Природа не всех равно награждает своими дарами: один получает от неё великий разум, другой – красоту, третий – способность к предприятиям, и так далее; но бедный Брагин забыт был равно от природы, как и от счастья. Он произошел на свет человеком без всяких прикрас: вид его не пленял, разуму не дивились и богатству не завидовали. Он не имел еще дому, хотя прожил на свете 40 лет, и по всем обстоятельствам не было надежды, чтобы когда-либо удалось ему носить кафтан без заплат. Он сидел в приказе, утро писал, день пил, а ночью просыпался. Но такое правило не было непременно: он пил, когда случались просители, и по особенному его счастью, уже лет с пять, как герой наш всегда был с похмелья. В старину подъячих пьяниц в чины не производили, жалованья им не давали: они писали за договорную цену; и так что наш Брагин, ничего не ожидая от времени, привык к своей участи: писал, выписывал и пропивал исправно.

Казалось, что судьба никогда о нем не вспомнит: ибо Брагин не кликал её ни жалобами, ни досадою, ни благодарностью; однако пришла очередь учиниться ему благополучным. В одну ночь после протяжённого гулянья, когда уже начальник его, секретарь, определил отдохнуть ему в железах, досадовал он ужасно против ему оказанной несправедливости; поскольку он не считал, чтоб его надлежало наказывать за то, что он следует тому, что его утешает. «Я пью вино, думал он, опершись на свою руку; я пью его от того, что вкус оего мне нравится. Многие пьют кровь своих ближних; однако же не всегда их за это сажают в железа. Начальник мой, секретарь, разоряет в год до несколько десятков целых фамилий; он подлинно высасывает все их жизненные соки; но он считает себя оправданным к тому примерами людей, употребляющих это вместо народного права. Я также бы мог оправдать в том себя примерами; но я не хочу с ним равняться, он бесчеловечен, а я – друг ближним моим… Будь проклят секретарь, и здравствуй любезное вино! мы с тобою никогда не расстанемся.» – Едва закончил он свое восклицание, вдруг видит он входящую прекрасную госпожу, одетую на легкую руку. «Милостивая государыня, – сказал, вскочив, Брагин, – какую нужду вы имеете у нас в приказе? Без сомнения написать челобитную. Я к вашим услугам». – «Так мой друг, – отвечала ему госпожа, – ты не ошибся; и в такое время, когда ещё все спят, прихожу я с намерением, чтоб воспользоваться твоим искусством, и найти тебя не занятым работою. Я давно уже тебя ищу, но всегда неудачно; время твоё так хорошо разделено, что почти некогда тебе и переговорить со мною.» – Брагин не дослушал её слов; он подставил госпоже скамью, просил сесть, положил бумагу, оправил перо, и делая размах над бумагою, спрашивал, что писать и на кого? «Прошу внимать словам моим подробно, – говорила ему госпожа; – ибо род челобитной моей должен отличаться от обыкновенного образца, коим имярек просит на имярека.» – Как отличаться? – вскричал Брагин, – челобитную твою не примут.» – «Нет, ничего, – продолжала госпожа; – довольно будет, если её только прочтут. Начинай друг мой!» – После чего рассказала она, и подъячий записал следующее:

«Фортуна, которую в просторечии называют счастьем и приписывают ей раздачу человеческих судеб, по справкам своим нашла, что она не участвовала в перемене состояния некоторых людей, и которые винят её в полученной немилости напрасно; просит особей, коим вверено попечение о правосудии, рассмотреть, изыскать и решить следующие её вопросы:

От чего обогащаются те, коим Государь ничего не жаловал, наследства не доставалось, приданого за женами они не брали и промыслов не имели, а были только у порученных должностей?

Через что некоторые получили недвижимые и движимые имения, когда предки их и сами они хаживали в лаптях?

