Главный черт, или черт над чертями, был великий химик; варил он как-то раз в котле двенадцать злых жен, надеясь извлечь из них совершеннейшую эссенцию зла, которая бы превзошла самое его свойство. По физике ведал он, что нет приличнейшей к тому материи, каковую он избрал, а по математическим вычислениям нашел он, что каждая злая баба содержит в себе злобного спирту против простого черта, как 7 к 22, а противу самого его ровно 11-ю часть, и для того варил он их ровно двенадцать. Но так как колбы тогда еще не были изобретены, то восходящие парами частицы спирта ловил он в рот. Уже работа приходила к концу, в котле осталось только caput mortum[86], как он, забывшись, плюнул в котел; спирт весь, смешавшись с его слюною, попал в этот капут мортуум, и дьявол, сверх ожидания, увидел происшедшую из него Бабу Ягу. Он счел её за совершеннейшее зло и для того посадил в стеклянную банку, вознамерясь со временем выварить дюжину Баб Ягих, а из них произвести еще лучшее зло. Но между тем взвесив, сколько в этой готовой было зла, и сравнив с некоторыми светскими госпожами, к досаде своей он увидел, что оные без переварки не уступают ей нравом и на золотник. Сие так его рассердило, что он с досады банку ударил об пол, оная рассыпалась, а у Бабы Яги отлетели прочь ноги. Увидев же после того, что он освобождает тем самым свет от изрядного зла, одумался и, подставив ей костяные ноги, вдунул в нее знание чародейства, а для выезду её из ада подарил ей вместо коляски одну из своих ступ, на которой она и поныне скачет по свету, учиняя ему различные пакости. В конце истории подписано было: сие известие сообщается тебе, любопытный чтец, от особы, покровительствующей твоему избавителю. Но поскольку введено уже, чтобы тайна, открываемая против желания женщины, была наказуема, то и ты за непослушание к Бабе Яге превратись.

Я не ожидал, чтоб прочитанное мною было истинно, но как только вышел за двери, в то мгновение ока превратился я в того змея, коего вы, Звенислав, убили. Я ужаснулся и упал без чувств на землю. Баба Яга, возвратившись и увидев меня в таком состоянии, начала реветь и рвать на себе волосы. Хотя она была и Яга, но не находила уже в змее того, что в человеке её привлекало; она укоряла меня в непослушании, оплакивала мою участь и клялась, что назло неприятельнице своей волшебнице Добраде, составившей этот чулан и ругательную надпись, которую она не могла загладить своим чародейством и которая имела в себе силу обратить меня в змея, доставит мне прежний образ. После чего она меня оставила, принесла котел, клала в него разные травы, змей, жаб и разные яды, варила всё несколько дней, мешая своими зубами и приговаривая неизвестные мне варварские слова, но не могла преуспеть в своём намерении. Она повторяла через долгое время разными средствами, но я ничуть не ощущал в себе перемены. Иногда оставляла она меня с великим гневом, а иногда со слезами и вздохами. Наконец, лишившись надежды иметь меня своим любовником и скучая содержать меня без пользы, сказала она мне: «Тарбелс! Неприятельница моя Добрада лишает меня возможности воспользоваться твоей красотой; она хочет тебя избавить отсюда тем, что если кто-либо убьет тебя, то ты получишь прежний вид. Уже одно это истребляет мою страсть к тебе, и я, узнав о том, воспротивлюсь всеми силами желанию моей врагини. Раз уже я не могу сама убить тебя, то сделаю так, чтоб ты всех, способных учинить такое, пожирал. Я вложу в тебя желчь, которая возвратит сопернице моей Любане прежний вид ее, однако это-то и послужит, чтоб она осталась вечно деревом, ибо убит ты никем не будешь: чародейство мое тебя предохранит». С этими словами ударила она меня своею чародейной кочергою, отчего я получил такую злобу, что не желал кроме поглощать и терзать; сама ведьма имела труд защищаться от меня, ибо первым делом я захотел было над нею себя удоволетворить. Кто бы и в какой час ни появлялся в этой пустыне, я получал свободу вылетать из саду, стремился и поглощал; но, возвращаясь во двор Бабы Яги, к чему побуждала меня неизвестная мне сила, чувствовал такую тошноту, что извергал поглощенных и, приходя тогда в память, был омерзителен сам себе и скрывался в моём саду. Я не знаю, куда эти тела девались, и думаю, что служили пищею Бабе Яге. Я ведаю только то, что злость моя лишила жизни моего возлюбленного Мирослава: я поглотил его, найдя в этой пустыне, и, изрыгнув, оставил на дворе. Однако, полагаясь на божественный глас Золотой Бабы, я надеюсь, что, может быть, он мертвым казался мне только через колдовское очарование. Помню я, что однажды я увидел дерево, в которое превращена была моя Любана; я бросился, чтоб обнять его. Но услышал жалостный крик, от того происшедший; что настолько меня тронуло, что я, отскочив прочь, упал на землю. Я видел, что Любана имеет чувства и что она, не узнав меня, ужаснулась; я хотел открыться ей, но очарование не дозволяло змеиному моему языку произнести ничего, кроме мерзкого свиста и хрипения. Состояние это так меня поразило, что я хотел разорвать себе брюхо, а особенно когда вспомнил, что есть во мне желчь, способная возвратить любезной моей прежний образ, но когти мои на самого меня не действовали, и я с огорчением возвратился в мое жилище. С того времени я не видел ее, и ни разу не приходило мне о ней воспоминание, равно как и о сестре моей.

В последний раз, когда наставало время моего избавления, почувствовал я побуждение лететь. Я увидел вас, храбрый Звенислав, с сестрою моею, однако я не знал, что это была она. Мне хотелось на вас разинуть мою пасть, но вы мне показались настолько страшны, что я удовольствовался поглотить Алзану. Я чувствовал весь ужас смерти, когда вы за мною гнались. Но после того, как вы со мною сразились, я не имел уже памяти, и как бы очнулся из глубокого сна, когда вы разорвали змея. Тогда ко мне возвратились человеческие чувства, и, взглянув на вас, подумал я, что вы не иной кто должны быть, как назначенный оракулом избавитель сестры моей храбрый Звенислав; поскольку я из слов Бабы Яги понял, что в двор её никто войти не может.