Не пропустят по обыкновению вопросить: а кто такой был этот Просвет? В чем любопытным нельзя более удовлетворить, кроме догадок о его имени, что был он человек разумный. Он родился, равно как и прочие, от отца и матери, если и пил, то всякий день, или как случалось. Неизвестно, простой ли был он дворянин или с прибавлениями, ибо никто не помнит в каком колене происходил он от Адама, вот он и не хвастал своей родословной; следовательно не известно, кому ближе он был по родству – Симу, Хаму или Иафету. Просвещенный свет уволит меня от дальнейших вопросов о подобных мелочах, которые производит только подлое воображение, и чего в нынешнем веке стерегутся. Между тем довольно будет, если мы позволим нашему Просвету иметь хороший заработок и богатые годовые доходы, которые он умел бы себе и ближним своим употребить в пользу.

В молодости своей учился он всем наукам, приличным его состоянию; имел от того хорошее понятие обо всех вещах, а посещение им чужестранных государств, обхождение с разумными людьми, привели его в удобность представлять вельможу или полководца; однако он, по возвращении в отечество, предпочел тишину уединения шуму светской жизни. Несколько лет довольствовался он чтением различных книг, а особенно путешествий по суше и морю, и догадывался, что господа географы долгое время искусно лгали. Так препровождал он свое время, и забыл, что ему, как последнему в своем роде, надлежало постараться о продолжении своего поколения, хотя природа не лишила его никаких к тому способностей; склонность человеческая к переменам владела им равномерно, и подвергала его всем тем слабостям, какие имеют пожилые молодцы.

Некоторые красавицы иногда производили трепет в его сердце; но поскольку лучшее время уже было пропущено, то сам он не доверял себе, чтоб кровь его способна была к пыланию, и все, старавшиеся его прельстить, увидели работу свою тщетною. Наконец вздумалось Просвету, прежде нежели свет его по обыкновению оставит, избегать самому обхождению с людьми. Едиными товарищами его сделались соловьи и чижики, коих держал он в своей спальне. Общество их казалось ему безопасным, и труд кормить их не очень тяжек, так что не допускал он к тому никого кроме себя; и это приобрело ему такую симпатию у этих птичек, что те, как только отпирал он у клеток их дверцы, летали к нему на руку, и опять по повелению его возвращались в клетки.

Однажды вздумал он проделать опыт, возвратятся ли они, если их выпустить во двор; и для того раскрыл окно. Птички садились на окно, посматривали вон, вылетали, садились на кровлю хором, и возвращались в свои клетки. Просвет порадовался, что друзья его так ему верны, но один чижик, вылетая несколько раз и возвращаясь, скрылся в свободном воздухе. Просвет думал, что эту птичку он только и видел; он прилежно глядел на небо, и как в нём показывалась какая-нибудь летающая тварь, надеялся он, что то его любезный чижик. Однако надежда его обманывала, беглец не возвращался; а когда солнце скрыло свои приятные лучи, и мрачная ночь сделала предметы неразличимыми, Просвет вздохнул по своей утрате, и затворил окно.

Каков ни ничтожен был этот урон, но Просвет грустил об нём так, что не ужинал, лег в постель, и долго не мог уснуть. Не должно дивиться такой его печали: характеры людей столь различны, что одни от самых безделиц вдаются в тоску; а другие, и лучших друзей теряя, бессонницею не мучатся. Напоследок Просеет заснул, но соловей его вдруг вздумал хвастать о любви, и начал воспевать её столь громко, что сон его опять был прерван. Просвет начал с прилежанием слушать все звуки его голоса, и приметив в нём много различных ударений и перемен, поймал себя на мысли, что пение птиц не может быть простое лепетание языка, но должно быть точное наречие этих животных. С того времени заключил он этот предмет тшательно исследовать, а особенно потому, что слыхал он о некоторых людях, кои благодаря долгому общению с птицами языку их выучились, и могли разуметь всё, что они говорили. В таковых размышлениях провел он остаток ночи, и не мог сомкнуть глаз, пока лучи восшедшего солнца совершенно в том ему не помешали. Он устремил свой взор на окно, и к великой радости увидел трепещущую по стеклам птичку. Он вскочил с постели, и не обманулся во ожидании; ибо то и в самом деле был его чижик. Он не мешкал сделать все приготовления, чтоб поймать этого маленького беглеца, но ничего было не нужно: лишь только он растворил окошко, чижик с великою радостью влетел в горницу, сел ему на руку, трепеща своими крылышками во изъявление своего удовольствия, и потом перебрался в свою клетку. Тут начал он петь переменными звуками, оборачиваясь на своих товарищей, которые также начинали запевать вместе и порознь, как бы задавали ему вопросы, на которые возвратившейся ответствовал столь примитивно, что Просвет совершенно утвердился в своем мнении. Он решил выучиться птичьему языку во что бы то ему ни стало. С того времени дал он своим птичкам полную свободу вылетать на двор; те всегда возвращались, а если и медлили, то уже на другой день на самом рассвете дня прилетали, и дожидались только растворения окон. Просвет вынул одно стекло, и птички во него беспрепятственно вылетали и возвращались.

Вскоре после того случилась у Просвета болезнь, которая хотя и была неопасна, но принудила его лечь в постель. Врач его, не взирая на свою славу, истощал все свое искусство к скорейшему восстановлению больного, но сколько ни давал он болезни его различных названий, сколько ни объяснял её причин, Просвет не выздоравливал. Врач отведывал все лекарства, сколько ни было их в его аптеке, но бесплодно: больному ежедневно становилось хуже. Почему принужден он употребить все свое красноречие, дабы не подать Просвету подозрения о своем недоумении. Он истощал различные средства, чтобы удержать к себе то почтение, каковое питал к нему Просвет, пока еще не было нужды до его знания. Он позволял ему иметь хорошую надежду на свою натуру, и между тем рассказами разгонял скуку болящего. Он доносил Просвету, что происходит в государстве; чем занят первый министр; и открывал тайные случаи домов, в коих не думали, чтоб он ездил не для одного только лечения. Просвет не охотник был до чужих тайн; и потому, как только врач прописал ему курс лечения, приказал слуге своему пойти за ним вослед и объявить, что Просвет просит господина врача избавить его посещений, покуда за ним не будет прислан нарочный. В самом деле лекарь этот был несноснейшая тварь, и употребляем за тем только, что во том месте другого не находилось. Просвет не посылал за ним, и хотя ему не легчало, но опыт доказал уже, что во всём должно иметь терпение.

Судьба предоставила Просвету получить помощь он врача совсем иного рода, и которой сверх ожидания предстал незванным в его доме. То была женщина, сказывающая о себе, что они не по обыкновенному подобию произошла на свет, а была вырезана из чрева своей матери. На возрасте своем положила они себе два завещания: во-первых, никогда не выходить замуж, а во-вторых, ближним безвозмездно служить врачебным своим искусством. Слух о болезни Просвета привел её в дом к нему. Вид её показался Просвету не противен; она была пригожа лицом, складна станом, и наделена всеми дарами природы. Обхождение её показывало великий разум, соединенный с добродетелью. Черные глаза её имели в себе нечто привлекательное; словом, она была особой, заслуживающей любовь и почтение, хотя в рассуждении принятых ею обещаний сердцами мужчин слабая была надежда пользоваться её впечатлениями. Со всем тем Просвету она понравилась, и встречена им была следующими словами: «Я, сударыня, столько наслышался о ваших дарованиях, что не могу не счесть за благо посещение ваше в теперешних моих обстоятельствах. Если лекарства на меня не действуют, довольно одного вашего присутствия, чтобы возымел я надежду на восстановление моего здоровья.» Хитрана (так называлась эта дама) рассматривая несколько минут бального, села близ его в кресла; она выспросила его о начале и всех подробностях его болезни, не взирая на то, что имела дарование по одному только постельному сосуду не токмо узнавать всякие болезни, но и живы ли у больного родители, сколько у него братьев, кто именем его соседи, сколько который из них имеет наличных денег, и какие ему достанутся наследства. Помешкав несколько, Хитрана оставила Просвета с обещанием приготовить лекарство, которое ему поможет совершенно избавиться от болезни.

Между тем Просвет находился в полной надежде до следующего утра, в которое Хитрана появилась с своим лекарством. Просвет чувствовал действие его, и чрез несколько дней совершенно выздоровел. Лекарка не щадила трудов, в каждые сутки посещая больного двоекратно, и присовокупляя к тому приятнейшие разговоры. Все вопросы решила они без задержек, и препровождала это с таковым разумом, что в прекрасном поле нас очаровывает. В перерывах она играла на разных музыкальных орудиях с переменою, и так сокращало Просвету время болезни наилучшим образом.

Наконец их разговоры дошли до птиц, и Просвет не замедлил открыть ей свои догадки о птичьем наречии, не воображая того, что имеет при себе особу, способную помочь ему в этом вопросе. Он выказал свое сожаление о трудностях овладения этим знанием, и рассказал, как он впервые набрел на мысль, что птицы между собою разговаривают, то есть, что ручные и вылетающие на волю его птицы, возвращаясь всегда остающимся повествуют в длинной песне нечто отменное. «– Да, отвечала Хитрана! вы не обманываетесь, господин Просвет; как только вы уразумеете их язык, то услышите чудеса, насколько эти пернатые примечают за людьми, и как рассуждают об их добродетелях и пороках.» «Вы знаете их язык?» – вскричал Просвет трепеща от радости, и прилежнейше просил её преподать ему в нём наставление. Хитрана сначала противилась этому, однако, убежденная его неотвязчивостию, приступила к учению, и в скором времени Просвет начал понимать все разговоры своих птиц, которые с того часа по всему виду возымели к нему великую дружбу. Просвет со своей стороны совершенно прилепился у своим птичкам; они вылетали, возвращались и приводили иногда гостей своего рода, которых хозяин старался получше угощать.

Случилось в одну ночь соловью вылететь, так что Просвет того не приметил. В следующее потом утро тот возвратился, и долго порхал около окна, как бы нарочно стараясь прибытие свое сделать приметным; но едва он увидел Просвета, то влетел, и сел на свою клетку. Несколько отдохнув, он начал говорить следующее:

«Любезный хозяин! За оказываемую тобою ко мне дружбу я постарался в нынешнюю ночь открыть какую-нибудь новость, и так летал ко всем находящимся в здешней округе высоким зданиям; ибо в них обыкновенно случаются редкие происшествия; но мне встречались повседневные дела: в одних местах пьянствовали, в других друг друга обманывали, осмеивали и грабили; в прочих же ужинали, и ложились спать. Я возвращался уже, когда летний, в саду находящийся дом принудил меня завернуть к себе. Великолепие здания и убранство сада доказывали, что этот увеселительный дом надлежит какому-то вельможе. В среднем жилье палат увидел я множеством свеч освещенную комнату, украшенную ценными обоями и прочим убранством. Любопытство мое к причине такого блистания свеч в столь позднее время принудило меня сесть на окно и заглянуть во внутрь. Прекраснейшая сидящая на софе девица представилась моим взорам. Близ неё в самое то мгновение села вошедшая не молодых лет госпожа, которую я однако признал этой девицы надзирательницею; ибо она оказывала к первой некоторое почтение. Старуха начала ей делать разные привлекательные представления о дворянине Остане, которого любви достойную особу почти до небес возвысила; причем зачастую употребляла такие слова: «Вы, сударыня, больше меня знаете, чтоб сомневаться в истине моего описания. Я уже и прежде имела счастье представить вам подлинные сведения об Остане, ни мало не употребляя ложных прикрас, – продолжала она…. Но вы сами лучше можете удостовериться. Благодарение судьбе, что она способствует моим намерениям и мы можем в здешнем месте в столь позднее время без всякого препятствия разговаривать. И так, сударыня, вы дозволите мне взять смелость вручить вам это письмо, которое обязана я моею честью отдать в ваши собственные руки. Посредством этого я поступлю в точном соответствии с моей должностью; во-первых, сдержу мое честное слово, а во-вторых, оправдаюсь и пред вами, не доверяя никому, кроме самой себя, в доверенной мне от вас тайне.» Подавая письмо целовала она руки своей, как не сомневаюсь я, питомицы; письмо же это, прочтенное вслух, помнится, было следующего содержания:

«Милостивая государыня!

