Настоящее имя мое показывает, что я англичанин, но предки мои не были соплеменниками этого народа. Отец мой, гонимый несчастиями, поселился на берегах Темзы. Фортуна, уставшая его гнать, подала ему случай оказать услуги королю-покровителю; который наградил его имениями и произвел в достоинство лорда. Вскоре потом счастье дома нашего усугубилось весьма выгодным браком моего отца, который присоединил нас в свойство ко многим знатным фамилиям; я был вторый плодом этого союза.

Мне исполнилось двадцать лет, как отец мой кончиною своею оставил наследство старшему моему брату, а я по законам должен был довольствоваться одной пенсией. Это принудило меня искать счастья моими собственными трудами, но поскольку я с не находил клонности к торговле, которую там производят люди всякого состояния, то расположил, отдав половинное число годового моего дохода в торговый капитал верного человека, посвятить жизнь мою военной службе. Я имел уже офицерский чин в королевской гвардии, как прибыл ко двору один несчастливый владетель некоторого небольшого государства в немецкой земле. Определен будучи в приставы к Сегимеру (так звали того государя), я вскоре приобрел его ко мне особую милость, так что, видя его в беспрестанной задумчивости, некогда осмелился ему сказать: «Ваше величество! Да отпустится дерзость последнейшего слуги вашего, желающего проникнуть в таинство скорби, окружающей вас со дня вашего прибытия. Ведаю я, что не рабам оставлена смелость помышлять о сокровенностях государей; но добродетельные монархи не презирают желаний, исходящих от сердец, горящих к ним нелестною преданностью. Говоря так, не сомневаюсь я, что смелость моя почтется за то самое соболезнование, которое лишает меня довольствоваться беспримерными ко мне вашего величества милостями».

Сегимер не огорчился этим, но, испустив тяжкий вздох, отвечал: «Приятно видеть такое соболезнование от человека, ничем мне не обязанного; само это уверяет меня, любезный Гарстон, о твоем чистосердечии. Приемлющие от судеб жребий целых народов тем только несчастливы, что не имеют у себя столь верных друзей, которые смели бы говорить им всё то, что видят и чувствуют: они облегчили бы им тягость обременяющей их должности, они исправляли бы их пороки. Я не скрою от тебя причину тоски моей, но прежде должно дать тебе понятие о состоянии государей. Те, кои побуждаемы единым властолюбием, ищут скипетра, в казнь людей возводятся к вышнему достоинству. Будучи самолюбивы, не пекутся они н о чём другом, кроме как о своеугождении; следовательно, должность сия, удручающая добродетельного, служит им только к забаве, роскоши и покою. Но тот, кто вступает на престол, влекомый любовию к отечеству и к счастию своих собратий, тот отрекается от самого себя. Он должен все желания свои поработить благополучию своих подданных и не может не чувствовать того, что должен чувствовать человек. Народ вверяет ему вольность свою, как дражайший из всех залогов, с таким договором, чтоб он был их отец…

… Они хотят, и он должен, чтоб только один он мудростию и заботами снискивал благополучие несметному числу людей, а не того, чтоб все они бедностию своею, рабством и подлым ласкательством служили надмению и неге одного только человека. Не для него самого бог делает его царем, но чтобы был он человеком целого общества. И так видишь ты, Гарстон, завидна ли та участь, которая, однако, имеет великое притяжение в душах смертных. Я выбран на престол желаниями моих соотчичей; они принудили меня взять над ними владычество. Я повиновался им и не жил иначе, как для их счастия. Отвергал все, что лежало до меня, и это-то самое причинило величайшее мое несчастие. Во время войны римлян с парфянами, женился я на дочери парфянского полководца Мурена, по имени Азбласта; ибо я, как союзник римлян, посредством сего брака привел к окончанию разорительную войну эту. Дарования Азбласты были достаточны, чтобы составить счастье дней моих; почему и жил я в совершенном покое, управляя моим государством. Но поскольку нет в свете ничего непостояннее фортуны, то наскучило ей взирать на меня равнодушным оком. Один соседний владетель, который прежде еще посредством союза хотел утвердить силу своего дома, предложив мне дочь свою в супруги; но брак мой с Азбластою уничтожил его намерения. Бесплодие ж моей жены возбудило вновь его желания. Тайные происки его сделали лестными эти предложения в ушах моих подданных. Почему и принужден был я слышать отяготительную просьбу, что благоденствие наследственных держав состоит в том только, если корень царствующего рода имеет довольную надежду во многом потомстве, что неплодство Азбласты грозит падением их отечества и что я могу еще восстановить род мой, разведясь с бесплодною Азбластою и вступив в новый брак. Полагая всё счастье мое в любви столь достойной cyпрyги, принял я очень плохо намерение моих подданных и, чтоб вовсе уничтожить их предложение, сказал им: “Государи хотя и должны от подданных своих принимать советы, когда им и на ком жениться, чтоб отечество не перешло чужие руки и не возгнездилися бы в нем подозрительные старинные неприятели, но что лежит до совершившихся уже браков, то они не должны дерзать их опорочивать”. Впрочем, сколько сил моих было, старался я ропот этот скрывать от дорогой моей Азбласты, однако нет ни одной столь малой скважины, сквозь которую бы пронырство не могло постигнуть тайнейшие дела государей. Может быть, сожаление неких наперстниц открыло жене моей это печальное известие, чтобы она разумом своим отвратила эту опасность, прежде чем зло утвердит свой корень. Когда Азбласта удостоверилась в этом происшествии, а я из сожаления весьма скрывал от ней оное, то тайная скорбь ее обратилась в чувствительное подозрение, что я действительно ищу сего нового союза и затем от ней утаиваю, чтоб открыть ей тогда, как дело будет сделано, и ничем попрепятствовать ему будет уже невозможно.