Бывшие у закупки съестных припасов где нашли клад?»…

«Но, государыня моя, – вскричал Брагин, перестав писать, – я должен с вами договориться. Что пожалуете вы мне за труд; поскольку вы начали задавать такие вопросы, кои ни в каком присутствии не решат никогда, и конца коим не будет.» – «Не заботься о награждении, – отвечала она; – счастье само тебя находит… Правда, что я хотела было присовокупить к сим вопросам ещё кое-что, как например: от чего приставленные к приемам и выдачам не сводят расхода с приходом? От чего у вас в приказе лет по 50 лежат дела нерешённые и проч. – но я избавляю тебя от труда. Я пришла не бить челом, но только узнать тебя, подлинно ли ты в таковом бедном состоянии, и так равнодушно сносишь то, что счастье о тебе не вспомнит. Ведай, что я – сама богиня счастия, и могу переменить судьбу твою. Последуй мне.»

Брагин чувствовал, что кандалы его спали; он бросил бумагу, и побежал, задыхаясь за проворно шествующей богиней, ожидая не меньше, как получить целую бочку вина; ибо желания человеческие замыкаются обыкновенно в пределах обстоятельств, в которых те находятся. Они пришли в огромные палаты. Подъячий Брагин ломал уже в сердцах пальцы, не видя вокруг никаких сосудов, способных подать ему надежду о приближении к вину. Однако богиня не захотела медлить со своим награждением: она дала ему волшебную шапку. «Надень её на голову, – сказала она, – и желай чего хочешь: всё исполнится…» В то же мгновение и палаты, и сама она исчезли; а Брагин с своею шапкою очутился на городской площади.

«Если я не обманут счастьем, думал он, то подарок этот стоит многого. Испытаем; я с похмелья, кабак близко; итак, я желаю, чтоб меня везде поили безденежно». Сказал, и вошел в первый же питейный дом. Он потребовал себе вина, пива; всё это подавали ему без отговорок, и не требовали платы. «Прости, родной мой приказ, – кричал Брагин, – с сего времени я писать больше не намерен.» Он ходил по всем хмельным местам; тысяча приятелей собрались вокруг его, шли за ним, и пользовались его счастьем. Бочек со сто было ими выпито. Брагин, поднося всем, не забывал и себя; но к огорчению почувствовал, что хмель над ним не действует, хотя товарищи его все попадали. Это привело его к рассуждениям. «Я пью для того, чтоб ошалеть, – думал он; – но если я целый день храбро пил и по сих пор еще не пьян, то зачем же пить? Прежде век мой тёк своею дорогою; мне до него дела не было; а теперь помышляю я о том, что со мною будет впредь? Того моё счастье мне не объявило. Оно позволило мне только желать. Пожелаем же чего нибудь!.. Но чего же мне желать? Все состояния в свете для меня столь не завидны, что я из них не изберу, в котором можно было бы жить спокойно. От высшего чина до нижнего всякое наполнено суетой, беспокойством и опасностями. Высшим завидуют, нижних притесняют; а я не хочу быть ни притеснителем, ни притеснённым… Однако есть одно состояние, в котором, может быть, проживу я весело. Итак, я желаю обратиться в красавца».