Счастливая минута, в которую впервые удостоился я вас видеть, совершила в душе моей впечатление, принуждающее меня чувствовать, что роскошь целого света состоит в едином взоре на вас для моего сердца. Я ничего не желаю, как быть истинным хранителем вашей ко мне благосклонности, и обожать её всегда в законных намерениях. О если б я был настолько благополучен!.. но я ничем не смею льстить себе, и с ужасом ожидаю решения судьбы моей. Вручительница сего, госпожа **, прозорливостию своей проникла все тайные мои движения, и лучше может объяснить, в каковых ожиданиях находится преданнейший ваш слуга Остан.»

Девица несколько раз перечла это письмо, и старуха почти при каждой букве делала свои примечания; она умела притом искуснейшим образом подкреплять доводы Остана, так что не взирая на приводимые доводы против, он остался твердо запечатлен в сердце Зимены (таково было имя девицы). Она задумалась на несколько времени, и потом объяснилась таковым образом: «Мне помнится, что я видела несколько раз Остана. Особа его, если заключить по наружности, имеет в себе нечто величественное; я не могу без благодарности оставить его ко мне чувства, и вы, сударыня, можете заверить его в том.»

Старуха, услышав это, подпрыгнула кверху, как девочка-десятилетка, бросилась к Зимене, целовала её руки, и предостерегала её в сохранении втайне имеющего быть впредь. «Но так как теперь уже поздно, продолжала старуха, то я не хочу больше препятствовать вашему покою, а испрашиваю только милостивого дозволения в следующую ночь в сию же пору о том же поговорить.» С этими словами она оставила Зимену, которая вскоре вышла и как должно думать, легла спать.

Я с моей стороны также хотел возвратиться в мое жилище, но залетев в кустарник, не мог сыскать моей дороги, и принужден был заночевать. Когда рассвело, я захотел позавтракать, и к счастью нашел муравьиную кучу, где свежими яичками этих насекомых утолил голод, и по долгом старании добрался сюда.

Просвет удивлялся таковому повествованию соловья своего, что он мог толь подробно о всем заметить; он благодарил сего маленького рассказчика, и задавал ему многие вопросы, касающиеся его любопытства в проницании человеческих тайн. – «О милый хозяин! – сказал ему на это соловей, – Если б только птицы могли говорить человеческим языком, каких бы хлопот мы вам доставили! Люди нас ни мало не таятся, а любые свои действия на наших глазах производят. Нам ужасно, как хочется обличать их пороки, и осмеивать глупые страсти; но лишь начнем об этом вслух всему свету рассказывать, то выходит только одно пение, коего вы, люди, не так как мы вас, не разумеете. Было некогда, что один снигирь выучился говорить совершенно по-человечески, но жаль, что ныне он даже пикнуть не может. Снигирь этот родился еще до всемирного потопа, и живет доныне.» – «Ах, вскричал Просвет, не можешь ли ты, любезный соловей, привести ко мне старика сего? Какое бы откровение, какие достроверныя повести услышал бы я.» – «Сие будет легко, но бесплодно – отвечал соловей; – снигирь сей был нескромен, он очень много знал в подлиннике, и захотел было подурачить историков. Он опровергал всякия записки, и собрал было целую шайку писарей, чтобы cочинить истинную повесть мира. Много охотников нашлось получить сие сочинение, и взносили наперед деньги за будущее издание. Денег набралось много, и бескорыстный снигирь хотел было употребить оныя только на исправную типографию, чтобы благодаря ей освободить свет от предрассудков. По несчастью озлобленные историки донесли на него главному Инквизитору. – «Что за человек этот Инквизитор? – изумился Просвет. – «Есть такой ремесленник, который сожигает тех, у кого есть деньги, – отвечал соловей, – и продолжал: – Ну! Как донесли ему, что у снегиря много денег, и что он пишет разумно, Инквизитор за сие очень рассердился. «Должно, иметь много денег, но не должно писать разумно», – вскричал он, и приказал снигиря взять под караул, и сожечь при колокольном звоне; а деньги представить в своей кабинет до дальнейшего рассмотрения. Снигиря начали жечь, но он вырвался, и, улетая из пламени, стал бранить своего палача. Сие-то и послужило к его несчастью; он обжег себе язык, лишь только разинул рот; ибо Инквизитор не жалел дров, чтобы сделать хороший жар. И так бедной снигирь ныне без языка, и не может произнести ни одного слова, хотя желает всегда говорить истину; он шепчет только, но и то невразумительно. Многие, наслышавшись, что снигирь сей говаривал правду, думают, что её должно говорить только шепотом; от чего и вошло во обыкновение, что вслух произносят только бредни. – «Очень жаль, что так случилось», – сказал Просвет, и был удержан от разговора входом слуги своего, который уведомил его о прибытии Хитраны.

Просвет, не успев сказать ей обыкновенного приветствия, открыл радость свою о том, что уже он совершенно владеет знанием птичьего языка. Между прочим рассказал он ей и повесть о своем соловье. «Так, сударь, – отвечала Хитрана, – со временем вы услышите чудеса, что вам птички будут объявлять. Без сомнения пение соловьев утешает человеческий слух, и привлекает к себе днем и вечером охотников. И я не ручаюсь, что порой ночь некоторых не вводит в то, чего бы они при свете дня не учинили. Словом сказать, у влюбленных время это отверзает врата, в которые безмолвные вздохи беспрепятственно идут к своему действию, и достигают своей мечты.» Просвет при этом разговоре дал знать, что он не был неприятелем для подобных происшествий, и что слабость здоровья до сих пор удерживала его следовать порывам сердца своего. Он не таил о свойствах своего нрава, делавшаго его равнодушным к нежному полу, но что Хитрана дала иной вид его природе, и решила, что повествование птиц о разнообразных любовных происшествиях могут её подкреплять. Хитрана, которой большой свет был довольно ведом, и поскольку в путешествиях своих научилась она познавать людей и нравы, то умела она делать Просвету прекраснейшие представления. Время, которое она у него проводила, хотя было довольно длинно, но ему казалось минутами; Хитрана сокращала паузы рассказами о виденном ею в своих путешествиях. Но Просвету ничего не полюбилось кроме следующего описания о Палестине: «Вся эта страна есть смесь гор и равнин, снабжена множеством колодцев, наполняющихся в дождливую пору; от чего она столь плодоносна. Прекрасные цветы, травы, оливки, фиги и гранатные яблоки имеются тут в великом множестве, а холмы покрыты кипарисами и виноградниками. Хотя магометане вина не пьют, однако оно раза три в год родится, и во множестве отправляется сухим путем в Болгарию.» – Просвет знал, что приятельница его лжет нещадно, однако молчал, и она продолжала. – «Яблок, груш, вишен и орехов там не родится, хлеба также там не сеют, а привозят их из русских земель, и торг владимирскими вишнями приносит там промышленникам немалую прибыль. Главнейшие плоды в Палестине составляют померанцы, большие лимоны и райские яблоки[98] весьма сладкого вкуса. Дичина тамошняя состоит в зайцах, диких свиньях, перепелках и тому подобном до избытка. Пустынь здесь довольно много, и в них обитает ужасно много мышей, а чтобы они не причиняли вреда, если когда-нибудь посеют хлеб, для этого есть изобилие птиц, похищающих довольное количество их в ежедневную себе пищу. Единственная тамошняя река заросла по обоим берегам ивовым кустарником и густым тростником. Озеро Саманохит летом иногда высыхает, и на дне его растёт также много тростнику, в котором иногда водятся львы. Поля вокруг Генисаретского озера пусты в своих равнинах, на которых много терний, из-за чего пахать неловко. На берегах этого озера живут рыбаки, упражняющиеся в земледелии, а по большей части в разбоях. Мертвое море простирается с севера на юг, мнения же о длине его различны. Между тем достоверно, что озеро это покрыто всегда густым туманом, весьма способствующим к неплодоносию окрестностей. В нем не водится ни рыб, ни других животных.»

После этого Хитрана начала было описывать смежную к Палестине область Донских казаков, но приметив, что Просвет желает окончания, замолчала, и в скором времени засобиралась домой. Просвет, которой может быть не удивлялся вранью своей гостьи, ведая, что большая часть путешественников делают подобные описания, рад был остаться наедине, чтобы поговорить со своими птицами. Однако он не нашел в своих местах соловья и чижика; они улетели на приключения. Во ожидании новых вестей заснул он приятно, проснулся с нетерпеливым ожиданием, начал свои обыкновенные утренние упражнения: домостроительство и переписку с отсутствующими. Он так углубился в писание, что не приметил, как чижик возвратившись, сел ему на плечо. Однако пение его возбудило Просвета, и он услышал следующую новость.