Hе знаю я, чрезмерная ли любовь ее ко мне, чтоб и крайнейшею скорбию души своей сделать мне yгождение, или жестокая дочь любви – ревность – принудила её решиться на неслыханное предприятие. Когда я для защиты границ от предполагаемого нападения неприятелей отлучился из моей столицы, а Азбласта подумала, что под этим предлогом решился я на новый мой брак, то, одевшись в мужское платье и взяв с собою двух верных ей парфянских женщин, тайно из владения моего удалилась. Престарелый отец мой, узнав про несчастное это приключение, тщетно старался пресечь отчаянное её намерение, но все погони остались без успеха, ввиду того, что побег её под видом болезни был скрыт до трех дней. Я, возвратившись с победою, вместо торжества нашел в кабинете моем следующее ужасное письмо:

«Любезный супруг!

Почитающие смерть за величайшее действие либо не испытали благородные её силы, или прилагают ей большее несовершенство. Пролить для любезного всю кровь стоит малой болезни, и единого лишь отважного удара; но пренебрежение неисчислимых душевных страданий есть нечто выше человечества; это, думаю, я исполнила, оставляя счастливой новоизбранной вами супруге полное владение дражайшим моим Сегимером, чтоб присутствием моим не навести ему принуждения делить, или превозмогать надлежащую мне любовь. Огнем тушить и водою зажигать невозможно природе, но не любви: именно она пожирает во мне пылающее пламя, а холодный поступок мой зажег сердце бесценного моего супруга к новому браку. И так будь счастлив Сегимер! Надели избранную тобою всею твоею страстью, и оставь единое неповиновение несчастливой Азбласте.»

Если первое известие о побеге любезной жены моей привело меня в отчаяние, то это письмо – в совершенное бешенство. Но посколькуу не было никаких средств успокоить страдание души моей, то решил я искать добродетельную Азбласту, хотя бы то было на конце Вселенной. На этот случай вручил я правление моему престарелому родителю, который, не видя никакого средства удержать меня, принял это бремя, которое заблаговременно возложил было на плечи мои. Я проехал уже множество земель, и поскольку не думал найти ее где-либо ещё, кроме как у её родителя, то отсюда в скором времени я отправлюсь морем через Архипелаг, а потом сухим путем через Ерзерум до Гекатомпила, столичного Парфянскаго города.

Такова, дорогой мой Гарстон, причина печали моей. Лишение столь великодушной супруги, которая ради мнимого моего покоя решила принести такую беспримерную жертву, оправдывает проливаемые мною беспрестанно о ней слёзы.

Я не мог более изъявить, насколько тронуло меня это повествование, как присоединив мои воздыхания к стенаниям Сегимера. Но чем более достойным сожаления казался мне этот Государь, тем сильнее возрастало моя к нему склонность; почему я и просил его неотступно принять меня в число его верноподданных, и дозволить оказать усердие мое в пути, столь трудном и сообщенном со многими опасностями. Сегимеру приятно было видеть чистосердечное желание человека, ему ничем не обязанного; посему и он соизволил согласиться на мое прошение. Я, как согражданин вольного народа, получил беспрепятственно увольнение, и отправился в числе малой свиты этого государя. Не буду описывать подробностей пути нашего, и поставлю конец его близ Гекатомпила, чтоб дать известие об Азбласте.

Государыня эта оставила владение свое не по иному пристрастию, но из-за безмерной любви к своему мужу; она не хотела привлечь на него негодование народа через сопротивление его желанию. В отечестве своем надеялась она сыскать то спокойствие, коего лишилась; но поскольку течение жизни человеческой имеет единый круг, то когда он превратится вверх дном, то никакие старания поправить его не могуст. Так Азбласта переменила только климат, а не состояние свое; ибо в Парфах впала она в новую бездну чувствительнейших горестей. Отца своего Сурену она хотя и нашла при дворе парфянскаго царя Орода, но ни в той степени достоинства, ни в той знатности, каковых требовали заслуги его в войне против римлян. Безмерные одолжения Сурены сделали Орода его должником в такой степени, что он, не в силах воздать ему, принужден был из зависти его возненавидеть. В итоге не мог он даже и от двора отлучиться; ибо сомнительный Ород не воображал, чтоб Сурена не употребил средства вознаградить сам себя, имея всё во власти, чтобы навредить ему. И так этот полководец жил при парфянском дворе не иначе, как в темнице; из-за того что он был исключен из тайного совета, и ограблен по части принадлежащего ему имущества, которое отдано было особам, ни мало его не стоящим. Однако, поскольку великие души пренебрегают всякими приношениями, не по делам их присвоенным, так и Сурена презирал эту несправедливость; поскольку легче мог обойтись без двора, нежели парфянский двор без него. Но со всем тем находился он в крайней опасности, поскольку свирепство Орода и клевещущие придворные, которые ко всем имеют обоюдоострый язык, а редко усердие, грозили каждому его шагу конечным падением. Азбласта прибыла в Гекатомпил в самое то время, когда Ород объявил наследником государства своего сына Пакора. И хотя род Сурены издревле имел право возлагать корону на парфянских государей, но ему в том был предпочтен Максарт, убийца Красса[104]. Такие-то свойства имеют некие монархи, что они легче награждают пороки, или прощают истинные оскорбления, чем забывают о том, что способен учинить их подданный, хотя бы он о том и не помышлял. Сурена должен был не только сносить такую несправедливость, но еще и благодарить Орода, ищущего способ погубить его, за избавление от такового труда; однако впрочем и в самом своем гонении во всех делах своих и речах сохранил достоинство своего происхождения, так как никто презирать его не осмеливался. Трудно добродетели учреждать ход на столь скользком пути; но Сурена умел доказать, что не честолюбие им владеет, но он умеет владеть всем равно, как и над самим собой; поношение свое принимал он с радостным видом и спокойною мыслью. Но так как несправедливость больше всего трогает души нежные, то и Азбласта, научившись в Европе, что поношение изглаживается одною только кровью, сочла невозможным оставить без мести обиды своего родителя. Почему в следующий день, когда Пакор установил демонстрацию разных рыцарских подвигов, явилась на место турнира в закрытом европейском уборе. Получив проворством и искусством своим награду, не хотела она её принять из рук Максарта, как оскверненных изменническим убийством, и сказала ему в глаза, что до тех пор станет почитать его за не честного человека, пока он не покажет ей, что имеет сердце склонное обороняться против обиженных, как умеет нападать с стороны предательства. Мало склонное к симпатиям Максарту дворянство при этом случае показало такой вид, что Максарт не мог обойтись без поединка с Азбластой. Но в первом же нападении получил такой удар, что голова его на малой кожице осталась у тела, которую Азбласта, совсем отделяя, с оказанием глубочайшего почёта и положила пред ноги царя, присутствовавшего при этом зрелище.

