Я родился в уезде города Пскова. Отец мой был дворянином, служившим псковским князям полковым воеводою. Отвага его и воинская удача доставили ему через оружие славу и великое богатство, с которым он оставил военную службу, поселился в том месте, где обитали его предки, женился на своей соседке, и проводил спокойную жизнь. Я был плодом его супружества. Ссора произошедшая за земли, доставила отцу моему врагов, которые постарались тайно погубить его. Отец мой в рассуждении своей знатности и достатка, презирал этих неприятелей, и не имел на их счет ни малейшего опасения; что и стоило ему жизни. В один день, когда он, не подозревая о висящей над головою его опасности, выехал на охоту, и забавляясь ловлей зверей, отделился от своих людей: злодеи его напали на него, и умертвили прежде, нежели кто смог подать ему помощь, или узнать убийц. Тело его было привезено в дом и с горчайшею нашею печалью предано земле. Мне шел тогда четырнадцатый год. В таковых летах я мог уже мстить смерть моего родителя; но поиски мои остались бесплодными. Имя злодеев наших было сокрыто, как и оставшаяся в них к дому нашему ненависть. Год прошел, в который оплакивал я с родительницею моею кончину отца моего, и после заключил, чтоб не оставить в упадке род наш, идти в службу моего государя. Я приехал ко двору, и принят по заслугам отца моего с возможною милостию. Получив чин княжеского оруженосца, исправлял я со старанием должность мою. В хлопотах придворной жизни начал я забывать прошедшие огорчения; как новое злоключение вскрыло почти залеченные раны в сердце моем. Я получил известие, что родительница моя, находясь в доме своем, была убита напавшими на него злодеями, и что все наши имение разграблено. Подозревали в том тех самых наших соседей, с коими была ссора за землю; ибо один из них был опознан в лицо, да и скрылся вскоре, по прошествии о том в окрестностях слуху.

Столь жестокая весть поразила меня жалостью и гневом. Я пошел к моему государю, и пав к стопам его, просил отмстить за кровь моих родителей. Справедливый этот монарх, наполнясь гневом против стольких злодейств, происходящих в его владениях, повелел сделать строгое следствие об убийцах, чтобы они были отысканы, чтобы все подозрительные были взяты под караул и привезены в Псков; а дома их опечатаны. Но все поиски доставили не больше, чем сведения об убийцах, через пойманного одного сообщника в деле, человека подлого; но главные злодеи скрылись, и отмщение им было учинено только через разорение жилищ и казнь пойманного. Но я почитал тень родителей недостаточно удовлетворенной. Поэтому я попросил князя, чтобы мне дано было несколько воинств на розыск и истребление всех злодеев, о коих случай бы позволил бы мне узнать. Князь дал мне открытый указ и 200 воинов, с которыми я, разъезжая, перевел множество разбойников и потаенных злодеев, предавая их без разбору жестокой казни. Наконец и двое убийц отца моего попались мне в руки, и пали жертвою моего мщения. Утомленный таким кроволитием, возвратился я ко двору; где пробыл некоторое время в покое, и не знал, что главный вождь наш сделался мне неприятелем, из-за того, что один из убийц отца моего, мною казненный, был ему ближний родственник. Сколь ни справедливо заслужил он наказание; однако я не избег того, чтоб этот вождь не изыскивал случая погубить меня.

В одно утро встал я очень рано, когда заря небесная врата отверзла солнцу, и возвестила день прекрасный. Восток горел разновидным пламенем преломляющихся лучей дневного светила. Тьма удалялась и скрывала с собою звезды, убегающие от пришествия бога Световида. Я пожелал воспользоваться приятностью тогдашней погоды, и вышел в придворный сад. Проходя густую покрытую дорогу, увидел я одну из любимейших княжеских наложниц, сидящую на дерновой софе. Красота её стоила того, что она занимала первое место в сердце моего государя, и можно сказать, что я прелестнее творения в жизни моей не видывал. Короче изъяснить, в ней собрано было всё, что споособно с первого взора воспламенить кровь каждого человека. Я остановился, и с жадностью пожирал глазами её прелести, не помышляя об опасности быть наедине с тою, на которую и глядеть вменялось за великое преступление. Но я забыл себя, и говорил всё, что влагали смущенныя и страстные движения в мысли мои. Но, о небо! какое злополучие! неприятель мой, главный вождь, случившись в том же саду, увидел меня с княжеской наложницей. Он бросился к князю там же прогуливающемуся, и привел его. Князь наполнился ревности и гнева, велел меня взять под стражу, и я не прежде опомнился, как уже был в руках воинов, прервавших мой восторг, и заключивших меня в темницу. Во ней предался я отчаянию и горести, укорял свою неосторожность, и в крайней тоске ожидал последнего часа моей жизни. Вскоре затем громкий звук отворяющихся железных затворов возвестил мне наступающий конец мой. Я увидел вошедшего главного вождя, и с ним двоих врачей и нескольких воинов.