– Нынешнюю ночь я трудился для тебя, дорогой хозяин, – сказал чиж: – я по моему обыкновению не спал. И побывал в нескольких окнах. Сквозь одно усмотрел я искуснейший в целом свете обман, коим старались на перерыв обвести друг друга муж и жена. Когда они сидели вместе, можно бы подумать, что нежнейшего союза нет под солнцем. Муж сказывал своей супруге, что ему необходимо надлежало поутру ехать в ближний город; это известие причинило ей обморок, от коего лобзания мужчины едва её освободили. Вскоре после того верный хозяин оставил жену свою не взирая на её просьбы, и оговорился тем, что ей не должно отнимать у него двух часов, ежедневно посвящаемых им богомолью. Жена вздохнула и опрометью бросилась в свою спальню, лишь только супруг удалился. Я перелетел на окно спальни и увидел, что некий плотный чернец был уже при ней. Они много говорили насчет её набожного супруга, и гость доказал, что простившиеся с светом не всегда перебирают четки. Мне досадно стало, – говорил чиж, – что таковое лицемерие о соединяется с наилучшей внешней ласковостью. Я перелетел к мужниной каморке, и хотел было криком моим помешать его молению, и принудить его прежде времени возвратиться к своей супруге, дабы он увидел, что происходит, и отпотчивал бы жиряка, как должно; но что ж я увидел? Домашние Боги не были утруждаемы мольбами нежного супруга: они спокойно стояли в своем углу, когда в другом хозяин уверял некую комедиантку, что один её поцелуй не променяешь на десять таковых жен, какова была его супруга. О благополучная чета, вскричал я! Ты проживешь век спокойно по сходству своих нравов, и оставил дом сей.». «– Повесть твоя хороша, – сказал Просвет с улыбкою, но не так редка, как ты думаешь, любезный мой чиж. В больших городах производят такое почти в каждом доме, но с меньшими обрядами: там делают то явно, что видел ты исполняемо с осторожностью.» «– Я не сомневаюсь, отвечал чиж; ибо все на свете зависит от введения в обычай, и век на век не приходятся: в старину было многое очень стыдно, что ныне составляет честь и предмет похвальбы. Возвращаясь домой увидел я в одном каменном здании ясный свет, хотя время было очень позднее. Здание принадлежало любимцу одного великого вельможи, как узнал я по разговорам хозяина с двумя просителями, из коих один принес ему наличными мешок денег, а другой давал обязательное письмо к уплате такого же числа в свое время. Просьбы их состояли: одного, который был сыном подъячего, ободравшего целых десять уездов по достижении в секретарство, в том, чтоб доставить ему место, которое было назначено одному заслуженному дворянину, не имеющему пропитания; а другого, который был отставной воевода, отрешенный за грабительские взятки, чтоб определить его к выгодному месту с повышением чина. Любимец обещал то и другое; просители вышли, а он начал писать бумаги, которые надлежало поутру подать вельможе к подписанию. Я с удивлением усмотрел, что он заготовил определения на точном основании обещания своего просителям, и не понимал, каким образом доведет он вельможу к подписанию оных. Это принудило меня остаться ночевать под кровлею сего здания, надлежащего человеку, столь полезному для отечества. Я не мог заснуть от странного вопля веществ, из которых сделаны были палаты, например: кирпичи говорили: «Мы сделаны на средства разорённого дворянина, у коего безвинно отняли деревни по справедливой его тяжбе с богатым соседом, сумевшим щедро одарить нашего хозяина»; кровля кричала: «Я происхожу из Государевых денег, которые подарил здешнему хозяину укравший их казнохранитель, и поделивший с ним третью часть, чтобы следствие над вором окончилось к повышению его чином»; подобно ему отзывались потолочины, жестяные жёлобы для дождя и проч.: «Мы собраны с купцов, коим одним дано право торговать, и морить с голоду свою же братию; мы произошли из проданных слитков серебра, которые привозил на опыт содержатель медных заводов, нашедший у себя хорошие серебряные руды, и когда их было привезено довольно, то на опыте нашлось, что руда невыходная, и для освобождения государства от прибыли нескольких сот тысяч заводчику было позволено быть свободным от налогов»…

Я проснулся очень рано, и думал, что долго буду принужден дожидаться, пока любимец выедет к своему вельможе; однако увидел его с бумагами под мышкою садящегося в колесницу. Я полетел за ним вслед, и по входе его в палаты насилу мог сыскать по множестве ту комнату, где обретался вельможа. Тот уже встал, и любимец его тотчас войдя, начал доносить о состоянии его любовниц, с коими виделся ввечеру. Разговор этот развеселил вельможу, и принудил поскорей одеваться, чтобы самому посетить некоторых. Между тем любимец подал бумаги; вельможа спросил, о чем они, и когда любимец уведомил его подробно о содержании, коего в бумагах не было, то тот подписывал их торопливо; а любимец не мешкал подписанныя хватать для посыпания песком, и класть себе в карманы. Если ж вельможа начинал какую-либо бумагу просматривать, любимец умело препятствовал ему в том, начиная разговор о прекрасной девке, которая идет на содержание; или о собаке, отличившейся на последней садке; или о бегуне, который выдался в прошедшую пятницу пред славным рысаком. Таковым образом бумаги все были подписаны нечитаны. – Я удивлялся этому чрезвычайно, и думал: «О вельможи! Вам весьма должно остерегаться в выборе своих любимцев; чрез них вы со всею своею верностью к отечеству можете быть замараны неожидаемо; хитрые люди умеют пользоваться человеческими пристрастиями, и свои преступления учинить вашими». В этих размышлениях добрался я сюда, и радуюсь, ежели мое повествование позабавило любезного моего хозяина».

Просвет поблагодарил чижа за вести и дал ему свежего корму. В сию минуту увидел он своего соловья, влетевшего с диким товарищем своего рода. Они сели на клетку, и между тем как дикарь начал уплетать приготовленный корм, соловей стал рассказывать: «Я опять был в том же месте, где обитает Зимена; погода во всю ночь была прекрасная. В покрытой садовой дорожке увидел я вдали идущих двух человек, и перелетая с дерева на дерево, приблизился к ним. Это была Зимена со своею старушкою. Разговор, который вела последняя, как я ожидал, касался Остана. Зимена крепко противилась продать любовь свою столь дешево; она возражала, что благопристойность запрещает девице скоропостижно предаваться намерениям своего любовника; гораздо лучше откладывать сколько возможно далее, и дать ему истощить всю терпеливость свою и старание. «Известно, что молодые господа в своих собраниях имеют обыкновенными предметами осмеяния легковерность невинных женщин, и забавляются на счёт малейших наших слабостей, – продолжала Зимена. – Я хотя в особе Остановой, насколько он мне известен, не могу ничего опорочить, но надлежит еще решить вопрос, понравится ли он моему родителю? Также и то, что намерение его жениться на мне согласно ли с расположениями моей фамилии? Это предоставляется на определение тех, которые много лет прожив в свете, могут иметь в таковых вещах лучшие сведения и прозорливость. Главнейшее, что предлагает мне здравый рассудок, чтоб из обхождения с Останом могла я прежде всяких обязательств испытать его нрав и узнать, согласен ли с ним мой. Сами вы, сударыня, – говорила она старухе, – должны оправдать мое заключение, что в противном случае должна буду я все то же самой себе приписать, если несчастливым случаем утрачу временное мое благополучие. Великая отвага – слепо стремиться к счастью, когда на пути твоем всюду представляются злополучия. Рассудите хорошенько, что я вам через это даю уразуметь: я еще очень молода и годы мои не принуждают меня к столь поспешному замужеству.

Старуха выслушала все слова девушки, и когда обе они присели на дерновую софу, постаралась она опровергнуть возражения молодой девицы следующим образом: «Вы благоразумно заключаете, дорогая Зимена, когда желаете испытать намерения Остана вместе с его нравом, и сравнить его со своим собственным. Для этого вздумала я доставить вам способ, который будет основан на следующем: во-первых, ни мало не открывать о том вашему родителю; а потом увидеться с Останом тайно в пристойном месте, и этот сад может к тому быть наиболее приспособлен; ибо Остан может входить сюда через потайные дверцы. Поскольку меня никто не сможет брать под подозрение, то мы с вами будем здесь прогуливаться до тех пор, пока Остан не прибудет, и тогда, если присутствие мое помешает, я смогу удалиться. Я знаю, что Остан с радостью согласится на это предложение, и никто вашим разговорам не воспрепятствует; а мои глаза будут устремляться на все стороны, чтоб никто к вам нечаянно не приблизился. Вам следует знать, что все родители имеют обыкновение, проведав о ранних склонностях детей своих и выгоднейшие браки (чтоб не платить приданого) чернить ужаснейшими пятнами. Они говорят, что в женихе не достает того, или сего, и хотя бы он был добродетельнейший человек, всегда найдут чем его опорочить. Женщина, одаренная великою душою, не должна взирать на такие ничего не значущие вещи; я скажу о себе: если б я привязалась к советам моих родителей, то я по сих пор не бывала бы за мужем, или сидела бы в монастыре, в коем за меньшие деньги, нежели приданое, можно бы купить мне место. Однако я никогда не раскаивалась в моем замужестве: приятные случаи в продолжении моего супружества загладили все неудовольствия, так что я без чувствительности по сих пор не могу вспомнить о моем муже. Если б я была еще в прежних моих молодых летах, и Остан удостоил бы меня своею любовью, я клянусь вам, что ни минуты бы не мешкая, употребила бы её себе в пользу. Однако ж, моя красавица, приятный наш разговор, занявший не малую часть ночи, чуть не заставил меня забыть возложенную на меня поверенность; вот опять письмо от Остана. Я со своей стороны прошу принять его благосклонно, и осчастливить меня тем, чтоб я могла принести ему на него ответ… Не угодно ли вам возвратиться в обыкновенную нашу комнату, и там прочесть письмо.» – После чего обе они и оставили сад и поспешили в палаты. В них увидел я загоревшиеся свечи, и поскольку я уже имел терпение вслушиваться в их разговоры, то захотел узнать и последние итоги их. На этот случай прилетел я опять на окошко, и заметил, что Зимена читала письма такого содержания:

«Я не нахожу удобных слов к изображению моего восхищения, в кое беспрестанно повергает меня счастье первого моего письма, принятого в прекраснейшие ваши руки, и льщусь приятною надеждою, что позволено мне будет принести за это чувствительнейшее признание. Словесное приказание ваше, прелестнейшая Зимена, через госпожу ** превышает мои ожидания, и делает меня благополучнейшим из смертных. Не поразите меня, если только для забавы подвергли вы сердце мое предаться в вашу неволю; самый гроб едва ли истребит чистейший мой к вам пламень. Ах! Если б мог я изустно сказать, что уже не может быть ничьим, кроме вашего, Остан.»

По прочтении этого письма Зимена рассмеялась. «Что мне делать? – сказала она, обратясь к старухе. – Я вижу, что Остан прицепился ко мне крепко; не должно ли мне будет укорять себя легкомыслием. Если я к нему отпишу ответ?… Но он будет иметь право обвинять меня в невежливости, ежели я останусь в молчании.» Старуха, ничего иного не желавшая, как отнести письмо от Зимены, советовала ей написать так, чтоб письмо не заключало в себе дальней откровенности, ни легкомыслия, но могло бы быть сочтено проистекающим от истинной любви, и сопровождалось бы благопристойностью. Зимена поощрена была предаться побуждениям своей склонности, и начала писать. Старуха молчала, и я дождался, пока тишина закончилась чтением ответа, который как мне помнится, был следующий:

«Государь мой!

Не смейтесь видя в руках своих письмо от невинной женщины, которая склонность вашу к себе со удовольствием внимает, и имеет надежду сказать вам изустно, что почтение её к вам нелицемерно.»

Письмо запечатали, и старуха взяла на себя обязанность его доставить в надлежащее место. Она не мешкала пожелать Зимене спокойной ночи, и на будущий вечер постараться о потайных дверцах. Зимена удалилась; огонь загасили, после чего и мне надлежало постараться о возвращении моем сюда. Однако я опять сбился с дороги, и вынужден заночевать в можжевельнике. Поутру я встретился с моим товарищем, диким соловьем; который согласился меня посетить и помог мне отыскать надлежащий путь.

Просвет слушал эту повесть с особенным удовольствием, и попотчивал соловья всем, что было у него для него лучшего. Между тем дикий соловей, сидевший до сих пор смирно, перестал быть праздным, и начал рассказывать о таковом приключении, за которое Просвет не пожалел бы заплатить, впрочем, хорошею ценою.