Мало было зрителей, которые умершему Максарту не желали случившегося с ним несчастья, и не хвалили храбрость сего незнакомого рыцаря; одного только Орода происшествие это тронуло чрезмерно, так что хотя он на месте и при обряде зрелища сохранил терпение, но как скоро игры кончились и Азбласта хотела удалится, приказал её караулу своему схватить, и как злодейку отдать под строжайший уголовный суд. Уединенный Сурена, не бывший на турнире, совсем не знал о мщении предпринятом его дочерью, когда царь назначил его главным к тому судьёю; ибо он не употреблял его, ни для чего иного, кроме ненавистных публике исправлений. Сурена, словно как бы за волосы притащенный для суда, в коем должен был оскорбить или Царя, или свою совесть, потерял язык и всё чувства, когда узрел дочь свою в оковах, введенную для осуждения. Пришел в себя, сказал он вздохнув:

– Жестокий Ород! Не преминул ты меня принудить стать палачом над моею кровью.

Все присутствующие обратили изумленные глаза свои на Азбласту; но прежде чем они на что ни будь решились, начала она сама:

– Не сомневайтесь вы, судии, что женщина, наказавшая пороки Максарта и отмстившая за оскорбление Сурены есть в самом деле дочь его Азбласта.

Происшествие это хотя и донесено было Царю, но еще более возожгло его мщением, вместо того, чтоб должно было его смягчить, и сложить с Сурены неприличную должность судьи. Он велел, Сурене объявить: «Провосудие глаз не имеет, следственно не может узнавать детей своих: в делах государственных виды природного права должны быть безгласны; почему следует ему или суд произвести, или как непокорному подданному самому пред ним предстать». Сурена, готовый лучше потерять жизнь свою, чем родительское сердце, избрал без остановки последнее; итак, дрожащие от страха судьи в угоду тирану, чтобы спасти самих себя, приговорили их обоих к смерти.

В день, назначенный к произведению этого приговора, прибыли мы с Сегимером в Гекатомпил. Отовсюду сбегающийся народ привел нас к печальному зрелищу, лишь только храброму Сурене отсекли голову. Удар этот едва не различил самого Сегимера с душою, если бы усмотрение своей любезной Азбласты не произвело в нем новых движений. Её также вели на казнь; вид таковой всякого лишил бы чувств, но разумный и отважный Сегимер, хорошо знающий нравы парфян, собрал силы помочь несчастливой своей супруге. Увидев тут присутствующего царя Орода, не сомневался он, чтобы всё это не происходило без его повеления. Он бросился тотчас к близ стоящему фонтану, зачерпнул из него воды в шлем свой, потом схватил головню из неугасимо горящего в Царском дворе огня. С этими двумя противными вещами предстал он пред Орода, и закричал более угрожающим, чем просящим тоном: «Должно невинную Азбласту освободить от смертной казни, или он загасит священный парфянский огонь этой водою. Вокруг стоящие парфяне, которые и без того по обычаю человечества склонны были к сожалению, тогда наиболее глазами и знаками оправдали справедливость его просьбы. Палачи, определенные к произведению казни, ужаснувшись опустили руки, но и сам лютый Ород силою Парфянских законоположений, которые воспрещают противится просьбе, через огонь учиненной, принуждать был освободить Азбласту, но приказал дерзкого заступника тотчас бросить в глубочайшую темницу, который тогда же и был туда отведен, так что изумленная вестью о своем освобождении Азбласта не могла увидеть своего избавителя. Однако приложила все возможное старание его узнать, а наиболее, когда проведала, что Ород повелел этого оскорбителя священного огня на следующий же день принести огню жертву.

По наступлении дня Азбласта была первая на горе, в пещере, которая хранила вечный и по мнению парфян с небес ниспадший огонь, а на вершине приносилась ему жертва. В жарчайший полдень привезен был увенчанный розами Сигемер в колеснице, влекомой четверкою, как снег, белых коней на назначенную казнь в сопровожании Двора и многих тысяч народа. Служители огня тотчас начали очищать корку с принесенных полен лаврового и кедрового дерева, а главный жрец с великою набожностью вошел в пещеру, и зажег восковую свечу, которой потом запалил сруб для жертвы. Тогда жрецы схватили Сигемера и положили для заклания на жертвенный стол, как продирающаяся в одежде простого парфянского воина Азбласта, в назначенном на жертву узнала вселюбезного своего супруга, и с первым взглядом вскричала: «Не опорочьте себя кровью совершеннейшего и достойнейшего из Государей!»