– Ну! – сказал он к врачам, – исполняйте свою должность, и накажите преступника, презревшего милость Государскую, постыдной страстью любви непозволенной. Лишите его мужества, и сделав из него получеловека, припомните ему, что это есть самое малое, чем наказываются убийцы родственников моих.

Слова сии наполнили меня яростью, вместо смущения и страха, отчаяния и гнева.

– Так я от тебя страдаю! – вскричал я к главному Вождю. – Ты не стыдишься открыть мне свою порочную душу. Став орудием моего несчастья, ты мне еще и угрожаешь. О! варвар! я исторгну из тебя мерзкий дух, и тогда погибну сам. – С этими словами хотел я броситься и удавить его; но воины схватили меня и растянули по земле; при чем врачи, эти губители рода человеческого, совершили жестокое действие, лишив меня навеки надежды умножить род мой. Кровь текла моей раны, и вытягивала за собою мои силы. Болезнь и присутствие виновника её, равно меня мучащие, наполнили меня свирепством. Я собрал остаток сил, вскочил, и бросился, как безумный, на главного вождя. Стража не успела оказать ему помощи. Он лишился глаза, выбитого моею рукою, и взревел, как зверь, пылая лютостью. Я без сомнения пал бы жертвой его бесчеловечия, если бы не опасался он князя, который и в гневе своем еще любил меня, и щадил заслуги отца моего. Главный вождь велел заковать меня в цепи, а сам побежал стараться о отмщении нанесенного ему бесчестия и скорби.

Между тем Князь раскаялся в том, что поступил со мною жестоко, и наполнен был жалостию, узнав о совершении казни. Главный Вождь прибежал в самое то время с просьбою, чтоб я был наказан; но та не подействовала. Князь счел, что я учинил это в беспамятстве, не в силах сносить мучения. Он сказал вождю: «Ты сам виноват, и жалуйся Небу на свою неосторожность». А обо мне он приказал иметь заботу, чтоб я был излечен, из тюрьмы выведен, и жил в моем доме с достоинством моего первого звания. Это возвратило мне чувство, и дало новые силы к снесению скорби; а главного вождя сделало мне жесточайшим врагом.

Время и заботы окружающих обо мне излечило мои раны. Я предстал перед Князя, пал к ногам его, и приносил со слезами повинную в моем преступлении. Я изъяснил ему, что я не больше виноват, как только невзначай найдя невообразимую красоту, и удивлялся ей тогда, как взят был под караул. Я говорил с таким выражением, что князь, оказав великое сожаление, простил меня, и возвратил свою милость.

Хотя тот случай мой был сперва мне и несносен; однако забыл я мною вытерпленное, и со временем привык жить в состоянии, каковое назначила мне судьба, и переменить которое было не возможно. Я возненавидел женский пол, почитая их прелести за великую пагубу человеческому роду в такой век, когда насилие людей могущественных превратило это блаженное чувство в порок. Любовь, благороднейшая из страстей, и величайшее дарование небес, лишилась своей непорочности, и сладость её стала пагубной отравой. В таком соображении я видел себя счастливым тем, что навсегда избавлен от поползновения предаться во власть любви непозволенной или опасной, или ослепляющей рассудок, или еще какой-нибудь, какой угодно было назвать её своенравным людям.

Прошел год, в который я вел спокойные часы, и в который умножалась против меня злоба главного вождя. Разные выдуманные им на меня клеветнические измышления остались для меня безвредны. Это лишь усугубило его ненависть. Он вознамерился сбыть меня с рук своих через убийство. Случилось мне быть в роще за городом; и на меня напали убийцы, им подкупленные. Я оборонялся с возможною храбростью, и несколько злодеев заплатили жизнью за безбожное свое корыстолюбие. Остальные разбежались, видя бегущих мне на помощь, услышавших крик мой воинов. Я был взят ими, и обливающийся кровью, текущею из ран моих, перенесен в город. Между тем один из наёмников был ими схвачен, и на допросе показал, что они этим убийством должны были исполнить приказ главного вождя. Злодей был казнен, но князю донесли совсем иное, чем было в самом деле. Однако напоследок узнал я о том через моих приятелей, что вложило непримиримую вражду и отчаянное намерение в мою душу.

Я жаловался наедине князю о несправедливом против меня поступке главного вождя. Но князь не мог поверить тому, на что было мало доказательств, и сказал, чтобы я соблюдал осторожность, имея против себя врагов, и что заслуги главного вождя не позволяют начать против его особы явное следствие.

Вскоре после этого случилось нам с вождём сойтись в придворном саду. Едва он меня увидел, как начал ругать всякими язвительными словами. Я не хотел отставать и отвечал ему тем же, пока мы оба, разгорячась, выхватили наши мечи, и вступили в бой. Мне удалось нанести ему две раны, и конечно в запалчивости не оставил я бы его живим, если бы на крик его не прибежали придворные. Я был взят под караул, и по повелению княжескому велено было произвести надо мною суд. Сообщники и приспешники моего неприятеля внушили князю вину мою достойной наказания больше, чем та была в самом деле. Я был лишен чина, и мне запрещено было жить во Пскове. Это завершило мое отчаяние. Я озлобился против врага моего, и выезжая из Пскова, поклялся себя не быть спокойным прежде, как растерзав моего неприятеля собственными руками.

На такой случай я собрал человек до пятидесяти, которые за деньги умерщвлять людей считали обычной работой. Довольное вознаграждение склонило их считать мою обиду читать своей собственной. Я ждал случая к нападению на главного вождя, который вскоре и открылся, когда он поехал в пригородную свою деревню с небольшой свитой. Я напал на него с отчаянием. Все бывшие при нем побиты, а сам он моею рукою был изрублен в куски. Удовльствовав мщение, мог я полагать, что такой поступок повлечет за собой неминуемое наказание. Опасность пребывать в землях моего отечества принудила меня искать убежища, скрывающего меня от поисков мстителей за смерть моего врага. Я склонил моих сообщников последовать за мной, и в тот же день были мы за границами Псковскими. Боясь жить в местах населенных, прошли мы в эту пустыню, находящуюся близ Черного моря, и принялись за сей презрительный промысел. Число подвластных мне людей скоро умножилось и я живу тем, что разбиваю проезжающих мимо сухим путем, и морем купеческие суда. Дикое это место довольно удобно, чтоба сделать неизвестным мое жилище. Сначала обращение мое казалось мне весьма мерзким; но время и необходимость превратили это во мне в привычку, так что я определил остаться на всегда в такой жизни; хотя и весьма часто мучит меня жестоко совесть.

Подумай, дорогой мой Мирослав, как рок играет людьми. Испорченная человеческая природа, ослепясь честолюбием, ввела во употребление почитать различно то, что вышний промысл сделал равным. Главный вождь и я, имеем происхождение от одного того человека, потомки которого населили земный шар; но ему злоба не вменилась в порок, а мое малое и вынужденное преступление было наказано, и этим омрачил я мое природное добросерднчие, подвергнув себя бесчеловечному убийству. Желал бы я, и желал искренне оставить ненавистное мне занятие; но куда я обращусь? Если мне оставить моих разбойников, и удалиться в пустыню: они не простят мне этого справедливого поступка, и за раскаяние моё отомстят мне смертью; а я – человек, и имею слабость заботиться о сохранении моей жизни. Если же мне пойти мне в иные земли; то чем смогу я пропитать себя, не привыкнув жить в бедности? Наконец опасность быть узнанным моими неприятелями, есть больше, чем осмелился бы я показаться в частях России, или того меньше в моем отечестве. И так сочти, любезный Мирослав, порок мой больше достойным сожаления, чем презрения. Я не удерживаю вас в таком месте, к коему и сам имею отвращение; а если вам надобно, то постараюсь доставить вас в ваше отечество. Чрез море есть кратчайшая дорога до границ Киевских. Я отвезу вас сам туда. Если мне удастся этим вам услужить: то в отплату прошу помнить, и сожалеть о моей жизни, которую веду против моих склонностей.

* * *

Этим закончил Разбивой свою повесть, и я благодаря его за снисхождению ко мне и попечение о возврате моем в мое отечество, вздумал склонить его оставить разбойничество. Мне он казался жалок. Я представлял ему достаток, дом мой и знатность в благодарность за услуги. Обнадеживал безопасностью и покровительством Киевских князей. Я объяснял ему гнусность его ремесла в таковых словах, что он не мог удержаться от пролития слез. Наконец убедил я его ехать с собою в Киев, и пожить там в моем доме. Он собрал лучшие из своих вещей, и приготовив судно, сел на него со мною и несколькими из своих подчиненных. Ветер дул нам благополучно, дорога наша и мысли направлены были к пределам Киевским, и ничего больше не оставалось нам, кроме надежды иметь впредь жизнь лучшую, чем в пустыне. Два дня плыли мы благополучно; но в третий день буря возмутила небо и море. Порывистые ветры задули жестоко в наши паруса. Корабль наш стенал от ударов волн. Иногда восходили мы на великие кипящие валы, иногда море уходило из-под корабля, и погружало нас в водную бездну. Поблизости мы видели камни и утесы подводных гор, о которые сердитые валы, рассекаясь со страшным шумом, изображали нашу гибель. Все отчаялись обрести спасение, и плачевный вопль поднялся на судне нашем. Ужас отнял у нас возможность управлять кораблём, и очередной великий вал разбил его в щепы. Я успел ухватиться за мачту, и видел всех потонувших в глазах моих. Небо наказало злодеев, из которых один раскаявшийся Разбивой вызывал мое сожаление. Я крепко держался за мачту, и препоручил себя волнам. Наглотавшись соленой воды, я лишился чувств, а придя в себя, увидел, что я лежу на морском берегу. Я встал, и вознёс теплые молитвы Небу, сохранившему мою жизнь. Потом смущение и печаль овладели мною. Куда я обращусь? Размышлял я, кто покажет мне дорогу в мое отечество? «О, немилосердный Разбивой, ты отвлек меня от моего пристанища! Ты лишился жизни сам, и меня поверг в первые мои напасти». – В таких размышлениях ходил по пустынным местам. Горы и вертепы были свидетели моих жалоб. Напоследок изнуренный голодом, встал я на пешеходную тропу, и направился по ней. Чрез несколько дней питаясь быльем, пришел я в жилище пастухов. Они приняли меня со всякой лаской, накормили и, дав на дорогу хлеба и сыра; указали путь к Киеву, отстоявшему от них не далее двухсот верст. Я ободрился, и поспешил в путь, так что в небольшое время был в стенах города, который было навеки отчаялся видеть.

Не смел я показаться в моем родном доме, опасаясь ненависти сестры моей, и злого её любовника; и потому, дождавшись ночи, пришел в дом к одному из моих родственников. Любомир (так он звался) принял меня ласково, не не показывая того, что давно не видал меня; а удивился причине столь позднего моего посещения, и в разодранном платье.

– Что сделалось с тобою, Мирослав?! – сказал он с изумлением. – Зачем ты переоделся, и от чего так в лице похудел в два дни, в кои я тебя не видел? – Это подсказало мне, что злобный чародей находился еще в моем доме в моем обличье и под моим именем. Я попросил его пройти в уединенное место, где бы можно объявить о моих несчастиях. – Вы несчастливы! Ах! Что с вами случилось? – проговорил он, ведя меня в свою спальню.

Запершись в ней, начал я:

– Дражайший Любомир! вы видите пред собою злополучнейшего из смертных. Рок судил меня страдать в таковом роде несчастья, которое едва ли вероятно. Мирослав, о котором вы мне рассказываете, видели тому два дня назад, есть презлобный чародей, принявший мой образ, и ввергший меня в пучину всех бед. Я лишен из-за него моего дома, благополучия и покоя. Он веселиться имущество мне принадлежащим; а что еще больше… Язык мой немеет!.. Он наносит невозвратимое бесчестие нашему роду из-за его скверной любви с недостойной моей сестрой Звездодрагой; а я два года странствовал под бременем горя и нищеты.

Любомир был столь изумлен, что глядел мне в глаза, не в силах промолвить ни слова; почему и рассказал я ему все со мною случившееся. Удивление его увеличилось; он говорил: «В лице твоем ошибиться не возможно. Ты – Мирослав; но слышимое мною столь сверхъестественно, что нельзя тому поверить, и я не знаю, как отличить истину от лжи.

Потом назадавал он мне множество вопросов, выведывая, не лгу ли я, или не помешался ли я в уме. Ответы мои выводили его из сомнения; но не могли совсем истребить подозрение. Однако позволил он мне остаться в своем доме, до изыскания правды.

Любомир углубился в размышление, и пребывал в нем часа с два, сличая поступки мнимого Мирослава с моими. Наконец сказал: «Так, дорогой родственник, я познаю тебя, и обще при том совокупное наше злосчастие. Теперь я уверен, что чародей принял твой образ. Дела его совсем не похожи на твои. Подчиненные ему рабы твои страдают под его тиранством. Нет ни малейшего проступка, который бы он прощал, и я удивлялся твоей необыкновенной строгости и перемене нрава. Не мог я и подумать, чтоб было справедливо то, когда слышал я, что ты впал в кровосмешение; а теперь понимаю и верю, что сестра твоя наносит вечный срам нашему роду. Отомсти же, любезный Мирослав, отомсти за наше бесчестие; смой стыд наш её кровью. Она недостойна именоваться твоею сестрою, равно как и жить на свете!

Я долго колебался в принятии этого намерения. Жалость и родственное чувство сражались в душе моей против жестокости. Страх от чародейских её знаний ужасал меня. Но советы и разсуждения Любомира склонили меня для собственнаго покоя сбыть сестру с рук, или самому погибнуть. Он вспламенил меня гневом, и возбудил против её ненависть. