Звенислав не пропустил оказать последний долг столь славному мужу; он вместе со Слотаном предал тело Стеркатера земле на Релингских полях, справил по нем тризны по обычаю северных народов и, учинив богатырский штандарт над его могилою, вознамерился последовать ко двору великого князя Владимира, слава коего гремела во всем свете. Двор его описывали ему таковым, к которому славнейшие богатыри имели свое стечение, а особу Владимира таковым государем, коему единственно пристойно было посвящать услуги свои людям великим. Звенислав надеялся при оном наиболее снискать свою славу и от богатырей, разъезжающих по всему свету, получить известие о любезных своих особах. Он направил путь свой к славному городу Киеву, беспрестанно проведывая о возлюбленной своей Алзане и о царе Ятвяжском и его супруге. Слотан не мог оставить столь храброго богатыря, каков был Звенислав, покровительствующий и свидетельствующий верность его к своему монарху; он следовал за ним и посвятил услуги свои богатырю, соединенному столь тесным союзом с Тарбелсом.

Неизвестно, возымела ли совесть над убийцей Стеркатера то действие, какового ожидал добродетельный Звенислав. Но думаю, что куча золота успокоила дух его и скоро привела в забвение укоры русского богатыря, ибо часто видим мы, что металл сей способствует к равнодушному совершению безбожнейших подвигов людям и не так подлого состояния, каков был Хатер.

Между тем слава со своею гремящею трубою не дремала и имя Звенислава стало столь почтенным, что при дворе Владимира принят он был с отличною радостью и оказанием почестей. Милости и благосклонность великого государя русского учинились тем больше, когда Звенислав на подвигах с непобедимыми его богатырями Добрынею, Чурилою, Алешею и прочими оказался не только им не уступающим, но, может быть, и превосходящим.

В бытность свою в услугах Владимировых, Звенислав через пять лет известен был под именем дворянина Заолешанина. Он осматривал все редкости и великолепные здания в именитом граде Киеве, но я не буду описывать (говорит историк его повести) подробности его примечаний: в чем согласен весь свет, что Киев был первый город в подсолнечной вселенной в рассуждении богатства, греческой архитектуры и крепости стен своих, созданных на освященных водах реки Буга. Равномерно не распространюсь я в повествовании тех бессмертных дел, кои совершил Звенислав в служении Владимиру. Этим предварили меня писатели временников, как-то: освобождение царевны греческой, царей Цимисхиев сестры, из плена Хазарского князя Чула. При сем Звенислав проделал опыт над своим Самосеком, который, во время его отдохновения в шатре, порубил всё высланное на богатыря хазарское войско. Потом победил он на поединке самого Чула и принудил его не только возвратить царевну братьям её с честью, но и за плен её заплатить сто тысяч фунтов золота. Потом, при избавлении вятичей от владычества тех же хазаров оказал он Владимиру немалую услугу, взяв одною своею рукою город их Саркел, или Беловеж, и введя в него засаду русских воинов. Равномерно показал он силу свою в походе со Владимиром на кроатов[96]; и когда, в отсутствие его, печенеги напали на Россию с сильным войском, тогда Звенислав взял на себя обязанность прогнать их и дня в два настиг их при реке Трубеже[97]. Тут он учинил им великое поражение и убил исполина их Кудара. Бегущие после этого побоища печенеги встретились с отрядом войск Владимира, посланных и поспешавших на помощь Звениславу, и будучи гонимы с одной стороны богатырем этим, а с другой встречены отрядом, были истреблены вконец. Не меньше славен его подвиг в убиении стоглавого чудовища, возжелавшего выпить до капли всю воду в реке Днепре. По трехдневном без отдыха с ним сражении Звенислав изрубил его на части.