Но поскольку она противоречие это полагала за слабое средство к отвращению жертвы и царской воли, то она бросилась к огню, и поскольку не имела ничего, чем бы совершить жертвоприношение, и тем оставить смерть Сегимира, (ибо парфяне скармливали своему огню по одной только жертве в день) схватила она нож, и разрезав себе руку, пустила на огонь довольное число крови; чем и совершила жертвоприношение. Раздраженный тем Ород вскипел от гнева, и определил им обоим мучительную смерть. Но царица, по утешении первых стремлений его свирепости, упросила его, чтоб он исследовал наперед причину такого осквернения святыни. Благодаря чему Сегимер и Азбласта, которые между тем с пролитыми слез друг друга обнимали, приведены были в Царский шатер, где Азбласта на затребаванное оправдание отвечала:

– Я – Азбласта, дочь Сурены, а это Сегимер, мой супруг, оказавший великие услуги Парфянам. Он вчера похитил меня из челюстей смерти; заключите потому, не должна ли я была ныне осквернить ваш священный огонь, чтоб не потушить впрочем гораздо более святой пламень любви супружеской? Я согрешила, но подумайте, что любовь меры не знает, равно как и нужда закона. – Просьба Сегимера состояла только в том, чтоб над ним одним, как над странником, произведена была строгость закона, а добродетельная Азбласта получила бы свободу. Отчего оба супруга произвели между собою спор; поскольку каждый из них один за другого хотел быть жертвою примирения. Каждый из предстоящих хвалил их необычную любовь; и хотя никто не осмелился за них предстательствовать, но виды всех, а отчасти и слезы сочувствующих, вопияли за них. Но немилосердный Ород не утруждал себя более, как повелел отвести их обоих в темницу; ибо милосердие не было свойством его природы, и перемена единожды принятого им намерения не могла происходить ни от какой из истин.

Напротив младшего царского сына Фраата красота Азбласты настолько уязвила, что он по отбытии Пакора на войну против римлян, также и самого Орода, который, чтоб быть поближе к театра военных действий, отбыл в Едессу, в Месопотамию, вознамерился её тайно перевести из темницы в один из своих увеселительных домов.

Между тем я, не имея возможности подать помощь несчастливому Сигемеру, не знал что делать. Все это произошло так стремительно и так скоропостижно, что я от изумления и жалости опомнился не прежде, как Сегимер уже был заключен в темницу. Тщетно старался я подкупить стражу, чтоб освободить моего государя; однако не только не преуспел в этом, но и сам едва избег опасности. По здравом рассуждении решил я с одним дворянином из нашей свиты ехать к римлянам, и просить их о помощи к избавлению союзника их, несчастливого Сегимера, или если и тогда не сможем мы освободить его, то заплатить бы огнем и мечом внутри города парфов, ожидающих смерть его. В таковом расположении духа отправились мы, и скакали денно и нощно к границам Парфянского царства в ту строну где должны были быть римляне. По счастью мы встретились с кавалером Флавием, подданным Сегимера, ведущим тысячу всадников на помощь римлянам. Товарищ мой узнал Флавия, и рассказал ему про несчастье, случившееся с их государем. Почему он остановил путь свой, и по совету с нами обратил свой отряд к Гекатомпилу. А чтобы беспрепятственно пройти кордоны и скрыть намерения наши, решили мы переодеться в парфянское платье, в чем и не имели затруднения; ибо перед самой встречей с нами Флавий побил на голову немалую толпу парфян идущую к своему войску. Итак, мы продолжали, хотя с великою осторожностью, но весьма поспешно путь наш.

Фраат в это время, чтоб удобнее достичь своего желания, решил предуведомить Азбласту о своей к ней склонности; он не мог вообразить, чтоб она не согласилась применять тяжкие оковы на объятия столь великого принца, каковым он считал себя. Написав письмо такого содержания, принудил он начальника темничной стражи отчасти деньгами, а наиболее угрозами, вручить его Азбласте. Она прочла с крайним ужасом эти неожиданные строки; но, придя в себя, сказала подателю письма, что она охотно последует туда, куда велит ей его Государь. Обрадованный таким известием Фраат назначил чрез того начальника стражи, чтобы в следующею ночь заменил он караул надежными людьми, и провел её к нему во Дворец, о чем и дано тогда было знать Азбласте; но она под видом некоторой немощи испросила на то 3-хдневную отсрочку. И между тем подарками и слезами склонила тюремщика, чтоб он перевел её наверх, где содержался её Сегимер, а его посадил бы в тот покой, где находится она; что и было исполнено. В назначенную ночь пришел от Фраата подкупленный начальник стражи, сложил весьма бережно с Сегимера оковы, сочтя его за Азбласту, и подчиняясь полученному им запрету говорить, вывел его очень тайно из темницы, и вручил другим приготовленным людям, которые, посаив его на лошадь, скакали с ним во всю конскую прыть до самого рассвета. День препроводили они в некотором пустом доме, потом опять ехали во всю ночь, и пред очередным рассветом прибыли к саду преогромного дворца, где им, соблюдая тишину, отворили двери, и впустив одного Сегимера, их за ним заперли. Сегимер, которому всё это казалось не иначе, как сном, был введен в комнату, верх которой блистал от золота, стены белели от слоновой кости, пол был устлан драгоценными персидскими коврами, и всю надушенную благовониями, где богато одетая особа бросилась ему на шею, и удушила его поцелуями. Сегимер никак не мог постигнуть эту загадку, пока Фраат не произнес имя Азбласты, и открыл тем самым как самого себя, так и своё намерение. В связи с чем Сегимер тотчас вырвался из его объятий, и дабы освободить принца от его ошибки сказал ему:

– Я Сегимер, а не Азбласта.

Легко понять в какую перемену пришел Фраат от этой ошибки. Однако опамятовавшись, он спросил Сегимера: каким образом зашел он в это место?

«Фраат лучше то знает», – отвечал ему Сегимер, – нежели я, которого в полночь из темницы взяв, привезли сюда». Фраат понял об ошибке начальника стражи и сказал: «Однако я из любви к Азбласте даю тебе свободу». С чем и учередил, чтоб Сегимера двадцать парфян проводили через Мидию до границ Армении.

Сегимер же, сердце которого пребывало еще в неволе с его заточенною в Гекатомпиле супругою, считал свободу это горше любого рабства. Почему и невозможно для него было оставить в покое жестокую Парфию. И так помышлял он пристать к римлянам, и заплатить помощью их за свои обиды парфянам.

В то время оставшиеся из нашей свиты, проведав, что Сегимер тайно увезен из своей темницы, не подумали иного, как что его затребовал его Ород для казни в город Едессу; почему и решили, захватив дорогу от Едессы, напасть на везущих Сегимера, и освободить его, или положить жизнь за своего государя. Когда они скакали с великой поспешностью, то не более чем в трехстах верстах от Гекатомпила повстречались с Флавием, с коем я и отец твой, маркиз Клоранд (ибо именно он был тот придворный, который вместе со мною отправился к римлянам просить о помощи) с тысячью всадниками пробивались тайно к Гекатомпилу. Парфянское наше одеяние привело было их в робость; но так как встреча эта последовала в таком месте, откуда им за тесным ущельем гор уйти было не возможно, то принуждены они были остаться и к взаимной радости друг друга узнали. Но удовольствие это смешалось с великой печалью, когда узнали мы от наших о увезении Сегимера на мнимую казнь в Едессе. Во время, когда мы, побуждаемые ненавистью и мщением, соглашались на истребление всех могущих нам попасться парфян, судьба, покровительствующая добродетельных государей, вела к нам на встречу Сегимера с его проводниками. Увидев человека в европейской одежде, окруженного парфянами, мы все без размышления бросились его освобождать. Несчастные парфяне прежде чем могли опомниться, все были порублены, и удивленный Сегимер, узнав нас, не успел избавить их от смерти. Радость наша была не описанная; её изъявляли мы, бросаясь к коленам нашего Государя, в слезах и восклицаниях. Потом уведомили его, кто были составляющими нашего товарищества каким случаем мы с ними соединились, и с какими намерениями шествовали к Гекатомпилу. Он поблагодарил всех нас, а особенно меня и отца твоего за наше к нему усердие. Но поскольку предприятие наше посчитал он дерзким и невозможным, чтобы освободить в недрах Гекатомпила его супругу, то заключил избавить её не только отважным образом. И щадя своих поддонных от отчаянных покушений, повел нас к Едессе. Мы прошли в возможной тишине до самого этого города, не чиня никому обид, и так как многие из нас совершенно разумели язык парфянский, а к тому же проведали, что пред самым тем временем римляне разбили парфянские войска, при чем и сам Пакор, сын и наследник царя был убит, то сказывались мы, что составляем часть разбитых Парфянских войск, и идем в Едессу. По приближении к ней проведали мы, что на следующий день царь Ород выступит к городу Карра, и что уже двор его отправился туда за два дня до него. Не было лучшего случая к намерению Сегимера, который уже давно решил захватить самого Орода, или кого-то из детей его в обмен своей супруги; в каковых мыслях и пробирался к Едессе. Итак, занял он со своим войском лес, находящийся на той же дороге, где должен бы ехать Ород, и напал нечаянно на парфян, ожидавших прежде падения неба, нежели в том месте неприятелей, с таковою жесткостью жестокостью, что Ород с превеликою нуждою ушел назад в Едессу оставив в плену двоих свои любимых сынов, Фарнабаза и Орозмана, рожденных от дочери Коммагенскаго царя Антиоха, коих Сегимер с поспешностью увез в Цеигму[105], где, переправясь по мосту через Евфрат, укрепил его караулом. От этого урона Ород пришел в отчаяние, а особенно от того, что по смерти Пакора назначил он Фарнабаза наследником престола. Поскольку между тем заключен был у него с римлянами мир, то узнав, куда уведены его дети, прислал он в Цеигму посла с жалобою за это похищение и нарушение мира; но Сегимер дал ему знать, что он имел дело не с римлянами, а с Сегимером, мстящим ему за обиду, претерпенную от него в Гекатомпиле, и что он сынов его отдаст не иначе, как в обмен на супругу свою Азбласту. Из-за этого царь Ород послал на почте повеленье, чтобы Азбласту немедленно отвезли на обмен в Цеигму.

Между тем Фраат в Гекатомпиле темницу разломал силой, противившегося ему градоначальника Монеза выгнал вон из города, и Азбласту увез в Родис, где царский двор обыкновенно препровождает весеннее время. Все это произвел он тем удачнее, что Ород в связи со старостью и печалью по убитом сыне Пакоре пришел в полное изнеможение, а во Фраате каждый подданный начал видеть восходящее новое солнце Парфии. Хотя Азбласта его желание всегда отвращала разными разумными и отважными средствами, но он не желал выпустить из рук это сокровище сердца своего, хотя Ород и обнадеживал его уступить ему царскую власть за это; но недоверчивый Фраат хотел дойти до этого вернее, когда возлюбленные его дети, Фарнабаз и Орозман, останутся в неволе у Сегимера, или будут погублены его мщением; почему честолюбие превозмогло в нем любовь, и заключил он Азбласту уморить ядом. Произвести это возложил он на Тернамеру, сестру свою и сообщницу в его тайнах, которая по своей злобе не замедлила бы совершить это, если бы страсть её к взятому в плен царевичу Фарнабазу не напоминала ей, что тем самым вознесет она меч на главу его. Но, чтобы в этом случае с Фраатом не нарушить братской дружбы, велела она пригласить Азбласту к столу своему, и вместо яда напоила её соком некоторых трав, который в одно мгновение ока лишил её всех чувств, так что она замертво упала на пол. Тернамена тотчас призвала к себе Фраата, и показала ему действие его приказания; свирепость его обратилось тогда в горчайшие слезы; ибо он никак не приметил, что это был обман. Тернамена, для лучшего уверения его в смерти Азбласты, приказала ее, положив в кипарисный гроб, отнести в царскую надгробную палату, в намерении, чтоб ночью вывезти её оттуда куда-нибудь подалее. Под вечер она, полагая, что сок потерял уже свое действе, пошла в надгробную палату под видом необходимости обмазать свежим бальзамом тело деда своего, и приведя целебными спиртами Азбласту в чувство, открыла ей всю тайну предпринятого ею избавления. Азбласта не могла ей иначе изъяснить свою благодарность, как с пролитием слез, и обещала ей плененного мужем её Фарнабаза доставить туда, куда она ей прикажет. Тернамена, прощаясь с нею, сказала, что всё учредит к её отъезду, и дала ей некоторую растущую там траву, которая от масла загорается, чтоб тем самым сделать знак пришедшим за нею, где её в темноте пространных и резных сводов было возможно сыскать.

Но послушайте, как было случай все это благоразумное и хитро спланированное предприяние едва не ниспроверг. Фраат, из-за умерщвления Азбласты и возмущение свое против царя, не ожидающий ничего хорошего, кроме его величайшего гнева, положил было совсем похитить престол у своего отца. Почему он и завладел царскими палатами, где хранились два великих царских сокровища; также занял он царскую постель, занавес которой составляла золотая виноградная вещь с кистями из драгоценных камней, и присвоил себе триста девиц, предназначенных для Орода, поскольку царствование без роскоши было бы похоже на незрелый плод. Чтоб с успехом совершить это намерение, некий местный волшебник уговорил его пойти в полночь в надгробную палату и принести жертву погребенному там царю Арсацесу, а потом, сняв с руки его перстень с печатью, на коем в большем яхонте вырезан был конь, носить его. И так Фраат вместе с тем волшебником пришли ночью в подземные эти своды. Хотя у каждого из них в руках было по факелу, и они, исполняя свои суеверные обряды, бегали в разные стороны; но Азбласта, не узнав Фраата, хотела зажечь и свой огонь, думая, что это люди Тернамеры, пришедшие за нею. И так приложила она траву к маслу чаши стоящей у гроба Арсацеса, от чего та тотчас же вспыхнула; и с этим огнем она пошла прямо на свет факелов. Фраат и его волшебник, увидев неожидаемое пламя, оторопели, а особенно когда Фраат рассмотрел приближающуюся к нему Азбласту; он счел её за дух её, идущий отомстить ему за своё убийство; ибо злая совесть содрогается и от тени, думая беспрестанно, что наказующая Божия рука всегда на нее вознесена; почему бросил он свой факел, и в ужасном трепете побежал вон с последовавшим за ним по пятам волшебником. Азбласта при этом узнала Фраата, и поскольку размышляла о предстоящей для неё опасности, увидела вдали приближающийся к ней другой свет, который наконец-то помог ей узнать Тернамену. Та проводила её до садовых ворот, где переодев в мужское платье, препоручила заботу о ней парфянскому дворянину Митридату. Тот в препровождении нескольких воинов благополучно довез её к полумёртвому от печали Сегимеру. Радость обоих супругов лишила их слов на некоторое время, пока прежнияе печальные облака не обратились в слезный дождь; и тогда уже сияние удовольствия осветило их мысли нежнейшими чувствами, и они больше в приятных объятиях, чем в смешанных речах изобразили довольство душ своих.

Сегимер не только освободил в ту же минуту Фарнабаза и Орозмана, но и щедрою рукою одарил Митридата с бывшими при нем людьми. После чего отправились мы чрез Грецию, и без всяких противных случаев прибыли в стенающее об отсутствии государя своего отечество Сегимера. Вельможи съехались и лобзали колена добродетельных и милосердных этих монархов, а народ всего столичного города наполнил пространство площади пред окнами дворца своим стечением. Стремление его было подобно волнению морского пролива, но шум голосов выражал только имена своих государей, кои и привлечены были тем к окнам. Тогда то воздух загремел от радостных восклицаний, а особенно когда через глашатая возвещено было народу о беременности дотоле бывшей бесплодной их государыни. Сегимер пролил слезы от удовольствия, видя усердие к себе своих подданных; и можно сказать, что эти-то зрелища – суть единые золотые часы в жизни монархов. Родитель Сегимера, восхищенный возвращением детей своих, имел счастье в глубокой древности своей принять на руки свои не только рожденного потом Азбластою первого сына, но и еще после целовал двоих произошедших от нее принцев.

Я почувствовал тогда все знаки милостей Сегимера: был награжден чинами и имением до того, что забыл мое отечество, и определил остатки дней моих препроводить в покровительстве этого великодушного Государя. Но несчастье, которого я дотоле не имел, нашло меня ядовитым своим зевом, и вместе с покоем лишило меня и счастливого моего пребывания.

