Когда угры возвращались из пределов Китая, быв утеснены тамошним народом, коему через многие годы подавали законы, князи угрские Турд и Боягорд поселились со своими подданными около реки Волги и, покорив обитавшую по нагорной стороне реки этой племя чудь, основали свою столицу. Российский великий князь, не терпя таких опасных соседей, поселившихся на землях его данников, пошел на них войною и прогнал за реку Буг. Князь Турд повел свои народы, но брат его Боягорд удержан был прелестями черемисской княжны Баяны. Он потребовал уже её у отца ее, князя Пойвана, за себя в супружество и даже получил согласие, но пред самым своим отшествием, прогуливаясь в саду, Баяна была похищена спустившимся облаком. В то ж время нечаянное нападение россиян понудило печального Боягорда разлучиться навеки с братом своим Турдом, ибо он не мог оставить тех мест, в коих надеялся отыскать свою возлюбленную Баяну. И так поселился он с великим числом преданных себе подданных в пустых Клязмских лесах и, предавшись покровительству российского владетеля, обратился к поискам своей обрученной невесты.

Но куда надлежало ему прибегнуть? Не было человека, способного ему объяснить, что означало это хищническое облако: гнев ли богов или злобу какого-нибудь волшебника. Он объездил все соседние государства, спрашивал совета у оракулов и у всех известных волшебников – никто не мог вразумить его. Боягорд впал от этого в великую тоску, которая снедала его здоровье и незаметно приближала ко гробу. Между тем состояние его меня тронуло. Я, узнав обо всём от одной волшебной сороки из тех, которые посылаются от меня во все части света для собрания вестей и осведомления о несчастных людях, поспешила оказать ему благодеяние и исцелить от угнетающих его горестей. Призвав на помощь волшебное зеркало, отвечающее на все вопросы о прошедших случаях представлением подлинного изображения и лиц, кем и как что сделано, узнала я, что Баяну похитил узрский чародей Сарагур. Этот злой сосуд и вечный мой неприятель влюбился в княжну, увидя её купавшуюся при фонтане, когда он пролетал, скрытый в облако, чрез сады отца ее. Он тогда же похитил бы ее, если б важное происшествие и сильнейшая страсть к царевне Карсене не понуждали его поспешить в отечество[76]. Но когда узнал он, что Баяна готовится вступить в супружество с князем Боягордом, воспылал он ревностью и, похитив ее, прогуливающуюся в садах, унес в Кавказские горы. Там в посвященном порочным забавам своим очарованном замке открыл ей любовь свою, но, получив отказ и по тщетным исканиям сугубое презрение, обозлился и превратил её в сову.

Я не медлила подать ей помощь и обрадовать соединением с её любовником. Я нашла её в глубочайших недрах Кавказа оплакивающую свою участь, разрушила зачарованный замок и принесла мнимую сову в чертоги её любовника, который тогда после бесплодных поисков уже возвратился в дом свой. Я увидела Боягорда изнуренного тоскою. Узрев меня, принудил он себя, невзирая на слабость сил своих, встать с постели и оказать мне почтительный прием. «Не принуждайте себя, – сказала я ему. – Добрада[77] пришла исцелить вас от печали, похищающей ваше здоровье. Эта птица подействует, чтоб вы сочли себя мне обязанным». – «Милостивая государыня! – отвечал мне князь. – Я очень благодарю вас за намерение, но если вы хотите возвратить меня от гроба, в который я упасть желаю, то я отвергаю вашу помощь. Айша с возлюбленной моей княжны, я презираем всем светом и самим собою. Я не могу утешаться птицами». – «Возьмите сию в ваши руки, – подхватила я, – она скажет вам вести о Баяне». Князь вострепетал от радости, схватил сову в свои руки, а я в то мгновение ока возвратила княжне Баяне прежний её образ. Не возможно изобразить радости этой любящей четы: они упали к ногам моим, но я не допустила и, открыв им о себе, обнадежила их моим покровительством против Сарагура. И поскольку к тому времени родители Баяны уже преселились из этого света, а народ черемисов был покорен россиянами, то брак этих любовников совершен был мною. Я с помощью таинственных лекарств возвратила здоровье супругов, увядшее было от печалей, соорудила важный талисман для охраны их от козней чародея Сарагура и, запечатав его печатью Чернобога, дала им волшебный колокольчик для призывания меня в случае надобности и, уверив их в моей дружбе, с тем их и оставила.