«Вчера ввечеру, когда мне случилось быть в некоторой роще, появилась там одна разряженная госпожа в сопровождении двух молодых господ; они разговаривали о разных вещах. Наконец женщина начала такими словами: «Я могу вас обнадежить, государи мои, что я много объездила чужестранных государств, имела случай научиться распознавать людей, но ни одного таког странного не видывала, каков некий по соседству здесь живущий дворянин Просвет. В бывшую его болезнь, которую, кстати, всадила в него одна старая ведьма, вылечила я этого скупердяя моим искусством и собственными лекарствами, так что он через короткое время совершенно выздоровел. Сверх того открыла я ему тайну, касающуюся разумения птичьего языка; и сверх того я постаралась доставить ему утешение с собственным своим присутствием; и что ж? вместо того, чтоб меня удовольствовать, за все это я не получила я ни полушки. Будь проклято ремесло мое, о котором никому неизвестно. Я этому скряге оказывала все возможные ласки, коих он был недостоин, и вижу, что все нежности для таковых нечувствительных тварей употребляются тщетно. Я, как женщина, всегда взаимной любви стоящая, продлю еще на некоторое время ласки, и удержусь от воспринятого мною намерения; но если не заплатит он мне нормально, я начну его столь искусно мучить, что он утратит охоту жить.» Между тем они сели на траву; оба молодца нарассказали ей множество различных любезных слов, и ночь почти вся прошла в общих забавах. Наконец женщина сказала им: «Не пора ли вам помыслить о нашем приятном покое, кажется свет зари скоро выгонит нас из этой приятной рощи.» После этого все трое дружески обнялись, и пошли прочь».

Просвет горел от досады, однако не хотел прерывать повествования своей птицы. Как же скоро она кончила, он вскочил со своего места, начал поспешными шагами ходить взад и вперед по своей спальне, и произнес следующее: «Ах ты нерожденная кобыла! Чорт тебя привел со мною познакомиться… Такое-то твое честное намерение никогда не выходить замуж, дабы чрез то удобнее следовать твоим похабствам! Покажись же ты ко мне; я покажу тебе скрягу, негодная волочайка.»

Слуги его во весь тот день не слыхали от хозяина ничего иного, кроме бранных слов. Обед прошел, а он не мыслил о своем желудке, и стол стоял всё ещё накрытый. По счастью его посетил некоторый дворянин, поместья коего большею частью состояли во владении у других, и который, если сказать правду, ничего не имел кроме развалившегося замка, и титула «ваше благородие». А так как пропитание его состояло в том, чтоб посещать своих соседей в обеденное и ужинное время, то та же самая причина привела его к Просвету. Он сел за стол с хозяином, который довольствовался только созерцанием исправных зубов своего гостя, и тем, как раздувались обе его скулы. Он так убирал тарелки, что можно было бы об заклад биться, что в иной жизни он был некогда собакою. Господин Пустомошнин (таково было имя гостя) своим присутствием учинил то, что гнев хозяина на Хитрану смягчился, и доставил ему самому охоту пообедать; должно подумать, что пример гостя не мало к тому его побудил; ибо глядя на него, самый сытый человек обрел бы алчность. Пустомошнин не имел привычки во время стола разговаривать, но вымещал это после, и притом с довольным разумом насчёт честных людей, которым стоило не мало труда стереть с себя намазываемыя сим балаболом пятна. Ежели сделав краткое очертание его истинного характера, он был настоящий прихлебатель, негодяй, сплетник и лазутчик происходящего в тех домах, куда имел вход. Сухой и тощий вид его совершенно уподоблялся тем коровам, которые во сне предзнаменовали голод Царю Фараону. Впрочем в рассуждении нынешнего вкуса имел он все лучшие дарования: наглость, невоздержанность, бесстыдство и лукавство; таков будет истинный его подлинник. Просвет уже почти забыл о причиненной ему обиде, занявшись ведомостями, читаемыми от его гостя, как тому, конечно, злой дух (если таковой есть в человеке) внушил хозяину оказать тому некоторое доверие. «Мне известно, начал он, что дражайший мой Просвет, к счастью моему, издавна хранит ко мне дружеское расположение, и во все времена не переставал удостоверять это на деле; следовательно никакое таинство не может с покоем пребывать в груди моей, если не пожертвую им истинному моему другу и всегдашнему благодетелю в частных моих обстоятельствах. И так вы довольно ведаете, что состояние дому моего до сих пор еще не из лучших; единое только средство, обнадеживающее меня в приобретении моего содержания, если, я смогу учинить выгодный брак. К этому небо представляет мне ныне прекраснейший случай. Недалеко отсюда живет так называемая нерожденная и из чрева материнского вырезанная лекарша, которая производит чудесные исцеления, весьма много путешествовала и приобрела довольно нужных сведений. Одно лишь препятствует мне, что она дала обет никогда не выходить замуж; а из того необходимо следует, что она к нашему полу не имеет никакой склонности. Но как она имеет вход в дом ваш, то надеюсь я, что может быть ходатайство ваше смягчит её сердце, принудит забыть неосновательные обеты и сделать благодаря этому мои обстоятельства благополучными.» – При этом признании выморенный дворянин представлял себя до крайности влюбленным, а Просвет, при напоминании ему имени досадившей ему лекарки, почувствовал что гнев в нем разгорается, и получил охоту отомстить обоим волокитам. Первому за злой его язык, цепляющий невинных, а второй за собственную свою обиду. Намерения эти настолько отразились на лице его, что он вынужден был выйти в свою спальню под видом необходимости переодеться. Он поразмышлял там о способах, и не нашел затруднения сыграть шутку к коей сами действующие лица подали ему к тому средство.

Между тем господин Пустомошнин равномерно рассуждал о судьбе своей: он заметил свой чох, случившейся в надлежащее время, и вывел из того счастливое для себя предзнаменование. «По чести, думал он, нынешний день нахожу я господина Просвета довольно веселым: он милостив выслушал мое представление, всё подает мне надежду, что намерение моё достигнет счастливо своей мечты. Следует дождаться, пока Просвет выйдет, и подаст мне утешительные надежды. Участие его всегда бывало удачно; счастье мое цветет! … «Виват Просвет и моя красавица!» вскричал он столь громко, что хозяин должен был подумать, не закружилась ли голова у господина гостя; он выбежал к нему, чтоб удостовериться, не следует ли ему послать за лекарем, и приказать скорее пустить кровь больному. Но увидев, что Пустомошнин в совершенном здоровье, и только грезит своею радостною надеждою, успокоился.

Поскольку жених повторял свои просьбы, Просвет не мог оставить его безответным. Прежде всего он осведомился, достаточно ли жених знает особу своей лекарки, вопрошал ли он по обыкновению сватов, нравится ли ему она, и находит ли он себя уверенным, что брак с нею не лишит его спокойствия. – «О мой любезный Просвет! – отвечал Пустомошнин. – Я видел её только один раз, но того довольно; она имеет возвышенную грудь, как снег белую шею, нежные руки, маленькие ножки, прекраснейший стан; что ж до лица её, из больших черных глаз её блистает прелестный огонь, лоб её довольно размерен, нос ни короток, ни туп, а довольно складен, и чрез соединение с маленькими розовыми губами представляет то, что в нынешнем вкусе зовется красотою. Если же припомнить к тому о белизне лица, смешанного с приятнейшим румянцем, то можно сказать, что природа ничего лучшего не производила. Бесспорно, что мне придётся приноравливаться к принятому ею роду жизни, и усмирять свой нрав по её склонностям, но это ничто для человека, который живал в свете. Нет нужды сомневаться в её добродетели, когда она так прекрасна; и я не охотник испытывать, как судьба разделяет и соединяет дары свои. Довольно, если я, как почитатель приятных женщин, уверен, что она для меня годится, хотя еще не решено навсегда ли удержу я эти чувства; но это нам покажет время». – До этого момента Просвет кашлял и чихал, чтобы скрыть смех свой, но принужден был выйти вон, когда дошло до важнейших поверенностей, и открылось без околичностей, что господин Пустомошнин вознамерился торговать прелестями будущей своей супруги для приобретения себе пристойного содержания.

Просвет, не мыслящий опровергать его намерения, не сообщал ему о возможных последствиях; он еще подкреплял пылающий его от первых впечатлений любви пламень, обещал ему все свои услуги, и желал, чтоб они возымели то действие, какового он ожидает. Слова эти довершили радость нетерпеливого любовника, и весь день прошел весело. Просвет не вспомнил о своих птицах, и те беспрепятственно отправляли свою должность. По счастью в этот день Хитрана не учинила Просвету обычного своего посещения; ибо впрочем, может быть, всё дело бы испортилось, и свежий гнев Просвета побудил бы его к неласковым изъяснениям. Отсутствие её было кстати; покой Просвета не нарушился, вино заняло промежутки разговоров, и наконец так отуманило господина Пустомошнина, что надлежало ему оказать услугу: навьючить на колесницу и оттащить в его дворянский замок. Хозяин, расставшись с гостем, совершенно смягчился в отношении досадившей ему Хитраны; но не изменил намерения помогать соединению пары, друг друга стоющей. Он не мог удержаться от смеха, вспомнив о рассказанном ему диким соловьем приключении с целомудренной Хитраной и двумя её молодцами в роще. Хотя он и верил свою душою в волшебников, но неосторожность той, которую он причислял сперва в число владеющих сверхъестественными способностями, что она не узнала о присутствии соловья, бывшего свидетелем тайных её подвигов, подала ему смелость покуситься на обман, чтоб просватать её за беднейшую тварь на свете. Со всем тем он не имел достаточной бодрости пренебречь её угрозами, о коих уведомил его помянутый соловей, и потом во отвращение всех опасностей сходил в свой сундук, вынул пятьдесят червонных, положил их в вышитый золотом кошелек, и вознамерился подарить его Хитране. Такой щедростью не думал он истребить разнесшуюся молву, что он из скупейших людей в околодке; ибо это мало его беспокоило; но ожидал, что это весьма подействует к убеждению невесты принять его совет оставить мнимые обеты, и выйти за дворянина, коего он готов был изобразить достаточно состоятельным. Такие размышления отвлекли его за полночь; он лег в постель, но не мог почти заснуть, и встал в обыкновенное свое время. Соловей, отсутствовавший всю ночь, к тому времени уже возвратился и громким своим голосом привлек внимание Просвета, услышавшего от него такую весть:

