приняв на себя важный вид, проговорила:

– Любезный мой Зоран! Не делай заранее заключения, что в мире уже не найдётся красавицы, способнойпозволить тебе забыть обман старой ведьмы. Она не напрасно приняла вид пленившей тебя красавицы, ибо у галльского царя и в самом деле есть дочь Селимена, столь же прелестная, какую ты нашел в ее домике. Она судьбами определена тебе в супружество, и моим старанием найдешь ты ее в доме отца твоего по нашему возвращению, чтобы через брак твой с нею установить неразрывный союз между двумя державами. Тебе определено царствовать с нею над галлами, а престол отца твоего достанется храброму Сидону. Ныне ж мы будем торжествовать брак твой и сестры твоей в столице целтиберской в присутствии галльского царя.

– Что касается тебя, храбрый Булат, – продолжала волшебница, обратившись к русскому богатырю, – я не могу обещать тебе моего покровительства, ибо у тебя уже есть защитник, весьма меня в силе превосходящий. Но в утешение твое скажу, что после некоторых малых препятствий достигнешь ты своего отечества и вскоре потом за все понесенные в жизни твоей труды увенчан будешь спокойствием и почетом.

Сказав это, волшебница простилась с ним.

Сидон расставался с Булатом почти со слезами, и все участвовали в прощании; наконец блестящее облако подхватило их и вскоре унесло из виду. Булат один остался в пустыне и направил путь свой к северу, в ту часть света, где находилось его отечество.