Боягорд и Баяна жили в совершенном согласии; любовь награждала их беспрестанным весельем и учиняла нечувствительной потерю престолов. Владеть взаимно сердцами предпочитали они владычеству над целым светом. Чрез три года, к новому укреплению любви своей, дали они жизнь возлюбленной твоей супруге Милане. Рождение её отпраздновано было в этом доме с общею радостью только всех их подданных, ибо Боягорд ни с кем из соседей своих не мог иметь знакомства в рассуждении того, что земля, коею он владел, по просьбе его, для лучшего избежания от могущих случиться беспокойств, превращена от меня с самого возвращения Баяны для всех посторонних людей в вид непроходимой пустыни. Одна только я призвана была от них к этому празднеству; они отдали мне в защиту дочь свою, и я оттого за добродетели родителей не могла отказать их дочери. Я одарила её красотою, разумом и благонравием. Но обстоятельства мои меня отозвали.

Уже Милана вступила на четвертый год. Родители её сидели в саду, прохлаждаясь приятным вечерним воздухом и утешаясь невинными ласками своей дочери. Вдруг при светлом небе ударил гром, и густое черное облачко упало у ног их, которое, вскоре рассыпавшись, представило ужаснувшимся их взорам лютого Сарагура. Этот чародей, давно уже питающий яд в душе своей за воспрепятствование мною его лютостям, хотел оный изрыгнуть на покровительствуемых мною Боягорда и Баяну; он изыскивал, когда я отлучусь к престолу великого Чернобога для отдания отчета в делах моих, чтоб напасть на них, и это время показалось ему удобнейшим. Он не ведал, до прибытия своего в сад их дома, что мною сооружен талисман, защищающий родителей Миланы от его варварства. Познав бездействие своего, чародейства заскрипел он зубами от досады, пена брызгала изо рта его, и со сверкающими пламенем глазами он говорил: «Не думайте, враги мои, чтоб без отмщения осталась моя обида, которую для вас терплю я от Добрады; если власть моя уже не простирается до вас, то она еще сильна для того чтобы сделать несчастною жизнь вашей дочери. Мне не можно покуситься ни на жизнь ее, ни на похищение, но тем не менее учиню я её судьбу злосчастною… Какое удовольствие восторжествовать над Добрадою и показать ей, что есть часы, в кои я от нее безопасен! Она не может теперь отлучиться из капища Чернобога… Внимайте, бездельники! Боягорд, лишивший меня Баяны, а ты, Баяна, пренебрегшая честью быть моей наложницею, лишитесь своей единственной дочери. Она, достигнув двенадцатилетнего возраста, станет невидимкою. Очарование это никакою силою не может уничтожиться, разве что влюбится в нее молодой мужчина, который должен быть пригож, добродетелен и неустрашим. Это же потому невозможно, что в невидимку влюбиться нельзя, а притом и выполнение моего талисмана, который покоится в моем желудке, в подробностях состоит в том, чтобы этот влюбившийся в нее любил её страстно и отрекся, вечно любя, не видать и чтоб опытами доказал, что на этих условиях её любит. Видите ли вы, что я вам приготовил? Вы не будете утешаться созерцанием своей милой дочери, а она не получит мужа; гнусный род ваш пресечется, и Милана не будет иметь утешения в обхождении с людьми, ибо, хотя голос её и будет слышен, но всяк станет убегать от нее с ужасом, считая за привидение». Сказав это, бросился он к Милане, вырвал несколько волос из её головы и, пробормотав какие-то заклинания, проглотил их. Совершив это, явил он на лице своем варварское удовольствие, захохотал громко и, обратившись в великого черного крылатого змея, скрылся с глаз их.

Боягорд и его супруга, придя в себя от ужаса, в который повергло их присутствие чародея, схватили дочь свою, омывали лицо её слезами и в печали своей чаяли, что уже лишились её и не видят. Бесплодно призывали они меня в волшебный колокольчик, я не могла к ним отлучиться, потому что мне достался жребий отправлять годовой чин жрицы Чернобога. Эта неудача их еще больше огорчила; они боялись, что меня уже нет на свете и что уже некому будет помочь дочери их от колдовства. Год протек в беспрестанных сетованиях, и я, сложив мою должность, нечаянно к ним предстала. Надлежит знать, что мы, волшебницы, во время служения в жрицах Чернобога не имеем ни о чем сведения, как то бывает обычно. Князь и княгиня, проливая слезы, открыли мне свое несчастье. Торопливо спросила я их, не сорвал ли чародей волос с ребенка, и узнав, что он это сделал и проглотил её волосы, пришла сама в огорчение. «Участь дочери вашей, о друзья мои, – сказала я, – совершилась; я не могу ей помочь от колдовства, поскольку чародей соорудил талисман внутри своего собственного тела. Все другие чары могли бы разрушиться моим знанием, но это неудобно затем, что я не могу умертвить Сарагура и вынуть из желудка его талисман; книга судеб и промысл богов то мне воспрещают. Итак, все слова заклинания его должны выполниться. Хотя трудно сыскать на свете мужчину, который был бы способен к разрушению столь редкого по злобе изобретения, но вы не отчаивайтесь: защита моя, которую обещала я Милане, может быть, учинит её счастливейшею женщиною. Впрочем, приготовьте себя ко всему, чем угрожал вам Сарагур».