В то же мгновение багровый и угреватый его нос стал наилучшим из всех носов, бывших некогда в чести у римлян. Сывороточно-серые его глаза обратились в пару черных блистающих очей, взоры коих острее стрел пронизают до сердца, и располагают страстными вздохами побежденных. Синеватые и опушие его губы уступили маленьким улыбающимся розовым устам, коим никогда не дозволяют быть в праздности. Смесь Паросскаго мармора, снега, лилеи и развивающейся розы вступила на смуглый и в приличных местах алевший цвет лица его. Исчезли в зубах щербины, произведенные смелою рукою ражего мясника на последнем кулачном сражении; тут были уже два ряда зубов, которые не стыдно было показывать, и которые придают прелесть некстати начатому смеху. Чтоб не забыть и о волосах, те сделались подобны некрашеному шёлку, и зефир постарался закрутить их в прелестнейшие локоны, чтоб удобнее мог отдыхать и играть во них. Черные его брови от своей навислости до самых ресниц переменились в тоненькие, возвышенные, и которые лучше к нему пристали, чем к рыжей щеголихе, когда она свои, лисьего цвета превращает в гребень китайскою тушью. Щедрые счастье не забыло и о его летах: сорок проведенных без внимания годов были разделены пополам, и вид Брагина без подозрения мог быть принимаем за сей возраст; в чем морщины столь досадно изменяют пожилым девушкам, помышляющим о Гименее. Невозможно дать истинного начертания его стану, рукам, ножкам и проворности; восточный писатель нашел бы, может быть, копию с прелестного бога любви, каковым казался он нежной своей Психее. Искусная богиня, хотя её изображают слепою, видела подробно всё нужное; она пеклась и о его наряде. Замасленный синий, с зелёными заплатами его кафтан уступил место легкому шелковому одеянию, блистающему от шитья золотом; медныя и разных цветов шерстяныя пуговицы сделались бриллиантовыми. Долгий и ниже колен простирающийся камзол слетел долой, чтоб увидели индийскую кисею, покрывающую галльскую тафту, испещренную дорогими камнями. Обувь его, которая могла спорить древностью с редчайшими остатками прошлых веков, которая покрыта была трехгодовалою грязью, и из-под которой при каждом шаге выскакивали на свободный воздух кривые пальцы, стала точно таковою, на которую обращают взоры стыдливые красавицы, чтоб после, возвышая их полегоньку, дойти до глаз, и неприметно высмотреть всё, что нужно высмотреть… – Таковое-то превращение воспоследовало от счастия благополучному Брагину, и дозволило ему обыкновенное право, коим пользуются его любимцы, то есть желать, и видеть желаемому исполнение. Но Брагин не желал еще ничего; он лишь любовался своим перерождением, рассматривая себя в тихом токе речки, стоя на её берегу.

Вдруг стук кареты пресек его удовольствие: разряженная в прах девица, и притом прекрасная и молодая, вышла к берегу. Она снимала с себя бриллианты, и отбрасывала их прочь с досадою. Карета её уехала, и не осталось никого, кто бы мог быть свидетелям её жалобам, которые начала она немедленно. «О жестокий красавец, – сказала она вздохнув. – Неужели ты не нашел во мне ничего, способного воспламенить тебя? Весь свет ищет моей благосклонности, а твое каменное сердце нечувствительно. Ни один монарх не презирал еще ласковых моих взоров, а ты равнодушен в то время, когда я теснейшим союзом хочу с тобою соединиться. О варвар, неблагодарный к моим одолжениям! ты гонишь меня из света; я не могу жить после такового пренебрежения. Прозрачныя струи будут снисходительнее тебя; они сокроют в себе и мою слабость, и мою несчастную любовь.» – Сказав это, красавица приготовилась броситься в воду.

Брагин, которого любовь не могла еще до тех пор упрекать, чтоб был он под её властью, почувствовал всё её действие при первом же взгляде на несчастную красавицу. Прелести её наполнили все его чувства, и каждый её отчаянный вздох был ударом в его душу. Он бросился к ней опрометью, и удержал за платье её, готовую уже погрузиться в воды речки. Красавица упала в обморок (то ли от представления о близкой смерти, или, может быть, только притворилась, чтоб не отстать ни в чём от своего пола, который всегда прибегает к такому средству, бывая наедине с пригожим человеком, чтоб с благопристойностью привлечь его к тем прикосновениям, которых нельзя избегнуть при подаче помощи. Новый Адонис положил красавицу к себе на колени, ослабил ей шнуровку, и прилагая всевозможные старания к приведению её в чувство, узнал, что он сам не будет жив, если она не опомнится. – «Ах, божественное творение!» – вскричал он, осыпая поцелуями её руку, и прижав её к груди своей. – «Ах бессмертные прелести! кто может взирать на вас, и… какой варвар, какой обитатель ледовитых гор мог привести тебя в такое состояние? О! Если бы только я удостоился одного твоего нежного взора, вся жизнь моя была посвящена была бы любви моей… Я не говорю обожать тебя; ибо я женился бы на тебе… – Женился бы на мне, – вскричала открыв глаза красавица! – для чего ж ты, неблагодарный, медлил? для чего доводил ты меня до отчаяния?» – «Государыня моя! Я не видал вас никогда.» – «Никогда, неблагодарный? Так ты не знаешь богиню счастья, которая учинила тебя наилучшим мужчиною и требователем всех сокровищ света?» – «О, богиня! я виноват; но я исправлюсь» вопиял Брагин, и целовал её руки; счастье ему не препятствовало. Где пылает пламень взаимной любви, там желания оживляются, там им не препятствуют. Счастье согласилось сочетаться браком с благополучным г-ном Брагиным, и тому ничего не оставало большего, как торжествовать. Происходить всему этому надлежало, конечно, не у речки, хотя, впрочем, счастье ловить позволено во всяком месте. Богиня подала руку своему любовнику, и они вскочили и помчались резвее ветра в царствие счастья.