Когда наступил в областях Владимировых мир и когда тщетное проведывание чрез стекающихся в Киев богатырей об искомых Звениславом особах учинило грусть его возобновившейся, просил он Владимира о увольнении со своей службы, открыв чистосердечно причины, его к тому принуждающие. Бесплодно старался Владимир, обязанный его подвигами, удержать его при себе: двор его лишь умножал тоску богатыря, он видел вокруг только счастливых любовников и возлюбленная Алзана была одно его желание. Он оставил Киев и поехал с верным своим спутником Слотаном в обры к тестю своему князю Котагеду, чтоб открыть наконец о несчастье своем, которое до тех пор от него скрывал. Он достиг туда в самое нужное время, ибо нашел кровопролитное сражение пред самою столицею. Аланский князь Сарозий узнал, что князь Котагед лишился своего сына и от чувствуемой оттого печали впал в таковую слабость, что совсем не заботился о правлении своего государства. Сарозий хотел этим воспользоваться и, придя со стотысячным войском, рассчитывал без затруднения покорить княжество Обрское. Котагед проиграл уже два сражения, и это должно было решить судьбу обров, однако те были разбиты и бежали. В таком обстоятельстве ветретил их Звенислав. Он остановил тех кого смог, а в другую сторону послал Слотана – ободрить и удержать бегущих воинов. Напирающие аланы вскоре почувствовали тяжесть ударов Самосека, и сам Сарозий омыл в крови своей собственное властолюбие. Звенислав не щадил неприятелей; Слотан с ободрившимися обрами делал чудеса храбрости и остановился от преследования не прежде, как за пределами владения своего государя.

Радость Котагеда была невообразима, когда узнал он, что избавлением своим обязан храбрости своего зятя, которого считал погибшим, как и детей своих. Звенислав соединил с ним слезы радости и, рассказав о подробностях, касающихся до Алзаны, Тарбелса и Любаны, подал некоторую надежду, что оные когда-нибудь сыщутся и присоединятся к его родительским объятиям. Княгиня Селта, взирая на красоту своего зятя, не желала большего, как видеть дочь свою совершенно счастливой в соединении и совершении её брака. Звенислав не мог долго наслаждаться нежностью своих родственников; его ничто не могло утешить без Алзаны, и потому простился он с князьями обрскими, чтобы продолжать свои поиски. Котагед позволил ему это не иначе, как с пролитием горчайших слез. «Я почти отчаиваюсь увидеть вновь детей моих, – говорил он. – Небо даровало мне тебя, но ты оставляешь меня в печали и опасности. Кто подкрепит без тебя скипетр в ослабевающей руке моей?» – «Государь! – отвечал ему Звенислав. – Опасности ваши суть мои собственные, но не видите ли вы, что я не могу жить, лишенный возлюбленной моей супруги? Само божество повелело мне искать её, и кто знает, не крайне ли потребна ей моя помощь? Может быть, страдает она во власти какого-нибудь мучителя; друг мой Тарбелс, может быть, сносит жесточайшую неволю, и в таком случае кто защитит его дражайшую Любану? Всё повелевает мне не медля шествовать; неужели никогда небо не смягчится моими страданиями?» Сказав так, оставил он Котагеда и Селту. Верный Слотан послан был от него в Ятвягию осведомиться, в каковом состоянии находится правление этого царства и нет ли какого-нибудь слуху про их государей; ему приказано было искать Звенислава в земле вятичей, куда наш богатырь и проследовал.

Он проехал множество земель без успеха в своем намерении. Неудача эта приводила его в отчаяние, от которого он не получал иной отрады, разве что когда ему случалось освобождать несчастных из-под власти притеснителей. В земле вятичей, не дождавшись Слотана, наскучило ему более медлить и, дав волю Златокопыту своему избрать путь, он выехал. Наступающая ночь принудила его взять отдых. Златокопыт разбил ему шатер, и Звенислав лег, углубленный в печальные размышления свои о Алзане. Вдруг плачевный голос женщины, призывающий на помощь, пронзил слух его. Звенислав, ищущий подобных приключений и всегда готовый прийти на помощь, схватил меч свой, побежал на голос и увидел прекрасную особу в руках четверых бездельников, старающихся похитить честь ее. При взгляде на неожиданную помощь злодеи пришли в смятение, однако, ободрясь, думали, что им не будет труда управиться с одним человеком, и напали на Звенислава, Но это стоило жизни двоим, а оставшихся спасла быстрота ног. Богатырь нашел сию освобожденную связанной; он обнадежил её, разрезал веревки и пригласил следовать за собою. Женщина, поглядев на него, подала ему руку; они пришли в его шатёр.

Может быть, некоторые подумают, что избавленная женщина затем повиновалась идти с нашим богатырем без дальних размышлений, что женщины не чают иного счастья, чем оказаться в опасности наедине с пригожим и храбрым мужчиною; однако эта дама была совсем не того была свойства, и счастье привело её к пресечению горестей своего избавителя, как мы то скоро услышим.