Боягорд и Баяна пролили слезы, и печаль их возобновилась, когда узнали, что я не могу избавить дочь их от предстоящего испытания, но советы мои и обещания их несколько утешили. Я взяла на себя труд воспитывать Милану и обучать её во всех нужных знаниях, украсив притом лицо её и сердце лучшими качествами и истребив из души её все корни страстей, противящихся добродетели. Между тем не могла я беспрестанно жить в доме у моих друзей; стремление на помощь к несчастным, которые призывали меня во все части света, часто отлучали меня на долгое время. В одну из подобных отлучек настал роковой час для Миланы: ей исполнилось двенадцать лет, и она, сидя между своих родителей, стала невидимою. Хотя они были приготовлены к тому, хотя могли они говорить со своею дочерью, но тем не меньше поражены были столь жалостным состоянием девочки, а особенно княгиня, имевшая чувствительную душу и нежное сердце, впала в грусть, скоро пресекшую дни её. Боягорд не мог пережить потерю любезнейшей своей супруги и вскоре последовал за нею во гроб. Милана осталась сиротою, и я не могла уже отказать ей в просьбе, заступить место её родителей; я оставила мой остров и жила с нею беспрестанно в этом замке; а чтобы сделать состояние Миланы более сносным, превратила я всех подданных её в таких же невидимых, как и она сама; для того, впрочем, сносила бы она беспрестанные досады, призывая людей, кои бы, не видя её и пугаясь её голоса, от нее убегали; я всех их удалила в другие селения, где, открыв им об их состоянии, приуготовила всех, как им между собою обходиться и отправлять общественные труды, запретив притом без дозволения моего не вступать ни ногою в те места, где будет княжна их, что они и соблюдали до сего дня.

Между тем, оставляя иногда княжну, не переставала я искать мужчины, способного разрушить колдовское очарование и достойного владеть ею. Выбор мой пал на вас, любезный Громобой. Примечая все ваши действия, узнала я нежность вашего сердца, ваш разум, ваши добродетели и геройскую смелость. С того времени сберегала я вас от многих опасностей, в кои отважность ваша и любовь к славе подвергала вас в войнах с римлянами и греками. В последнее поражение, которое учинил вероломный Певцинский князь Курес, напав на возвращающихся вас в свое отечество, причем погиб благодетель ваш и государь Святослав Игоревич, я защитила тебя, Громобой, от неминуемой смерти… Вспомнишь ли ты, когда переломилась в руках твоих сабля; кто, думаешь, подал тебе новое оружие, коим ты удержал поражение остальных войск и привел их в Киев? В воинском жару ты не того приметил и думал, что получил от твоего оруженосца, который тогда был уже убит; вместо него то была я».

Громобой остановил повествование, чтоб принести волшебнице благодарность за это благодеяние, но та говорила: «Вы обязаны за то своей Милане, ибо для нее вы сбережены мною». Громобой поцеловал свою супругу, а Добрада продолжала.

«Готовя вас к моему намерению, вложила я в вас таинственно омерзение к войне и к светской жизни, советовала, присутствуя невидимо при ваших рассуждениях, оставить службу и, невзирая на цветущие ваши лета, удалиться в эти клязьменские дальние ваши деревни. Вы повиновались мне, и с того времени начала я трудиться совершить ваше счастье. Время казалось мне к тому удобно, ибо сердце ваше, упражнявшееся дотоле в одной лишь храбрости, готовилось дать дань природе: оно уже чувствовало, что в праздности и уединении должно оно полюбить. Эта причина наполнила дни ваши скукою и отвращением к обыкновенным вашим упражнениям. Ни прогулки, ни прелести неукрашенной природы, коими вы дотоле восхищались, не могли удовлетворить желаниям вашего сердца, желающего любить. Но как определение судеб, конечно, участвует в браках, то вы не могли полюбить, кроме Миланы, и для того искали того, чего сами не ведали.

