Такими словами закончил Тарбелс свою повесть. Объятия и приветствия возобновились между родственниками. «Куда ж мы обратимся теперь?» – сказала Алзана. «Поедем к нашим родителям в обры», – отвечал Тарбелс. «Это будет неблагодарностью с нашей стороны, – подхватил Звенислав, – если мы промедлим возложить корону на царевну Любану, сорвав её с головы неправедного похитителя. Вы, Тарбелс, больше меня должны помышлять о том; однако я знаю, что вы не отвергнете моего предложения, а я, как странствующий богатырь, должен вступаться за всех невинно страждущих. Я клянусь вам моим оружием, прекрасная царевна, – говорил он, обратившись к Любане, – что погибну или повергну к ногам вашим голову Певцинского Куреса». После чего он целовал конец славного меча своего Самосека в знак присяги. Любана и Тарбелс благодарили его чувствительными выражениями, и заключено следовать в Ятвягию. Но Алзана, вспомня о Мирославе, остановила их, готовящихся совсем к шествованию; она говорила, что не заключен ли он где-нибудь в жилище Бабы Яги. Почему все поехали туда, и поскольку для Любаны не было коня, то Тарбелс принужден был посадить её впереди к себе на седло. Звенислав хотя ехал близ своей любезной, однако внутренне желал, чтоб она не имела особой лошади, ибо у него была одна лишняя рука, которая конем не управляла и которую можно бы употребить на поддержание своей Алзаны. Между тем они прибыли к месту, где был ведьмин замок, но ничего не нашли там, кроме земного провала, из которого курился серный чад. Они заключили, что земля по повелению богов пожрала в себя это проклятое строение, и, положа на волю их судьбу Мирослава, обратились в Ятвягию, хотя точно и не знали, в какой стороне этой земле должно быть. Но какое для них было удивление, когда они, повернувшись, не увидали уже той забытой природою пустыни, а предстали им места, подобные раю, каковой описывают те, кои в нем не бывали. Весна и осень господствовали тут вместе, деревья усыпаны были цветами и плодами, ароматные растения сообщали воздуху бальзамичные свои испарения, который разносил их по равнинам, покрытым вечною зеленью и изредка усаженным плодовитыми деревьями. Тысячи разноцветных птиц летали в воздухе, наполняя его сладкозвучным пением, которое приводило в восхищение слушателей. Разные забавные зверки играли по сторонам и прыгали в сени, которые, кажется, нарочно затем были созданы, чтоб приглашать в себя любовников. Богатырям очень хотелось, чтобы спутницам их захотелось отдохнуть, но те побуждали их ехать. Уже приближался вечер, как въехали они в ручей, журчащий по одним только самоцветным камням. Утомленные кони захотели утолить жажду, всадники не препятствовали им в том и на середине потока дозволили им обмочить зубы в чистейшем хрустале воды. Но что предстало взорам наших проезжающих! Какое изумление для девиц, какая радость для Тарбелса и какое удивление для всех! Звениславов Златокопыт пил прилежно, но Алзана увидела себя сидящую на спине старика, а Тарбелс и Любана – на молодом воине в полном вооружении. «Что за волшебство!» – вскричала Алзана, соскоча со старика в воду. «Боги! Что я вижу?» – восклицал Тарбелс, ибо эти нового рода лошади были Мирослав и Слотам.

«Возможно ль, возможно ль! – кричал Тарбелс, бросаясь обнимать попеременно Мирослава и Слотана. – Вы, любезные друзья, были нашими возниками!» Алзана извинялась перед Мирославом в нечаянной своей невежливости, а сей почтенный муж отвечал ей с улыбкою: «Ваше высочество нимало не причиною в шутке, сыгранной со мною Бабою Ягой: она обратила меня в эту лошадь, что учинено ею не впервые. Я по крайней мере счастлив, что вез дочь сильного государя». Слова эти всех развеселили, и шутливый Слотан прошептал на ухо своему князю: «Я выиграл пред Мирославом, ибо я только вполовину останусь без отмщения, и мой государь, надеюсь, что не оставит без отплаты Ятвяжской царевне мои обиды». В таковых шутках и приветствиях забыли они, что стоят в воде. Звенислав, который давно уже сошел со Златокопыта, первый подхватил свою Алзану и вынес на берег; ему очень хотелось заслужить поцелуй, и он работал не без платы. Все прочие ему последовали; Златокопыт не отставал от своего господина, и переправа закончилась. Поскольку безлошадных было пятеро и Звенислав не смел своего заслуженного коня обременить двумя девицами, то надлежало остановиться для совета, где доставать коней, к тому ж наступала ночь; итак, на берегу того ручья избрали место к ночлегу.

Мужчины начали стараться строить шалаш, ломали ветви, втыкали их в землю; но Златокопыт вздумал забавляться и разорял сделанное. Звенислав утешался этим поступком коня своего и не мешал ему играть, но конь знаками давал ему разуметь, чтоб он снял с него седло, что, поняв, богатырь и не медлил учинить. Освобожденный Златокопыт тотчас встряхнулся, из-под потника его выпал пребогатый шатер, который он, не допуская никого, сам разбил с таковым искусством, что Звенислав не мог удержаться, чтоб не поцеловать его с дружеством, от какового бы Алзана должна ревновать, если б только он был не конём. Но Алзана сама пришла приласкать его, и Златокопыт переменою голосов ржания своего показывал, что милость эта ему чувствительна. Потом они вошли в шатер; Златокопыт удовольствовался вместо ярой пшеницы кушать траву, а странствующие имели к тому довольно плодов, нарванных дорогою. Любопытство принудило всех просить Мирослава рассказать приключившееся с ним с того времени, как он отстал от Тарбелса в земле Ятвяжской, почему он и начал