«Неустрашимый Звенислав, – начала она, сев с ним на разостланном ковре, – я имею чем заплатить за твоё оказанное мне одолжение. Не удивляйся, что я тебя знаю, когда мое лицо тебе незнакомо. Я – Бряцана, дочь волшебницы и жена Слотана, если только этот неверный не отказывается называть супругой особу, его огорчившую, которая, раскаявшись в жестоком с ним, хотя заслуженном им, поступке, гоняется за ним теперь по свету, которая страдает по нем и чрез столь долгую с ним разлуку никогда не подражала ему в неверности…»

«Ах, я нашел его неожиданно!» – вскричал голос человека, остановившего коня своего у шатра, и в то же мгновение в шатёр вошел Слотан. «Государь, какая встреча! – причал он, входя с распростертыми руками, но вдруг, отступив, сказал – Ба, жена моя!.. По чести это не худо, храбрый богатырь; подвиг ваш с Бряцаною лучше б был без свидетелей… Однако я не ревную, – продолжал он, смеючись, – ибо испытал, каких изрядных лошадей делает из людей сия страсть». – «Время еще так коротко, – отвечал Звенислав, обнимая Слотана, – что если б ты и мог меня подозревать в измене моей божественной Алзане, но добродетель жены твоей не допустит меня до искушения; я лишь в сию минуту имел счастье освободить Бряцану от злодеев, не столь целомудренно о ней помышлявших… Но, Слотан, не слепым случаем приведен ты сюда: рок хочет примирить тебя с Бряцаною, которая затем подвергалась опасности, чтоб отыскать тебя и просить прощения в оказанной тебе жестокости. Поверь мне, друг мой, что она довольно прелестна, чтоб ты мог отказать ей в примирении».

Бряцана, которая до тех пор пораженная радостью и робостью не смела взглянуть на своего супруга, упала к ногам его. Слезы, коими омывала она его колена, не могли не возыметь своего действия: Слотан поднял её и, заключив в свои объятия, просил забыть прошедшее и не поминать ничего из прошлого, кроме клятв, кои они друг другу давали. Восхищение Бряцаны было столь велико, что она лишилась чувств, прижав к груди своей Слотана, но нежные старания и поцелуи его вскоре привели её в себя. Звенислав, доброе сердце которого в благополучии ближнего принимало истинное участие, проливал от радости слезы и сказал, вздохнув, что он желал бы так же обнять свою Алзану. Это слово пресекло восторг супругов; Слотан уведомил его, что Мирослав управляет ятвягами, как верный друг своим государям, что мир и изобилие разлиян– ны над этим царством и подданные не желают ничего столь ревностно, как возвращения своих царей, о чем возносят к богам беспрестанные молитвы. Но что нет никакого слуху про Тарбелса, Алзану и Любану. «Я замедлился, государь, – продолжал Слотан, – приездом моим в назначенное от тебя место, по той причине, что я думал о моем государе Тарбелсе лучшее получить известие в тех местах, где он был отлучен от нас. Для чего проехал я в область Старо-Славенскую, где счастье дозволило мне поймать одного из наших злодеев, кои нападали на нас в лесу и причинили разлуку с Тарбелсом. Тот говорил мне с клятвою, что государь мой не претерпел от них не только никакого зла, но, быв ими оставлен связанный в лесу по их оплошности, освободил руки и столь удачно употребил свое оружие, что десятеро из них пали от его ударов и что оставшиеся, в числе коих был и он, спасаясь бегством, за восставшею грозою не приметили, куда он обратился. Я, подарив разбойнику жизнь за столь приятную весть, последовал в сию страну и, нечаянно сбившись ночью с дороги, получил неожиданное счастье увидеть вас и найти свою жену, которая, признаюсь, что, невзирая на жестокий со мною поступок, всегда обитала в моем сердце». За словами последовал столь живой поцелуй от Бряцаны, что Слотан не мог не отплатить за него дюжиною, а Звенислав опять вздохнул и облизнулся. Бряцана, приметив, что восторги её напоминают Звениславу о том, чего злая судьба его лишила, поспешила разогнать его скуку своим повествованием и сообщить ему средство, способное восстановить его покой.