«Я опять был в саду, где находятся летние палаты. Пока еще не смерклось, я никого не видал, кроме старухи, бегавшей несколько раз на дорогу; но когда ночь покрыла тенью своею землю, и Зимена пришла туда, они неоднократно ходили по дороге до потайных дверей, а я подвигался к ним с дерева на дерево, чтобы лучше вслушаться в их разговоры. Старуха изъявляла все виды своего расположения к Зимене. «Ах сударыня, – сказала она напоследок. – Вы осчастливили меня своим сюда приходом; я не останусь больше в подозрении у Остана которой еще не верит мне, если истинный его пламень к вам был мною довольно изображен. Теперь он может удовлетворить себя сам. Но что он замешкался? Кажется ему нельзя ошибиться по дороге к потайным дверцам, которые я ему подробно описала… Какая радость пронзит его нежную грудь!.. Подите сюда, прекрасная Зимена; я не ошибаюсь; мой дух предвещает мне, что Остан уже у дверей…» Обе ускорили свои шаги; дверь, которая не была заперта, отворена ими, и хотя Остана за нею не нашлось, однако был он уже в готовности в маленьком кустарнике, где приметить его было невозможно. Старуха вынула из кармана маленькую дудочку, и едва лишь в неё свистнула, как ей ответили тем же свистом; и вскоре Остан предстал перед ними. Первое своё свидание начал он низкими поклонами и вместо слов бесчисленными поцелуями рук у Зимены, которая будучи предупреждена старухою, принимала их, как ей и в самом деле это надлежало. По этом вступлении невинная девица сказала Остану: «Я должна признаться, что ваше столь позднее посещение и труд, с этим сопряженный для того только, чтоб меня увидеть, приемлю я с должною благодарностью; взираю на это как на знак чистосердечной вашей ко мне склонности, и надеюсь, что истинная невинность, которая никогда не выходит из пределов добродетели, не может заимствовать намерений у подлости. Представления госпожи ** возбудили во мне желание испытать справедливы ли слова её; и для того-то мы договорились об этом вечернем свидании. Если не противно вам, совекршим прогулку по этому саду, сколько вам дозволит время, или пойдем в покои; всё зависит от вашей воли.» Остан принял это с подобострастием, однако отвечал: «Прекрасная Зимена! Вечер этот из наилучших, погода не холодна и самое небо как бы нарочно украсилось множеством звезд; и так позвольте, если только вечерний воздух вам не вреден, пройтись немного по этой милой дорожке.» Они пошли прогуливаться, и простите мне, продолжал соловей, если не смогу я подробно уведомить вас об их разговорах; ибо с трудом мог поспевать за ними моим перелетом в темноте дорожки, от чего и зацепил крылом Зимену за голову. Сие принудило её вскричать и отбежать несколько шагов от Остана. «Ах! эта птичка; она задела меня крылом за мой головной убор, если только это не летучая мышь, которых я боюсь». Чтоб освободить её от этого страха, я в то же мгновение начал петь, и старался выбирать наилучшие коленца; чем успокоил Зимену, и весьма угодил всему малому обществу, из трех особ состоявшему. Может, я несколько удержал их в саду тою похвалою, которую начали они расточать моему голосу; а особенно Остан объяснялся с своей стороны: «Вот, прелестная Зимена, эта птичка старается вывести вас из страха; она дает разуметь, что это была не мышь, навлекшая на вас ужас. Я не помню, чтоб в столь позднее время нетопыри летали по скрытым дорогам. Жалуете ли вы соловьиное пение; птички сии бесспорно прекрасные по своему голосу. Может быть этот голос предвещает будущее мое счастье, потому что соловей запел в сию минуту, когда я вне себя от восхищения, находясь рядом с вами.» – Мне, говорил соловей, неприятно было, что Остан в глаза меня хвалил; но больше рассердился я, что он превозносил только мое пение, а о виде моем и перьях не упомянул ни слова. Я с досады перестал петь, и тем способствовал тому, что общество удалилось в покои.

Я нашел их в обыкновенной комнате, и не знаю, от чего случилось, что вся та вдруг настолько осветилась, как если бы солнечные лучи собрались в одно место. Я сел на моё окно, раньше, чем они заняли свои места: Остан сел близ Зимены, а старуха расположилась несколько поодаль. Разговоры продолжались, и насколько я понял, относились с обеих сторон к тому, чтоб друг другу понравиться. Остан беспрестанно рассматривал редкую красоту своей возлюбленной, сообщенную с великим разумом.; он, кажется, всем своим видом доказывал, что она была той самой особой, которая может будущую жизнь его сделать счастливою и приятною. По взорам Зимены также можно было заметить, что Остан ей не противен. Старуха заполняла промежутки разговоров, и помогала в случаях застенчивости, а вообще выглядела она весьма прилично и живо в лице свахи. Остан по благоразумию своему не спешил вдаль при первом свидании, чтобы сердце свое, как колодец, не исчерпать досуха; он дожидался, что время поможет ему достигнуть от поцелуя руки до объятия. И так простился он после нескольких страстных выражений, и в сопровождении старухи пустился в путь к потайным дверям. Зимена хотела его проводить, но после его возражений осталась в палатах, и не щадила на прощанье рук, кои все исцеловал Остан. Мне незачем было медлить далее; я заночевал в кусте, и поутру возвратился.

Просвет довольно забавлялся его повестью, которая затронула бы сердце любого, способного к любви; но тот желал только быть соловьем, чтоб не спать по ночам, и утешаться созерцанием тайных происшествий.

Тем временем и Хитрана пришла к нему с визитом и Просвет, имея на уме задуманное мщение, принял её со всей возможной лаской. Хитрана извинялась за вчерашнее свое отсутствие, сославшись на приключившуюся с нею простуду, от которой она не вставала с постели. «Вы можете видеть из лица моего, – говорила она, – насколько оно в столь короткое время переменилось, и если бы не было вам известно, что я не замужем…» – Просвет, имеющий достаточно сведений о её простуде, пожал плечами в знак сожаления, и не дав ей докончить речи, сказал: «Мне кажется, сударыня, что вы столько же преданы своенравию, сколько имеете разума и красоты. Простите мне, что говорю дружески: кто может быть столь дерзок, чтобы сопротивляться естественным порывам естества? Вы напрасно поклялись не вступать в супружество; и болезнь ваша может быть последствием этого обета. Может ли женщина не быть женщиною? Если б ваши сестры согласились следовать подобным намерениям, вскоре земли истребился бы род человеческий.» – «Государь мой, – отвечала она. – Если вы говорите это взаправду, то позвольте мне спросить: отчего слова ваши не согласны с действиями? Вы преподаете хорошие нравоучения, но не примеры, и может быть, сами учинили обещание, подобное моему.» – «Вы, сударыня, еще не ведаете, что со мною будет впредь, – сказал Просвет; – я вовсе не клялся не жениться. Сделайте так, чтобы я мог вам подражать; и я охотно последую вашему примеру. Я знаю одного дворянина, происходящего из старинного знатного дома, который со всеми потребными дарованиями имеет столько годовых доходов, что может содержать себя изрядно; и я не сомневаюсь, что если б небо наградило его такою супругою, как вы, то домостроительство свое он повел бы на приятнейшем основании.» – При этом представлении можно было видеть, что Хитране оно было не противно; и потому Просвет продолжал: «Поверьте, сударыня, что он обеспечен во всем нужном до избыточности, разве что дом его несколько пообветшал; однако он собирается строить новой, и получил уже чертеж от искуснейшего здешнего зодчего…. Не возражаете ли вы, сударыня, составить мне компанию: мы поедем к нему, застанем его врасплох, и тогда вы сами удостоверитесь в моем описании.» Хитрана ничего не сказала, однако согласилась туда ехать: таким образом решено было при первом удобном случае посетить господина Пустомошнина.

Между тем день шел своим чередом, и вечер наступил неприметно. Хитрана была отменно весела, а особенно, когда Просвет сходил за приготовленным кошельком, и с большою благодарностью вручил ей его за оказанные труды. «Я хочу сложить с себя некоторую часть долга, – сказал он ей, – коим обязан вам за восстановление моего здоровья; теперь ожидайте, что со временем не пропущу я постараться и о вашей пользе.» Она не отказалась взять подарок с надлежащим учёным видом, в коем едва ли можно было распознать благодарность; и с этого часа Просвет стал тем, которому она ни в чем отказать не могла. О приключении в роще с двумя молодцами не было упомянуто ни слова; Хитрана осталась при мнениии, что того никто не слыхал и не видал. Довольно поздно простилась она со щедрым Просветом, оговорясь, что если на завтра она не отдаст ему почтения, случится это не за иным чем, как за приготовлениями лекарств, запас которых у неё поиздержался, и который надлежит восполнить.

Лишь только она удалилась, Просвет отдал приказ, как можно ранее поутру сходить к господину Пустомошнину, и просить его к обеду.

Не было труда сыскать его, а того меньше упросить склониться на таковое предложение; он упреждал людей и без зову, к тому ж никогда ничем не занимался. Посланный возвратился с ответом, что приглашение принято, и что г-н Пустомошнин вскоре будет гостем г-на Просвета. В это самое время соловей уже был готов с вестями. «Ах моя любезная птичка! – вскричал Просвет увидев его; – что скажешь ты мне новенькаго? Вчера я не приметил твоего отсутствия; вот как я виноват перед тобою! Посещение Хитраны того причиною. Однако, чтоб ты не сомневался, что ты для меня милее этой беспутной женщины, то я не забыл о твоем завтраке; покушай, и расскажи мне, что ты видел и слышал.» Почти невероятно покажется, как сия тварь могла разуметь приветствия своего хозяина; однако соловей протянул шею, и внимал словам Просвета. Выслушав их, затрепетал он крылышками в знак того, что имеет сообщить весёлое приключение. «Я опять был в прежнем месте, – начал он, – и видел, что старушка довольно долго прохаживалась взад и вперёд около потайных дверей, а Остан прокрадывался к оным кустарникам; он стукнул несколько раз в двери, однако старая, углубясь в размышления, ничего не слыхала. Остан ещё постучал, и может быть, крепче надлежащего; ибо влюблённые бывают нетерпеливы. Старушка услышав, опрометью бросилась, и отперла ему со словами: «Ах любезный Остан! Извините… – говорила она; – конечно, вы уже меня дожидаетесь? Я сама не отходила ни на минуту вдаль, но размышления мои воспрепятствовали; я думала, как бы приступить к тому, чтобы Зимена, коя по своей невинности ни о чём судить ещё не знающая, ни в чём вам не противилась. Имейте немного терпения, я приведу её к вам, и прежде, чем вы воображаете получите счастье принять её в свои объятия». Сказав сие, она удалилась и в самом деле привела Зимену. «О, божество души моей, – вскричал Остан; – вы имеете снисхождение дать видеть себя человеку, смертельно вами пленённому». Сказав это, схватил он её в объятия, и прижал к груди своей. При этом показалось мне, что обе стороны выказывали, что любовь овладела ими совершенно.

Зимена же открылась Остану словами: «Можете ли вы еще сомневаться в моей взаимной любви, когда вы видите, что для меня в целом свете нет милее вас; госпожа *** может свидетельствовать, что мои тайные разговоры всегда имеют предметом одного лишь Остана. Старайтесь только подражать мне; но вы никогда не превзойдете в нежности мое сердце» «Ах, прелестная Зимена! – сказал Остан, целуя в восхищении её руки. – Я благополучнейший из смертных, равно и вы навек без наперсницы». «Однако воздух холоден, – сказала Зимена, – нам ничто не мешает продолжать сей разговор в покоях». И с тем они пошли в палаты.

