Удивительное стечение случаев, располагаемое судьбою в жизни смертных, было тогда причиною, чтоб предать разным чувствам людей, сведенных вместе этой нечаянной встречею. Хотя Порамир был единой причиной горестей для сердца страждущаго Любимира, но одно имя отца возлюбленной укрощало в нем все прочие стремления, кроме самых нежных. Он восхищается, избавив от опасности человека, давшего жизнь Гремиславе. Тысяча разных побуждений ободряют его надежду, внушают ему любовь и желания; но многие эти произведения радости смущают его душу, которая лишается действия своего в обессиленном языке, и лишь трепещущие объятия прилепляют его к коленам Порамира. Тот же, приведенный от страха к изумлению, пребывает в безмолвии, устремляет глаза свои на Любимира, узнаёт его, смущается, и даёт время благодарности и отвращению сражаться в беспокойных своих мыслях. Между тем Любимир, следующий движениям своего сердца, находит слова, чтобы обратиться к нему:

– Великодушный Порамир! – говорил он, целуя его руки, понуждаемый благопристойностью разорвать объятия, являющие унижение. – Если б нанесший вам многие беспокойства несчастной своей страстью не был противен глазам вашим, злополучный Любимир предался бы всей сладости удовольствия, какую только может вкушать душа благородная, обезоружив злость, производящую насилие. Но рожденный для горестей должен ставить в дерзость и это невинное стремление моей радости, моей к вам привязанности. Он с трепетом лобзает ту руку, которую сам вооружил на свое наказание. Но когда злосчастие, превратившее непорочную любовь мою к твоей дочери в предмет, достойный твоего гнева, не делает лестными мне дни мои, когда уста твои определили мне отчаяние, и когда цепь эта идет к одной лишь смерти, неужели добродетельный Порамир гнушается и руки, к нему прикасающейся? Он её отторгает; но ах Порамир! Эта рука и в преступлении своем тебя почитает; она достойна твоей ненависти, но она спасла, может быть, жизнь твою. Если случай этот не может быть правом моего к тебе приближения, пусть послужит он к удовлетворению нежности моих чувств к тебе.

– Государь мой, – ответствовал ему Порамир! – Нет обиды, которая могла бы помешать душе признательной почувствовать оказываемые ей благодеяния. Не отвращение принудило меня освобождаться от ваших объятий, но то самое беспокойство, что избавитель мой распростирает себя предо мною в виде столь униженном. Если место это не может быть удобным к объяснению прочих наших обстоятельств, то оно не препятствует чувствовать мою благодарность, и обнять моего избавителя.

С этими словами он прижимает Любимира к груди своей, и тем исторгает из очей его слезы. В промежутке этих минут Клоранд, соучаствующий в радости своего друга, возбужден любопытством и хочет рассмотреть отца Гремиславина; но взоры эти простирают ужас в душе его; он узнаёт в нем милорда Гарстона, величайшего своего неприятеля. Чудное свойство ненависти! Кровь, растопленная в жилах его нежностью, в одно мгновение мешается с желчью, рождает злость, и переменяет вид его во образ фурии. Он отскакивает назад, и посиневшие его губы произносят с дрожью:

– О небо!… в чьих объятиях зрю я моего друга?.. Любимир! Содрогнись, лобзая убийцу отца моего. – Речь эта отрывает Порамира от груди его избавителя; он отступает в смятении; но Любимир, схвативший крепко его руку, ведет за ним шаги свои, и лишь изумленный взор лица устремляет он к своему другу. Волнующаяся душа его не смеет определить об истине слов Клоранда. Взирает он на Порамира, видит холодное его спокойствие, и с каждым взглядом обвиняет ошибку своего друга; обращает к сему слезящие глаза свои, и безмолвным видом старается вывести его из заблуждения; сердце Любимира не дозволяет присваивать чужие беззакония родителю своей любезной. Но Клоранд не оставляет его долго пребывать в этих чувствах; яростный его голос пронзает ужасом Любимира, внимающего словам его:

– Друг мой должен мне поспособствовать в справедливом моем мщении; но он принимает сторону моего злодея… О Любимир! Должна ли дружба уступать любви? Но к чему эти рассуждения? Окровавленная тень отца моего! Прими отмщение… Ты, чья злобная рука навеки закрыла очи любимого моего родителя, прими воздаяние! Кровь твоя усладит слезы его сына: умри! – Слова сии были еще в устах его, как устремил он извлеченную шпагу на Порамира. Тот, не имея оружия, хватает лежащую на земле шпагу его друга; но не успел бы он ни вооружиться, ни отвесть удара, если б Любимир не защитил его своею грудью. Он бросается между острием шпаги и отцом своей возлюбленной, хватает голою рукою смертоносный удар, и будучи раненым сам, этот удар останавливает.

– Постой Клоранд! – восклицает он. – Друг твой не допустит тебя стать бесчестным… Какое право позволяет тебе убивать не обороняющихся? Может ли благородная душа употреблять в месть свою предательство? Если хочешь ты мстить за своего родителя, безрассудный ли гнев должен препровождать твои удары? Мог ли ты считать Порамира столь подлым, чтобы он не дал тебе средства к удовлетворению честным образом?… Но ах Клоранд! Какия бы ты ни имел причины искать смерти милорда Гарстона, он – отец Гремиславы, отец возлюбленной твоего верного друга. Дни мои соединены со спокойствием его семейства; вся природа моя приемлет в нем участие; она вооружает на тебя сердце мое, кое в оборону против тебя ставит одни только объятия… Рука моя уязвлена твоим оружием; удовольствуйся текущею из неё кровью… О! Если только может она насытить гнев твой. проливай её, вот грудь моя для твоего мщения; но примирись с Порамиром. Вражда твоя к нему – это более болезненная мне рана, чем там какую получил я теперь от твоего оружия.