Родитель твой Клоранд, с коим я, разделяя все нужды и опасности странствования, завёл тесную дружбу, составлял со мною одну душу, так что нас ставили в пример согласия, что редко можно найти среди придворных, пользующихся особым доверием своего Монарха. Вы помните, что в то время женился он на вашей мачехе; ибо вам было тогда восемнадцать лет. Этот случай произвел все мое несчастье, и влил яд ревности в сердце, наполненное дотоле одной только дружбой ко мне. Я был холост, а отец ваш гораздо меня старше; а это-то и положило причину толковать невинные мои ласки к его жене совсем в противную сторону. Со дня на день я примечал рождающуюся в нем ко мне холодность, причины которой не мог постигнуть. Но поскольку горе моё, от того произошедшее, принудило меня быть осторожным и взирать на всё с большим вниманием, то я усмотрел при этом, что и мачеха ваша против прежней своей ко мне откровенности и приязни старалась меня избегать. Я не осмеливался объясниться в том моему другу, и считал, что все это имеет какую нибудь причину кроме меня, и что, наконец, они в рассуждении меня переменят свои поступки. Однако мне не достало на то терпения: я стал искать возможность поговорить о том с вашею мачехою, что мне и удалось; ибо однажды, как был я в вашем доме, родитель ваш вызван был во дворец. Оставшись наедине, я открыл ей причину моего неудовольствия в самых чувствительных выражениях. «Ах Милорд! – отвечала она мне с пролитием слез. – Я несчастлива, муж мой ревнив до безумия. Могла ли я подумать, чтоб невинное моё с тобой обращение, в котором он сам сначала находил удовольствие, нарекая тебя истинным своим другом, могло подать ему подозрение? Гарстон! Ты знал меня до замужества, ты, который больше всех разделяешь наши беседы, приметил ли когда-нибудь, чтоб я способна была заставить его иметь такие гнусные обо мне мысли? Но всё это случилось: ласки мои к тебе показались ему порочными, и вот каким образом нашел он причину открыть мне свои укоры: месяца два спустя после нашей свадьбы, приласкавшись ко мне больше, нежели в другое время, спрашивал он у меня: не уже ли ты никогда к кому-нибудь не чувствовала склонности? Я ответствовала ему, что совсем нет. «Как, – прервал он слова мои, – возможно ли, чтобы глаза твои не различали в разных особах совершенств? Например, если случалось бывать у вас нескольким людям, конечно лицо одного казалось тебе приятнее, чем лица всех прочих; а это-то и есть род склонности, поскольку, в чем глаза наши находят приятность, то, конечно, нам и нравится». – К нам мужчин приезжало очень мало, – отвечала я, – и мне из всех их, если признаться, больше всех нравился друг ваш Гарстон». Муж мой при этом несколько позадумался, но после опять начал говорить: «Однако он, думаю я, не искал в тебе симпатии?» «Нет, – сказала я, – кроме разве что некогда нашла я, что он на стекле, застывшем от холода, он написал следующие стишки:

Кроме этого я не могла приметить, чтоб он выказывал какие-либо знаки своей ко мне склонности, и думаю, что стишки эти писал без всякого намерения». Во время этих слов муж мой смотрел на меня так пристально, что я, придя от этого в некоторое смятение, закраснелась; но он тотчас вышел вон, и я не воображала, чтоб разговор этот имел какие-нибудь последствия; но ревнивый нрав его извлек яд из того, что другому послужило бы пищей любви.

Если зараза ревности когда хоть единожды войдет к кому в сердце, то её труднее искоренить, чем тернии из тучной земной нивы; и даже когда кажется искорененной, то она на время только притаилась. В уединении он дал полную волю мыслям утверждающим подозрения о моей к тебе склонности. «Не довольно ли сказано? – размышлял он. – Жена моя, конечно, любит Гарстона, если призналась, что он из всех приятнее показался глазам её. Какая ещё причина могла быть ей помнить с такой точностию стишки, написанные им на стекле? Да и краска, выступившая на лице её при этом напоминании, это подтверждает. Вот как явственно сказанные невзначай слова выдали её тайну! И кто знает, что она, опасаясь подать мне причину к неудовольствию, о многом не умолчала ли?.. Но и можно ли, чтоб жена мужу высказала тайны своей страсти?» – День проводил он со всеми знаками беспокойства, а всю ночь без сна. И поскольку он не желал, чтобы лицо его не изъявило состояние души его, которое желал от меня скрыть, то уехал он на охоту. Однако в сердце своем гонял он гораздо более жестоких зверей, чем те, что могут водиться в лесах. По прошествии нескольких дней пожелал он меня видеть, но не от того, что ревность в нем угасла, но потому, что желал выведать от меня больше мнимых таинств. Возвратившись не мог он скрыть ни беспокойства мыслей, ни холодности своей. Он ходил взад и вперед по комнате, не говоря ни слова, вздыхал, ломал руки и делал такие виды, что я немало того ужаснулась. Наконец бросился он предо мною на колени, и просил меня со слезами, чтобы я не скрывала от него всех подробностей моей любви с тобою. Что мне было отвечать, кроме пролития слез? Но познав ревнивый его склад ума, я подтвердила ему вновь всё то же, что уже ему объявляла, и утверждала клятвами, что более между нами с тобой ничего не происходило. Он казался был несколько тем успокоен; однако продолжил немалое время пребывать в ревнивых подозрениях. Между тем сердце его было ареной, на которой бесилась его ревность: голова его была лабиринтом, из которого сражающиеся мысли не могли сыскать пути к рассуждениям; сон бежал от глаз его, и подозрение беспрестанно твердило ему в уши: «Жена твоя тебе изменила! Она полюбила Гарстона».

Наконец мне не достало возможности терпеть его укоризны, и огорчение принудило меня сказать ему несколько с ожесточением:

– Государь мой! я вижу, что ни невинность моя не может освободить вас от подозрения, ни терпение мое не способно рассеять чудные ваши воображения. Мучая себя неосновательными моими преступлениями, вы несправедливо оскорбляете мою невинность. До сих пор я молчала ради любви моей, но теперь меня принуждает говорить честь моя. Я знаю мою справедливость, и небо видит, что я, кроме тебя одного, ни тогда, ни ныне не любила, но со всем тем терзающая меня ваша ревность хотя и не может погасить вечной любви моей к тебе, но принуждает оставить твой дом и скрыться в такое место, где я была бы в безопасности от вашей клеветы. Вы, надеюсь, позволите мне это, когда, по-видимому, подозрение ваше любовь ко мне уже истребило; поскольку первая искра ревности есть последняя в любви. Невозможно любить то, что мы полагаем порочным. Но сколь ни болезненно мне мое состояние, однако жалостнее мне кажется твое, Клоранд, когда я только помышляю тебя столь слабым, что ты ревнуешь к своему истинному другу, и тогда, как я вышла за тебя, прежде нежели могла узнать, что такое есть любовь.

Муж мой ответствовал мне:

– Ах любезная супруга! Лучше бы было, если бы не было этого милорда, который столь пригож и добродетелен. Признаюсь, что я ревнив, но не без причины. Поскольку возможно ли, чтобы ты не имела влечения к его совершенствам? Гарстон мой друг, но дружба столь же мало погашает ревность, как восковые свечи заслоняют свет полного месяца. Посему я хотел бы, чтоб Милорд не был моим другом; ибо тогда я увидел бы, кого из нас ты лучше любишь, и каким бы образом относилась против его исканий. Но при такой неизвестности ни я не могу быть счастлив, ни любовь моя довольною.

На это я сказала ему:

– Если бы я любила Гарстона, то какое препятствие было мне отказать твоему за меня сватовству, и склонить моих родителей выдать меня за милорда?

Муж мой отвечал:

– Без сомнения любовь твоя тогда еще не так возросла. Признаюсь, что чувствую безмерную твою любовь ко мне; но что мне пользы в том, если ты не к одному мне её чувствовать можешь? Сколь мало ты к Гарстону ни склонна, однако из-за этого всё мое удовольствие разрушено. – Я вздохнула, а он продолжал: – Признаюсь тебе, что истреблением склонности своей к Гарстону через замужество со мною ты совершила поступок великой души; но всего этого мало в глазах моих; ибо прежде почитал я тебя владычицей над любовью, и что её ты только от меня заимствовала. Из-за этого любовь моя не только что была счастлива, но и победоносна. Теперь же друг мой срывает венец это победы с головы моей. Однако, чтоб любовь моя не потеряла и остатков своей выгоды, расскажи мне о Гарстоне, что ты знаешь, что может быть забыла, или что с намерением умолчала: может быть искренность заслуг его противу тебя подаст мне облегчение в моем сомнении.

Я сказала ему:

– В рассуждении Гарстона я перед всем светом ничего таить причин не имею, но объявить об нем больше ничего не знаю, кроме того, что никогда его не любила. А если бы я его и любила, то он бы это заслуживал своими достоинствами, равно как нет преступления и в том, что я только одного тебя люблю.

Слова эти тронули моего мужа, так что он в восхищении вскричал:

– О дорогая супруга! Какое сладкое удовольствие вливаешь ты в мое сердце! Но, ах! уверь ты меня в том так, чтоб я никогда больше не сомневался. Прости мне, что я безвинно тебя мучу, и подай мне своим уверением возможность любить тебя, так как сначала; без чего жизнь моя будет мучительнее продолжительной смерти. – Я заключила его в мои объятия, и целовала с такой горячностью что он вынужден был поверить, что такое не может происходить от притворства; и поскольку я вновь рассеяла его сомнения своими клятвами, то он успокоился, и рассказал мне всё, как он мыслями своими приведен был в ревность.

Но едва он остался наедине, как опять возымел на себя великое неудовольствие, что принуждал меня столько раз говорить о тебе, Гарстон. Вскоре потом уверения мои показались ему сомнительными, потому что я говорила о тебе, описывая твои достоинства. Разум его пытался подавить новое возмущение страсти; но ревность столько уже над ним господствовала, что не в его воле было следовать своим желаниям. Сколько ты раз ни бывал у нас, то после твоего выхода продолжал он обычныя свои ко мне приставания. Многократно я со слезами умоляла его пощадить себя и меня от напрасного мучения, на что он отвечал мне, что ревность его есть единое действие безмерной ко мне любви. Я перервала речь его, говоря на то: «Такое извинение может быть пристойно только один раз, но столь долгое подозрение не может происходить, как из сердца, вместо огня наполненного желчью». – Но можно ли, милорд, описать вам все слова его, которые ежечасно изобретал он к моему страданию? Вам нельзя вообразить свойства человека, предавшегося этой ужасной страсти: его беспокоит даже шорох бегающих ночью мышей; он желает, чтоб все, кроме него, даже и стены были обрезаны, так что иногда ревнует к написанным на стенах лицам, полагая, что жена его влюбляется и в эти бездушные изображения. Я не знаю ни одной спокойной с ним минуты; а ваше сегодняшнее посещение, как произошедшее во время его отсутствия, конечно, навлечет на меня мрачнейшия тучи его гонения.

Проговорив это, мачеха ваша пролила толь изобильные слезы, что я не мог быть ими не тронут.

– Ах, сударыня, – сказал я ей вздохнувши. – Участь ваша мне чувствительна, а наиболее потому, что я стал невинным орудием этой жестокости. Жаль мне, что по сих пор это несчастье было от меня сокрыто; вы бы уже давно наслаждались спокойной тишиной вашего супружества, и сколь ни приятны мне места, где обитает друг мой, но для пользы его я готов удалиться на край света. – Завершая эти слова, вздохнул я вновь, и с жалостию посмотрел на плачущую Маркизу; в это же самое время в комнату вошел Клоранд.

Он переменился в лице, приметив вздох мой с сопровождающим его сожалеющим взглядом на жену его, равно как и её слезы.

– Что значит такая ваша печаль, – сказал он холодным образом.

Эта неожиданность так смутила маркизу, что она побледнела и не могла ответить ему иначе, как в одних только весьма слабых и не кстати приведенных оговорках; что утвердило его подозрения, и дало волю ревности овладеть всеми его чувствами. Он бросил на меня яростный взор, и пошел поспешно вон, а я, смятенный этим происшествием, не знал что делать, и вышел из его дому, надеясь прийти по успокоении первых порывов его страсти, чтоб после вывести его из заблуждения, и уверить в его ошибке, объявив ему про свой предпринятый для того отъезд, который я действительно в мыслях моих назначил.

Но поскольку я не мог выбить из головы сострадающих мыслей о несчастном положении моего друга, то я пошел один, не взяв никого с собою, в Академический сад, в новую галерею, которую украсили новыми статуями, и при которой зал особенно достоин был примечания, изображая в статуях строение нашей сферы. Поскольку я еще не видал их, то осмотром этим полагал разогнать мою скуку[106].