Я со своей стороны был очень тем доволен, и перелетел на мое окошко. При огне от свечи мог я рассмотреть всё, даже цвет платья. Зимена была в зелёном, что её красоту еще больше возвысило. Остан посадил её к себе на колени, и старушка употребляла всё свое красноречие, чтобы подкреплять любовников. Нет нежнейших выражений, каковые не были сказаны с обеих сторон. Персты у Остана были унизаны дорогими бриллиантовыми перстнями, и при всяком движении руки его блистали мне в глаза, как молнии. Зимена, казалось, сама утешалась этим, не помышляя о том, что примета такого удивления есть знак слабых душ. Прозорливый Остан получил при этом случай снять лучший перстень, и надеть его на руку своей любовницы. «Вы не откажете мне, дражайшая Зимена, – сказал он, – в нежнейшей просьбе, чтобы этот знак остался на руке вашей в вечное напоминание того, кто прежде его носил.»

«Вам, сударыня, – говорил он к старой свахе, подавая ей другой перстень, – вручаю я один из Аргусовых глаз, чтобы, когда прочие заснут, этот бы бодрствовал. Вы ведаете, что при таковых обстоятельствах, каковы наши, на все малейшие подробности должно иметь великое примечание». После этого он будто бы невзначай вынул золотую готовальню, и подарил Зимене, которая по некотором сопротивлении, приняла её. «Время очень позднее, – сказал наконец Остан, – я опасаюсь долее медлить, и вы, прекрасная Зимена, можете видеть, с каким отягощением лишаю я себя приятнейших минут, которые мог бы препроводить с вами. Завтра ввечеру уповаю я сам увидеть, благополучна ли будет нам эта ночь». Он прощался уже не с одними руками, как в прошедшую ночь: губы Зимены имели свою очередь в бесчисленных поцелуях. Старуха проводила Остана до потайных дверей, где в ближних кустах дожидались его верховые лошади. Я видел, что он на прощанье подарил предводительнице своих намерений туго набитый кошелёк. О! думал я, – говорил соловей; – старушки имеют великое искусство употреблять с пользою доверенность к их летам. Старушка эта возвратилась опять к Зимене, и доказала, что она ремесло посредницы разумеет в совершенстве; она говорила ей ещё с час, и слова её клонились единственно к тому, чтоб истребить застенчивость в своей жертве. Между прочим, с великим примечанием услышал я, что Зимена учинила к ней вопрос, что воспоследует, если родители узнают об этих ночных свиданиях? «Вы знаете довольно, сударыня, сказала она, что нрав моего батюшки весьма горячий, и в состоянии наносимое дому его оскорбление отомстить убийством и кровью; следовательно такая вещь требует довольного уважения. Сколько я Остана ни люблю, но с другой стороны не могу не опасаться, как бы мне не раздражить и моего родителя. Посему, кажется, мне не должно терять времени и открыть ему о намерениях Остана, чтоб тем не вовлечь себя, или других в несчастие.» – «О! Не беспокойтесь об этом, сударыня, – отвечала старушка; – присутствие мое с вами есть достаточное средство удержать надолго в тайне намерения Остана: следуйте только моим советам, моя красавица; о прочем не заботьтесь. Безумием было бы собственной торопливостью ниспровергнуть всё то, от чего зависит ваше временное благополучие; ибо вам надлежит ещё узнать Остана лучше, нежели по столь малому с ним знакомству. С первого взгляда нельзя узнавать человека, и время открывает иногда многое, чего сначала не приметишь. Мы находимся теперь в летнем замке, в котором без всякого подозрения и опасности можем каждую ночь видеться с Останом, и разговаривать сколько угодно. Седые мои волосы избавляют меня от мыслей, которые можно иметь в этом случае на особу моложе меня; и поскольку я состою у вас надзирательницей, то наверное знаю, что родитель ваш, поручивший мне эту должность, пока мы здесь пробудем, не возымеет ни малейшего подозрения. Не опасайтесь ничего, любезная Зимена, вы ещё в лучших летах, и вас ожидают все светские утехи… Отдыхайте с покоем; а прочее всё предоставьте моим заботам». – После чего госпожа *** вышла.

Когда соловейо кончил свою новость, появился г-н Пустомошнин в лучшем своём наряде и чрезвычайно удивлялся снисхождению Просвета, что ему была оказана нечаянная честь в приглашении к столу. «Надежда моя возрастает, – говорил он входя к Просвету, – приглашение это значит не что иное, и без сомнения касается просьбы, с которою я обратился к вам в последнее свидание. Я повторяю ещё раз, что счастие мое зависит от вас, милостивый государь, и новоявленная лекарка не устоит против вашего предстательства; одно слово из уст ваших заставит её говорить по-нашему. Она не может просьб ваших принять, иначе, как за повеление. Будьте же всегда. а особенно в этом случае, моим предстателем и покровителем что обяжет меня к бесконечной благодарности и исполнению всехваших повелений.»

Просвет выслушал это вступление, не подав ни малейшего вида об истинных своих мыслях, и с довольной важностью. Он не выпускал из головы намерения, высмеять Хитрану за скупость; что ж до Пустомошнина, то онведал, что брак его с нею не будет ему ни вреден, ни полезен; почему и не мучился совестью сделать его действующим лицом своего предприятия. И так открыл он ему примеченное им с полезной для него стороны в Хитране, равно и о условии приехать к нему врасплох. «Для сего-то, продолжал Просвет, просил я вас к себе, чтоб посоветовать и взять средства удостоверить вашу невесту о рассказанном мною ей изобилии вашего дома. На такой случай я ссужу вас часа на два-три нужными моими вещами, как то постелью, комнатными приборами, серебряною посудою, и самым кошельком с деньгами; но вы извините меня, что всё это вверяется на честное дворянское слово, и вы после употребления оных к нашему намерению должны будете мне всё возвратить, а на всякий случай дать мне в том обязательство. В следующую ночь всё это с верными служителями будет в дом ваш отослано; а вы играйте свою персону как можно лучше; я не сомневаюсь, что мы с вами достигнем желаемого. Никто вас не опорочит, и вы этим средством достигнете своего счастия. Разумный свет простит сей небольшо й обман, и благорассудная Хитрана найдя противовес своим надеждам, должна будет молчать, чтобы не сделаться предметом народного смеха.»

Кто мог быть довольнее господина Пустомошнина? Он согласился на всё предложенное Просветом; обязательство было подписано, потребные к великолепию вещи отобраны, и недоставало только ночного мрака, чтоб доставить их в надлежащее место.

День к этому посещению был определён; сердечный Пустомошнин ожидал хороших последствий, огонь любви его воспылал ещё больше, и он ничего иного не желал, как скорейшего наступления того часа, в который увидит у себя свою богиню. Он должен был поспешить со своим отъездом; ибо Просвета уведомили о прибытии Хитраны, и надлежало дать им переговорить без его присутствия.

Хитрана нашла Просвета очень весёлого, он встретил её разными шуточными словами, и между прочим не пропустил наговорить много доброго о смертельно зараженным чувством к ней любовнике. «Можно без лести сказать, – говорил он ей, – что добродетельный нрав вашего пленника превосходит еще и земные благая; он в наилучших обстоятельствах не просит ничего у счастия, кроме того, чтобы оно способствовало доступу к сердцу той, для которой его произвела природа… Рассуждали ли вы, сударыня, продолжал он, о учинённом вам мною предложении? и остаётесь ли при заключённом между нами намерении?» – «Для отчего ж нет, – отвечала она, – не уж ли кажусь я вам столь непостоянною, чтоб переменять назавтра то, в чём ныне дала моё слово? Такого никогда быть не может. Я признаюсь, что господин Пустомошнин кажется мне таким человеком, коего я ничем опорочить не могу; однако что будет с моим обещанием навечно не выходить замуж? Не укорит ли меня совесть, если я этим обетом пренебрегу? Правда, что обещание это излишнее… но когда я воображу, сколь быстро течёт время, и что молодые мои годы наконец пройдут, то… я с охотою следую вашей воле, и дожидаюсь времени, когда назначите вы со мною ехать к господину Пустомошнину.»

Просвет порадовался столь счастливому следствию своего обмана; ибо люди иногда столько же утешаются своими пороками, сколько и добрыми деяниями, хотя не таково продолжительно, как последними. Он вышел на малое время, и отдал приказ, чтобы назначенные вещи отвезены были в дом к господину Пустомошнину. Между тем Хитрана не жалела своего искусства, чтобы повеселить человека, столько о её пользе старающегося: она делала разные удивительнейшие фиглярства, которые утвердили Просвета в подозрении, что она волшебница. «Вот искуснейшая женщина, – рассуждал он по выходе её, – которая одним своим знанием может лучше прокормить мужа своего, нежели другая, которая приносит знатное приданое. Сие совершенно послужит в пользу господину Пустомошнину; ибо он не слишком трудолюбив; но таковая жена избавит его от долгов. Впрочем для меня не много нужды, довольна, или нет будет своим браком Хитрана; для того, что по данному обязательству супруг её необходимо должен будет возвратить мне мои вещи». – Посланный с вещами возвратился и донёс, что Пустомошнин их принял, и учредил уже в своих комнатах. Просвет утешался мыслями, представляя себе нахадящихся в заблуждение лиц, коих он водил за нос.

Соловей его явился в надлежащее время, и повествовал следующее: «Я уже так запомнил дорогу к летнему замку, что без ошибки прилетел в сад. Близ потайных дверей не видал я никого кроме старухи. Она ожидала, пока не прокрался к ней в сад укутанный в епанчу человек, коего я счёл служителем Остана: он подал ей запечатанное письмо, которое немедленно отнесено было к Зимене, а посланный, не дожидаясь ответа, возвратился. Любопытство моё принудило меня прилететь на окно; там услышал я, что письмо было следующего содержания:

«Дражайшая Зимена!

Нечаянное посещение одного моего приятеля, которого я не могу оставить, лишает меня сладчайшего удовольствия увидеть вас нынче вечером. Но сколь ни горестно для меня таковое препятствие, я найду, чем утешить моё сердце; ибо образ ваш в нём запечатлён, а мысли мои не смеют ничего другого представлять моему воображению, кроме ваших прелестей; следовательно и вы заочно всегда с вернейшим своим Останом.»

«И так нынешнего вечера надежда наша кончилась, – сказала Зимена своей надзирательнице. – Завтра не сомневаюсь я, что мы будем счастливее, однако я обязана Остану за это известие, которым он доказывает свою заботу о моём спокойствии, и не допускает в рассуждении себя ни малейшего сомнения», – после чего она удалилась в другие покои.