Надлежит теперь обратиться к Милане. Она, со своей стороны, ожидала избавления своего в счастливых дарованиях своего любовника; тот же тем меньше казался ей возможным в реальности, чем страннее были требования чародейского талисмана. Мне следовало узнать, согласен ли выбор мой с желаниями её сердца и найдут ли глаза её в твоих те на нее действия, коих я ожидала. На такой случай говорила я ей; «Любезная дочь! Ты знаешь, какое приемлю я участие в судьбе твоей: мне хочется сыскать тебе освободителя, который бы составил благополучие твоих предыдущих дней. Я не пропускала во всех частях света выбирать способнейшего к разрушению твоего колдовства и достойнейшего владеть тобою, но по сих пор не была счастлива. Ныне узнала я, что приехал в здешние края обитать бывший военачальник Святослава, великого князя Русского – по имени Громобой. Я его видела, но хочу, чтоб и ты посмотрела на него и сказала мне, годится ли он в твои избавители. Мы можем видеть его всякий день, потому что он имеет дом очень отсюда близко и обыкновенно под вечер прогуливается в рощицах на этой стороне реки Клязьмы. Хочешь ли, ныне же начнем мы опыт?» Милана застыдилась от такого предложения, ибо на одну меня только не действовало её очарование, и я могла её видеть явственно; однако ж Милана согласилась прогуляться вне своего владения. Я перенесла её к вашему дому; мы целый день ходили по вашим следам; я видела, с каким прилежанием рассматривала она и малейшие ваши движения. На вопрос мой, каков тебе кажется Громобой, ответствовала она с великим смятением и раскрасневшись, хотя равнодушно, но я знала, что произвели вы в её сердце. Мне за лучшее показалось оставить ей свободу плениться вами совершенно, и для того дала ей кольцо, сказав: «Дочь моя! Я должна отлучиться на несколько по моему званию; между тем хочу, чтоб вы лучше рассмотрели Громобоя, и для того позволяю вам видеть его, когда вы захотите; сие кольцо будет служить к тому, и, положив его в рот, вы в мгновение ока очутитесь там, где пожелаете. По возвращении моем я должна узнать от вас, надлежит ли мне подкреплять его к разрушению талисмана, ибо я никогда не начну этого, не услышав от вас, что Громобой вам мил». С этими словами я простилась с ней под видом моего отъезда, но тайно примечала все её действия. «Ты, любезная дочь, теперь уже на меня не осердишься, – продолжала Добрада, взглянув на Милану, – когда я открываю твоему супругу то, что ты, может быть, утаила бы до утра. Я знаю сердца женщин, они неохотно открывают слабости свои мужчинам и жестоко наказывают тех дерзновенных, кои осмеливаются сказать, что такое приметили; они хотят показать, что равнодушно сносят, когда в них влюбляются, и снисхождение, которое они оказывают своим почитателям, не должно считаться как только за особенную милость, а не за тот вихрь, который их влечет к достоинствам мужчины». Милана рассмеялась, и Громобой не мог удержаться, чтоб не принести пламенную жертву её столь прелестно смеющимся губам.

Первое, что учинила Милана, – говорила волшебница, – сочтя себя наедине, был вздох. «Боги, – сказала она, – на то ль создали вы сего мужчину столь прелестным, чтоб я не имела надежды быть от него любима! О Добрада! Зачем ты мне его показала? Это было сказано только затем, чтоб я навечно лишилась моего покоя. Может ли он полюбить меня? Что найдет он привлекательного в особе, которую не в состоянии рассмотреть глаза его? Должно ли мне быть столь слабой, чтоб самой открыть его победу? Но поверит ли он словам той, которую должен считать привидением? Ах, Громобой! Я навсегда останусь невидимою, ибо ты мною не пленишься, а впрочем, для всех на свете пусть буду я зачарованное чудовище… Одно только утешение мое взирать на тебя, и я этого не оставлю». Она положила в рот кольцо и перенеслась в твое жилище. Словом, я не хочу распространять, что с того времени сделалась она тенью твоею. Она сочинила песню, которую ты слышал, и, напевая которую, всегда проливала слезы. Я видела, что мне медлить не для чего, почему и постаралась я привести тебя в это жилище, чтоб тем удобнее напасть на твое сердце. Я сама обратилась в серну, чтобы заманить в глубину леса твоих собак, и, заведя их далеко, там и оставила. Посланные твои для поиска их охотники заведены также не туда, куда им хотелось ехать, и они странствовали по разным деревням до нынешнего дня, в который возвратились они в твой дом, чтоб узнать радостную весть, что ты жив и счастлив.