Брагин чувствовал, что он летит, и неизвестно каким образом; но он, занятый воображением о своем благоденствии, не помышлял ни о чем, кроме достижения, и безопасность свою вверил счастью. Но вот им представился дворец, горящий потешными огнями, звук разных музыкальных инструментов, тысяча певиц и танцовщиков встретили их у ворот. Брагин видел, что судьи приказа, в коем он некогда находился, и на коих ранее не смел взирать без трепета, были тут только привратниками и кланялись ему в землю. Двери в покоях отворяли вельможи; духи и волшебницы готовились прислуживать при столе, наполненном вместо яств блюдами с коронами, с разными перевязками, с червонными и бумажками, на коих написаны были все употребимые в свете титулы.

Когда новобрачные сели за стол, со всех четырех сторон двери растворились, и в залу вошло множество людей, кои по данному от богини знаку заняли свободные стулья. Гости эти были различного вида: одни представляли совершенных героев, другие – лиц добродетельных и набожных; но большая часть казались наглыми забияками. С блюд раздавала сама богиня, зажмурясь; от чего произошло то, что добродетельным достались одни только бумажки; мало героев получили с первых блюд; забияки же расхватали всё, что к ним было близко, а набожные удовольствовались деньгами. Вскоре потом между гостями началась драка; смелые зачали срывать друг с друга шапки, и толкать со стульев; герои их унимали. Но всё бы не помогло, если б богиня не приказала подать напитка, называемого «забвение себя». Слуги-волшебницы начали его подносить, и выпившие получали дремоту. Брагин считал это действием хмеля; не сомневался в остроте пойла, и не мог утерпеть, чтоб не попросить стаканчик; но ему было отказано. «Не спешите, – сказала ему на ухо одна волшебница; – вам ныне не должно дремать; кажется вы и так целый век спали.» – «Как ты можешь мне отказывать? – вскричал Брагин с досадою. – Знаешь ли ты, старая ведьма, кто я?» – «Очень хорошо, – отвечала волшебница; – Вы – супруг счастья.» – «Не сердись, душенька, – сказала ему богиня; – волшебница тебя предостерегает. Если б ты выпил хоть каплю, ты бы забыл, что ныне наш брак. Теперь оставим мы гостей… ты можешь совершенно пользоваться твоим счастием, – примолвила она, застыдившись; – но это требует старания. Я побегу, ты достигай меня, и если поймаешь меня, тогда…» – Богиня не докончила; она вскочила из за-стола и побежала как заяц. Брагин пустился вослед за нею, достигал, и, выбившись из сил, упал, задохнувшись. – «Не убился ли ты, красавец?», – вскричала богиня, подходя к нему. Брагин не мог выговорить ни слова; она бросилась к нему и начала его целовать. – «А! теперь ты уже не вырвешься; я поймал мое счастие!» – сказал он, схватив её в объятия, и прижав к груди своей…

* * *

– Что за чёрт тут валяется? – закричал один из дозорных к человеку, лежащему в грязи, и схватившему за ногу свинью.

Это был почтенный супруг Счастья, жалости достойный Брагин, который накануне вечером, возвращаясь из кабака, упал в лужу и почивал бы преспокойно в ней до света, если бы свинья по обонянию своему не добралась к нему и не досталась ему в объятия, тронув губы его своим рылом.

Из этого видно, что Счастье не всем дозволяет ловить себя наяву, многие видят его только во сне, хотя впрочем существенность оного на свете сём во многом зависит от воображения.

– Кроме сего в шестой части ничего нет.