В продолжении этих слов, когда Любимир говорил к Клоранду, луна, закрывшаяся на тот час малым облаком, посылает свет свой помочь глазам Клорандовым обозреть кровь, льющуюся из руки его друга. Вид этот смягчает его душу; он бросает свою шпагу, и в сражении страстей своих, достает платок, и обвертывает им его рану. Гнев и жалось стремлениями своими его переосиливают, и приведя в умеренность, лишают слов; одни только сверкающие глаза его обращаются попеременно, то на Порамира, то на своего друга.

Между тем Порамир, опершийся на близ стоящее дерево, с удивительным равнодушием произносит:

– Я не опорочиваю, Клоранд, запальчивости твоей, возбужденной справедливою причиною мщения: от моих рук скончал свой век твой родитель, и ты ненавистью ко мне показываешь в себе достойного его сына. Но не всегда преступления бывают таковы в самой сути, каковыми изображает их наружность. Если бы ты знал точность этого несчастного происшествия, ты вместо мщения разделил бы проливаемые по родителе твоем слезы, чтоб посочувствовать горю оплакивающего его друга. Так, Клоранд, отец твой составлял одну со мною душу, пока бедственная ревность не изыскала ему средства погибнуть от руки моей. Но эта рука, пресекшая дни его, и теперь есть рука его друга; она не виновна в крови его, единая только случайность управляла её ударом, причинившим беспрестанное мучение моему сердцу… О тень моего друга! Ты в вечности примешь всегдашние мои воздыхания.

– Так ты невинен в смерти отца моего? – прервал с горестною улыбкою Клоранд. – Но чем докажешь ты страшную эту неправду?

– Весьма неоспоримою истиной, если только Клоранд будет терпеливо слушать до окончания все предыдущие и последующие обстоятельства этого злосчастного происшествия.

– Слышишь, Клоранд, – сказал Любимир; – тебя хотят удостоверить в том, что предрекало мое сердце. Я никак не мог присваивать злодеяния мужу столь достойному. Ты не можешь отказать своему другу в том, чтобы малым временем требуемого терпения не победить, может быть, безрассудного и несправедливого твоего мщения.

– Ах Любимир, – ответствовал Клоранд. – Какие уверения могут быть сильнее истины, явившей мне смерть отца моего!.. Но я повинуюсь воле моего друга, одно имя которого обезоруживает мою руку. Ты волен из меня учинить преступника; я уже предстаю таковым, вручая предстательству твоему за милорда оружие моего мщения… А вы, государь мой, (обратясь к Порамиру) имеете теперь власть располагать моим терпением; но не забудьте, что вы должны за это единственно тому, кто в один час двоекратно спас жизнь вашу.

– Следовательно и в третий раз, – сказал Порамир обняв Любимира; – поскольку если бы не он призвал вас к терпению, вы покушались бы еще и на жизнь мою… Но не подумай, маркиз, что я тебя опасаюсь: может ли быть смерть страшна тому, кто дни провел борясь с несчастьями? Итак, не от робости приемлю я удовольствие остановить месть твою, но чтобы уверить тебя в моей невинности, и приобрести любовь того, кто имеет вескую причину меня ненавидеть. Разогнав заблуждение случая, я попрошу тебя, чтоб ты принес дни мои в жертву дорогой мне памяти отца твоего; но может быть тогда ты будешь столь же неумолим к моей просьбе, сколько выказал теперь против меня ярости… Однако когда мы говорим о вещах, допускающих промедление, мы забываем подать помощь в деле, не терпящем отлагательства: друг твой исходит кровью, исходящей из раны его. Промедление может быть для него опасно. Отложив все, довезем его до его дома; я не хочу оставить моего избавителя, покуда увижу его вне опасности.

– Ах государь мой! Вы оказываете мне одолжение, которое приятно принимать и от неприятеля, если онокасается моего друга и моей неосторожности… Любезный друг! Сей ли знак оказал я моей любви к тебе? Оружие, должное со всею моею жизнью встать на твою защиту, обагрено твоею кровью.

– Но она спасла родителя Гремиславы, – сказал Любимир Клоранду. – Не опасайся за мои раны, обстоятельство тебя извиняет, и когда случай способствует моим желаниям, не помышляй об их болезни. – В продолжении таковых речей шли они к своим каретам, Клоранд – ведя под руку своего друга, а Порамир опираясь на поднятую с земли его шпагу; ибо почтенный возраст его требовал этой помощи. Они все трое приехали в дом Любимира в его карете, потому что коляску Клоранда послали вперёд, за лекарем. Тот, перевязывая рану Любимира, нашел её неопасной, хотя в левой руке шпага и очень глубоко прошла к локтю.

Когда они остались одни, Порамир, обращаясь к Клоранду, начал говорить следующее:

– Теперь когда настало время уже удовлетворить вашу недоверчивость объявлением настоящего происшествия кончины истинного моего друга, а твоего любезного родителя, доказать мою невиновность, и обратить ненависть твою в сожаление. Но как хозяин дома сего, имеющий не малое соучастие в моих обстоятельствах, может только неполное иметь понятие, если я коснусь некоторой части моих приключений, то позвольте мне, маркиз, несколько отяготить вашу нетерпеливость полным описанием всей моей жизни.

Клоранд на это согласился, и Порамир начал.