Когда тебе наскучило дожидаться своих охотников и ты хотел возвратиться домой, я взяла труд провождать за повод твою лошадь. Хотя ты ехал только по прекрасным возделанным полям, лугам и увеселительным рощам, но прежнее наваждение, которое было наведено мною по просьбе твоего тестя, показало тебе, что ты в непроходимой пустыне, но завтра ы этих местах и в окрестностях увидишь ты только многолюдные жилища твоих подданных. Я перерезала повод, когда ты сошел с коня своего, и, стегнув его, принудила вбежать на двор, у коего ты тогда находился, ибо шел ты по предместью этого замка. Площадь его показалась тебе поляною, а фонтан и дерновая софа были меньшими воротами в замок и лавкой караульного. Когда вы сели, я присутствовала в ваших мыслях и постаралась влияниям моим привести их в то нежное расположение чувств, в коем требовалось только самое мало усилие, чтобы природа готова была воспламенить вас любовью. Это не должно быть никому удивительно, что вы, услышав голос нечаянно вышедшей и запевшей тут, не видя вас, Миланы, влюбились страстно, сами в кого не зная. Природа человеческая расположена любить и искать любви; вы её не знали, но сердце ваше её искало, и согласные звуки голоса женщины напомнили душе вашей, что только она составляет её счастье; всякое согласие нам нравится, почему и родилось в вас предрассуждение, что женщина, столь хорошо поющая, может пленять и кроме своего голоса. Узнать притом, что она и несчастлива, было другое побуждение получить к ней привязанность, ибо мужчина чает всегда иметь долг помогать нежному полу. Впрочем, я, с моей стороны, толь удачно управляла всеми стечениями обстоятельств, что вы расстались со своею невидимкою влюблены до крайности, так что согласились любить её вечно, не видя, и тем выполнили часть чародеева условия.

По удалении Миланы показалась я ей, открыла, что любовь её к вам мне известна, запретила ей говорить с вами и приступила к опытам, или, лучше сказать, к усилению вашей страсти. Я была тем самым невольником, который вам прислуживал. Зная, что препятствия умножают страсть, старалась я вам в ней противоречить и уверять вас, что вы влюбились в видение, но чтоб вы и в самом деле не вняли на моим доводам, то показала я вам портрет Миланы. Ну а дальше был уже труд предчувствования души вашей, что вы в портрет влюбились. Скрыв его, увидела я, что любовь ваша возросла, ибо вы поддались отчаянию. Когда же вы для пользы вашей любовницы со всею горячностью к ней отреклись от желания её видеть, главная часть талисмана была разрушена, и к отраде вашей позволила я Милане поговорить с вами. К совершенному уничтожению колдовства оставалось только испытать вашу неустрашимость; которая мне была уже довольно ведома, и для того не хотела я подвергать вас опасным опытам. Но вы, Громобой, признаетесь, что учиненные мною игрушки не казались вам таковыми издали, чтобы никто иной, кроме Громобоя, не мог досадовать, что не нашел их таковыми же и вблизи.»

«Что же до тебя, княжна, – говорила Добрада Милане, – не думай, чтобы супруг твой чем-нибудь уступал тебе; если ты полюбила его только в нем самом, то знай, что он не уступает тебе в богатстве и природою. Он происходит от славенских государей, ибо предки его имеют в жилах своих кровь великого князя Авесхасана. Но теперь, мои любезные дети, я должна вас оставить: звание мое влечет меня в другие места. Я уверяю вас в моем дружбе, но, может быть, никогда не понадобится вам моя помощь поскольку, что небеса обещают вам счастливую жизнь; которая будет цепью вашей взаимной любви и веселья. Спокойствие дней ваших ничем не нарушится, если вы не пренебрежете одним завещанием. Оно состоит в следующем: в книге судеб определено иметь вам только одного сына, но опасайтесь дать ему жизнь в предпразднество богини Дидилии[78], ибо в таком случае вы не будете иметь счастья утешаться детством вашего сына. Правда, он будет великим богатырем, но подвергнется великим бедствиям, и вы не увидите его до самого тридцатилетнего его возраста.

Волшебница, сказав это, обняла Громобоя и Милану; светлое и блестящее облако покрыло её и помчало на юг. Любовники не очень грустили, разлучаясь со своею благодетельницею, ибо в период её расскакза обоим очень хотелось, чтоб повесть Добрады была покороче. Итак, Громобой стал счастливейшим супругом благополучной Миланы. Они затеяли на многие дни пиршество для общих своих подданных и всегда старались услаждать их рабство своими снисхождениями и благодеяниями так, что те считали в них отца и мать и предупреждали все пожелания их охотным исполнением. Где есть общежительство, там может быть без рабства, но состояние господ и подданных не может быть счастливым, если первые не будут стараться показывать, что они господа, а вторые – чувствовать, что рок определил им быть рабами; словом, подражать Громобою и его подданным.