Мне не зачем было тут мешкать, и потому летал я по разным местам, надеясь найти какое нибудь приключение. Всюду спали, но в одном месте свет горящей свечи привлёк меня к окну, и по множеству лежащих кучами книг догадывался я, что тут надлежало обитать учёному; но по толстому брюху, красному носу, и по потливому запаху, узнал я, что то учитель душ. В сем уверился я наиболее, когда увидел, что он бедную грешницу поражал жестоко в совесть. Я преклонил с прилежанием моё ухо, и услышал, что главнейшее её преступление состояло в том, для чего она, будучи пригожею женщиною, по сих пор не имеет детей, и не разумеет, как разбудить дремлющего своего супруга… «От сего-то ты, чадо мое, говорил жирдяй, повергаешь себя в позор неплодия, коего избегнуть надлежит употреблять тебе все твои старания. Я имел у себя довольно таковых упрямиц, однако ж уговорил их, и принудил следовать моему совету, который избавил их от такового стыда. Я в должности моей человек весьма скромный; ты знаешь, чадо мое, соседок своих Прогну и Кленалию: первая нарядами своими, а более упрямством привела мужа своего до сумы; а последняя, слушаясь меня, имеет полон дом детей, и сердечный муж её рад клясться, что он их родитель. Сию последнюю я привёл ко спасению; но жена моя ни волоса о том не ведает. Подражай, моя дорогая, сей разумной Кленалии, и не допусти, чтобы диавол радовался о твоём бесплодии. Я много бы мог сказать тебе примеров, но довольно и сего. Ты разумеешь меня, чадо мое, продолжал он, потрепав её по плечу; иди с миром; ибо теперь я опасаюсь моей жены, которая всех приходящих ко мне молодых женщин подслушивает, и по выходе оных великия мне творит пакости.»

Невинная, но желающая покаяться, женщина имела впечатление от слов сих, и вышла с умягченной совестью. Вскоре после того вошла жена учителя в другие двери с видом настоящей адской злобы, в каковом изображают их искусные в догадках люди. «О, ты, мерзкий «брюхан», – вскричала она, простирая руки к его бороде, и как видно по всем обстоятельствам желая её поубавить; – ты не доволен мною? В том-то твоя скромность, что ты разрешаешь неплодие чужих домов! теперь я тебя разумею, и не поверю тебе ни в малейшей безделице.» Она с каждый минутой говорила всё жёстче, приводила ему разные приключения, кои возобновила в памяти её ревность, и постепенно выводила супруга своего из терпения. Он большими шагами ходил взад и вперёд, повелел жене молчать, сел за свой ученый стол, и смотрел в книгу, но без успеха. Брань супруги не умолкала, и ему надлежало пресечь это деятельнейшим средством: он схватил большую книгу, бросил её в голову супруге, сказав: «Изчезни, сатана!» Это возымело действие: обидчица побежала вон, желая своему храброму супругу всех возможных зол. Жрец запер за собою двери, совершил свои обыкновенные молитвы, и лёг спокойно в свою постель.

«Вот идеальный муж, – сказал с усмешкою Просвет выслушав соловья своего; – он не худо исправляет свое звание. Кроме моих птиц ни от кого бы не мог я услышать о таковых происшествиях.» – Вход Хитраны помешал ему продолжать его рассуждения, кои, может, не в пользу бы вышли для почтенного общества жрецов. «Вы очень увлечены разговорами ваших птичек, – сказала она ему. – Если что нибудь новенькое?» – «Очень много, сударыня, – отвечал Просвет; – они беспрестанно приносят мне вести о лукавстве женщин. Однако ж вы не в числе их, и пожаловали очень кстати, чтобы в следующее утро, если вам не противно, назначить посещение наше господину Пустомошнину. Сделаем так, чтоб он увидал нас у себя не ожидаемо. Какое восхищение для него будет говорить с вами и открыть вам чувства своего страстного сердца! После полудня я ожидаю вашего посещения, и в полчаса езды поспеем мы до его замка. Однако, пожалуйста, не открывайте об этом никому; в противном же случае слух о нашем предприятии может до него достигнуть, и он войдет в великие убытки, по причине приготовлений к нашему угощению». Хитрана обещала ему хранить молчание, и между разговорами дала разуметь, что если г-н Пустомошнин не покажется ей противен, то клятвенное её обещание не может препятствовать ей стать его супругою. Другия посторонние речи помогли им провести время незаметно, и Просвет расстался с Хитраною, довольный тем, что смог без лишнего труда довести её к своему намерению. Он послал к Пустомошнину уведомить о назначенном после полуденном посещении, чтобы взял он к тому нужные предосторожности.

Просвет со своей стороны учредил всё, что нужно было для своего предприятия; однако не забыл и о своих птичках; между которыми не нашел соловья, отправившегося по обыкновению в летний замок. «Это животное более всех старается утешать меня, – думал он; – посмотрим, каково будет следствие счастья Остана».

На самом рассвете дня соловей уже готов был с своими рассказами; проснувшийся Просвет увидел его в необыкновенном состоянии. Все пёрышки его поднялись дыбом, как бы на человеке от приключившегося ужаса. Просвет оробел: «Ну, говорил он, досталось же тебе, бедненький мой соловей! ты побывал в когтях хищной птицы, или кошки, приведших тебя в такое состояние. Правда, что и за любопытство не редко достается плата той же монетою.» Однако Просвет обманулся: соловей был цел, а только принял на себя таковое положение, чтоб лучше выразить страшное обстоятельство, коего он был свидетелем.

«Какой ужас! какой трепет объемлет меня, – начал он, – когда вспомню я о вчерашней ночи! в летних палатах нашел я комнату, освещенную по обыкновению. Зимена с своею надзирательницею прохаживались в саду по скрытой дорожке. Вскоре потом появился Остан у потайных дверей, и едва его послышали, госпожа ** впустила его и привела к Зимене. Радость обоих любовников была чрезвычайна: они в ненарушимой тишине оказывали друг другу множество нежностей, и жаловались на долговременную разлуку, которая сколь ни коротка была впрочем, но обеим сторонам казалась годом. По нескольких минутах пошли они в покои, а я прежде их прилетел на мое окошко. Тут не мало разговаривали они о посторонних вещах, и напоследок дошли до собственных обстоятельств. Тогда начались уверения о жестокости их взаимной любви, клятвы о удержания её в беспрестанном пламени навсегда; и старушка с своей стороны не пропускала работать в пользу своей корысти.

Остан, следуя собственным своим стремлениям, и поощряемый поводом от благосклонной надзирательницы, мало-помалу удалялся от благопристойного обращения, и предавался приятнейшим восторгом. Он схватил Зимену в объятия, посадил к себе на колени, и произвел тем в невинной любовнице своей весьма прелестный румянец; казалось, что сердце в ней трепетало и грудь её вздымалась, что считаю я следствием овладевшей ею любви. Остан, который, без сомнения, мог лучше о сем судить, видел, что уже пришло самое время сделать Зимене своё предложение; в чем и уповал он, что намерению его не будет отказано. И так объяснился он следующим образом: «До сих пор не имел я смелости, прекрасная Зимена, открыть вам истинные намерения, с каким нетерпением желаю я соединить будущую мою судьбу с вашею. Счастье мое не может быть совершенно, пока я не назову вас священным именем моей супруги. Из почтительного моего к вам поведения вы, возлюбленная моя Зимена, не могли заключить иного, что мне нет ничего на свете дороже вашей прелестной особы. Я никогда бы не дерзнул раскрыть перед вами всю внутренность души моей. Если б не испытал, что добродетель ваша и счастливый нрав не находят во мне ничего противного взаимной вашей ко мне. Но ежели иногда и это невиннейшее требование моего сердца оскорбляет ваши чувствования, я не сомневаюсь в великодушном прощении преступления моего, в которое не впасть мог быть я властен… Решите судьбу мою, прекрасная повелительница дней моих: смерть и жизнь моя в устах ваших. Но если участь моя из благополучнейших, если вы определяете жизнь мою, и только не можете вскоре вознамериться увенчать мои желания, я подвергаю себя всем терпениям, лишь бы только они вам могли быть угодны.»

Зимена долго смотрела на Остана, не в силах произнести ни слова от восхищения; наконец розовые уста её открылись, и вылетели из них следующие слова: «Любезный Остан! намерения ваши сопровождаются добродетелью, и я очень бы погрешила, и счастья моего была бы недостойна, если б столь благородным мыслям, как ваши, не соответствовала истинным моим почтением… Но можете ли вы и сомневаться, чтоб я противилась тому, чего вы пожелаете от меня требовать? Возьмите эту руку, а сердце мое давно уже в вашей власти.» При этом она подала ему свою руку, которую Остан осыпал поцелуями.

Я видел, что Остан эту беленькую ручку прижал к груди своей, а своею испытывал, в каковом движении её сердце; и хотя Зимена с стыдливостью пыталась воспротивиться такому обряду, но искусная надзирательница умела это уничтожить. «Э, моя красавица, – говорила она, – стоит ли против такого человека упорствовать; он по данному от вас согласию на всё уже теперь имеет право. Не допускайте себе в голову суетных предрассудков. Я выйду на час, может быть, я препятствую вам переговорить о некоторых тайных условиях. Некогда я и сама бывала молода, и помню, сколь приятно представляется в напоминании, как мой покойный супруг, будучи еще женихом моим, разговаривал со мною наедине; а особенно нравились мне нежные его поцелуи. Я никогда не любила притом третьего в свидетели, как матушка моя ни старалась содержать меня в строгости. Я не щадила моего проворства предохранить себя от её подозрений.»

Остан, имеющий к этой невинной девице законные и честные намерения, сколь ни воспламеняла его страсть к ней, никогда не думал во зло употребить это обстоятельство: он просил госпожу **, чтоб она не лишала его своего присутствия в том рассуждении, что она, как посредница его счастья у Зимены, может быть свидетельницей всех тайных его с нею условий. Однако ж старуха, не веря словам любовника, хотела оставить их на свободе, и выходила в двери. Но едва она их отворила, как к крайнему её ужасу представился ей за ними раздраженный родитель с несколькими вооружёнными слугами, который подслушивал все бывшие у них разговоры.

Сперва схватили эту старуху, и с обнаженными мечами бросились в комнату; они шли молча к Остану, и потребовали отдать им его шпагу. Зимена от ужаса упала без чувств на пол с колен своего любовника; но была подхвачена вооруженными слугами и положена на софу. Отец её, который от ярости не мог произнести ни одного слова, вздохнул наконец, и с сверкающими огнём глазами говорил Остану: «Время, в каковое нахожу я вас у моей дочери должно подтвердить все имеющиеся мом подозрения. Мне открылись ваши происки, кои произвели вы чрез сию старую тварь… чтоб нанести дому моему неизгладимое пятно… Разве знатность моего рода показалась вам столь маловажна, чтобы предпринимать такие дерзости? Праведный гнев мой мог употребить всевозможнейшия лютости к своему отмщению… ты в моей власти… вознамерься сей час умереть» – «Умереть, – сказал Остан с непонятным равнодушием, – я этого не ожидал; но никогда не устрашусь окончить дни мои невинно; никогда я не вооружался на честь вашему дому, к которому я всегда питал великое почтение. Только законные намерения привели меня сюда: я не хотел требовать от вас вашей дочери в супружество, не узнав расположения ко мне её сердца. Но род мой, достаток, и чувства дозволяют мне ласкать себя вашим согласием, которого не преминул бы я требовать удостоверясь уже, что его одобряет несравненная Зимена. Впрочем, я, конечно, в вашей воле, но против правил справедливости вы не можете лишить меня жизни.» – Такая твердость духа привела в замешательство раздражённого старика: он остановился в некой нерешимости, и после приказал Остана связать. Двое из служителей учинили это, связав толстой веревкой его руки и ноги, и положили на пол.

Дошло дело до надзирательницы, дожидающейся в трепете конца своего. «Какими глазами смотришь ты на меня. старая ведьма, – сказал отец Зимены, – кипя от гнева? Надлежало ли тебе доверенность мою к себе злоупотребить до таковой подлости, и невинную дочь мою по незрелым её летам вовлечь в сети, из коих ей выпутаться невозможно?… Ты почувствуешь законный мой гнев, и сей же час кончишь беспутную жизнь свою: готовься умереть; я оставляю тебе на выбор, быть ли в куски изрубленной, или выпить стакан заслуженного тобою напитка.» – хотя старуха повергалась к ногам его, хотя омывала их слезами, прося о пощаде; причем на одну себя слагала всю вину, и уверяла о невинности его дочери и честных намерениях Остана; но всё было бесплодно. Неумолимый старик принуждал её избирать смерть, и она взяла стакан с ядом, чтоб между тем, как оный воздействует, иметь время принести богам последнее покаяние. Она выпила яд до капли, отворотила лице свое к стене, и умоляла Богов удовлетвориться её несчастною кончиною, и забыть чрез то всё, чем она их оскорбила. Слова её были толь разительны, что сердце мое растаяло от жалости, (продолжал соловей) и я видел, как тело её через несколько минут вздулось, и с крайним страданием изгнало из себя всё жизненные силы. Старик мало этим трогаясь, и приказал её вынести и зарыть в заблаговременно для того приготовленную яму.

Тогда обратился он к связанному Остану. «Видите, государь мой, я не шучу в моих делах; теперь мщение мое относится до вас, и вам нельзя отпереться, что тайные свидания ваши с моею дочерью меня оскорбили. Какие б ни были ваши намерения, но честь дома моего пострадала, и хотя о честных ваших обращениях виновница стыда моего подтвердила при самой своей смерти, но всё это не избавит вас от наказания. Я изменю только определение о вашей смерти; но вы на всю свою жизнь останетесь в заключении.» После этого он приказал своим людям подвезти закрытую коляску, положить во неё связанного Остана, отвезти его в крепкий свой замок и посадить его в темницу под неусыпную стражу.

Зимена между тем пришла в себя от своих обмороков, но так ослабла, что не могла стоять на ногах. Она пала наконец к ногам отца своего, обнимала их, хотя при попытке говорить опять лишалась чувств, так что в последний раз казалось, что красавица эта никогда не получит дыхания. Вооруженные люди поднимали её, проливая слезы. Старик также был всем этим тронут, и желал свою горячо любимую им дочь возвратить к жизни. Напоследок, когда уже все старания явились безуспешны, Зимена открыла глаза свои, и увидела себя в объятиях смягчившегося своего родителя, который с нежностью прощал проступок её молодости. Он обнадеживал, что на будущее предохранит её от подобных искушений её невинности, и не вверит никому под надзор, кроме собственных глаз своих. Потом был призван лекарь, который пустил ей кровь, и крепительными средствами привел её в состояние последовать за своим отцом. Я с своей стороны, – сказал соловей, – был настолько поражен этим происшествием, что зарекся летать в высокие палаты. – «Ты говоришь основательно, друг мой, – отвечал Просвет; – все ужасное встречается там чаще, нежели на кладбищах привидения. Я удивляюсь, что гнев этого вельможи удовольствовался только смертью одной старухи; часто к погашению этого предшествуют измены престолу, отечеству, и собственной своей крови. Словом, гнев знатного человека не так легко укрощается, как простолюдина, и тайные пути его распространения порою действуют по японскому праву на весь род несчастного их оскорбителя.» При этих последних словах его вошла Хитрана в лучшем своем наряде, причём вошла так тихо, что этого бы не приметили, если бы постельная Просветова собачонка лаем своим этого не открыла. Хотя Просвет был весьма растроган жалостным повествованием своего соловья, но веселый нрав Хитраны, заметившей его замешательство, скоро привел его в бодрость. Она не позабыла напомнить ему об условии застать нечаянно господина Пустомошнина в его замке. Просвет ни мало не думал отсрочивать, и готовый учинить мщение, кое незадолго до того осуждал в отце Зимены, (ибо человеческая природа не далеко отходит от своего кореня) сел со своею жертвою в колесницу, и направил шествие, чтоб дружески обмануть целую пару людей.

Они нашли Пустомошнина в пристойном наряде. Приборы, занятые им у Просвета, придавали пленяющий вид ветхим его лагунам. Хозяин встретил гостей с великою радостью, изъяснялся, что ему весьма чувствительна такая неожиданно оказанная честь его замку, и засуетился о разных угощениях, прося простить беспорядок неожиданности визита. Однако все шло в наилучшем устройстве: напитки подавали в серебре и золоте; заедки поставили на лучшем китайском фарфоре. Хитрана не могла не быть обманута, и удовольствие являлось в её оживленных взорах. Просвет совершенно играл своё лицо: начав с похвалы достоинствам хозяина, он довел речь к таковым обстоятельствам, что тот открылся своей гостье о возбужденной ею в нём страсти, и о законных своих намерениях. Хитрана сначала упорствовала, но притворство не надолго удержало её в этом равновесии. Желание возвысить себя в достоинство дворянской супруги, внешний вид её любовника, и все занятое им у Просвета богатство, мало-помалу склоняли сердце её в пользу господина Пустомошнина.

Просвет едва мог удержать себя от смеха, видя как искусно Пустомошнин находил случаи показывать своей богине занятую у него денежную казну. Он ища ножик, вынимал осыпанные бриллиантами готовальни, или будто в суетах выкладывал кошельки, набитые золотом: но этими мнимыми ошибками совершенно покорил сердце Хитраны. Просвет возвратился домой, получив от нее согласие на брак, которого она, впрочем, нетерпеливо желала.

Через несколько дней он велел пригласить к себе Пустомошнина и Хитрану, которые к удивлению своему нашли готовых дьяка и жреца: первого к сочинению брачного договора, а последнего к благословению их ложа. Все совершилось, и услужливый Просвет все свадебные издержки взял на себя; появились лучшие столовые приборы, изысканные яства, дорогие вина; было довольное число возлежащих, и с общею радостью Пустомошнин заснул в объятиях дражайшей своей Хитраны. Может быть, впрочем, он и не спал, и сочинитель заключил о противном только по догадкам; ибо Пустомошнин и за свадебным столом ел и пил исправно; но точно узнать о том невозможно, потому что по обычаю молодых оставили одних, и никто не желал мешать им своим присутствием.

Между тем Просвет не вовсе доверял тишине, слышимой в брачной спальне: он заботился о данных на время деньгах и вещах своих, чтоб те за обман его не были под благоприятным предлогом удержаны. Итак в свадебную ночь через проворных служителей возвратил он всё своё добро в дом свой; и тем избавил совесть свою от мучений, а Пустомошнина от искушения. Таковым образом древний Пустомошнинский дворянский замок, по исчезновении чужого убранства, стал похож на ветхую пустую башню, в котором, кроме заплесневевших росписей и шатающегося крыльца, ничего найти было невозможно.

Наконец взошло солнце, но лучи его встретили новобрачных не в том восторге, в каковом прошел для них вчерашний вечер. Молодой супруг видели очень рано прохаживающимся в саду Просвета, взирающим на небо и ломающим собственные пальцы. В другом положении находилась новобрачная: неприметно было ни черты её веселого вида, и робость уменьшила в нём прелести. Просвет понимал причину, нарушившую спокойствие золотых свадебных часов; но хотел лучше удостовериться, и поздравив своего приятеля с доброю ночью, спрашивал, как она была им проведена. Чистосердечный Пустомошнин не мог ничего таить от своего благодетеля. «Со мною произошло точно то же, – сказал он вздохнув, – как с волком, который, мечтаая поймать привязанную на приманку птицу, падает в приготовленную ему пропасть.» Хитрана вслушалась, и война грозила разрушением всему предприятию Просветову; но советы и подарки его в том воспрепятствовали. Мир был заключен, и новобрачные возвратились в дворянский замок. Досада Хитраны была неописуемая, когда она увидела себя владетельницей пустых стен в хижине, готовой обрушиться при первом благоприятном ветре. Пустомошнин это смятение надеялся употребить в свою пользу, и бросился обыскивать оба сундука своей супруги; но не нашел в них ничего, кроме нескольких связок бумаги и фиглярских вещиц. Он не меньше Просвета удостоверился, что жена его была истинная волшебница; ибо она всё своё имение носила с собою в своей волшебной палочке. Обман и проворство были единственным ремеслом этой бродяги; но любовные дела требовали больших расходов, нежели она могла приобретать другими трудами. «О ты проклятая красота, – возопил обманувшийся супруг, – ты повергла меня в новое бедствие; я никому, кроме самого себя, не могу приписать своего несчастья. О Просвет: ты поступил со мною бесчеловечно, ты подкреплял меня в моем безумии. Ничего уже больше не осталось, как только прекратить мою злосчастную жизнь отчаяннейшим образом.» – Он взял древнее богатырское копье, но за тяжестью его не смог им действовать. Он схватил прадедовскую шпагу, и хотел вонзить её в грудь свою; но немилосердое железо отказало его намерению: ржавчина заставила клинок разсыпаться в кусочки от прикосновения. «Ну, вскричал он: я умираю, и не ведаю каким средством»… – Однако он одумался, договорился с Хитраною, и, подражая обычаю прожившихся мотов, пошел в шуты к охочим людям, стал приторговывать прелестями своей любезной и был сыт.

Просвет, смягчившись в своём мщении, дал им некоторое содержание. Соловей через некоторое время уведомил его, что он нашел заточение Остана; но что участь его совсем переменилась. Родитель Зимены, смягчась великодушием, с каковым он сносил судьбу свою, обратился к рассуждениям, а те, представив ему все выгоды, могущие произойти от союза его с родом Остана, его приличную внешность, богатство и наконец слезы Зимены склонили его предложить ему, не согласится ли он сдержать клятвы, данные его дочери. Остан с радостью принял это условие; и так два неприятеля стали друзьями, а вскоре и родственниками. «Я видел их свадьбу, – продолжал соловей, – и слышал всё это от двух разговаривающих между собой служителей. Остан и Зимена всё ещё не верят счастливой перемене своих обстоятельств; удовольствие написано на их лицах; все родственники принимают участие в их радости, и приключение это, имевшее ужасное препятствие в своем начале, кончилось так, как словно бы убийство и насилие в нём не участвовали. Судьба нередко играет такие шутки.

Просвет всегда разговаривал с своими птицами; они приносили удивительнейшие новости; он знал всё, где что происходит тайно, но никому не рассказывал. Он поступал в этом случае благоразумно, и не был ни разу бит; чего в противном случае избежать бы ему не удалось. Люди не любят, когда им говорят правду. Просвет, правда, не утерпел, чтобы не посмотреть на того редкого снигиря, родившегося до потопа; птички привели того к нему; но сколько Просвет ни задавал снигирю вопросов, тот не мог выговорить ничего, кроме слова: «Инквизитор!…Инквизитор!» но и то очень… немовато. Сказывают, что Просвет после того вошёл в доверие к своему гостю, что тот перешептался с ним кое о чем, и что с того самого времени и начал он называться Просветом.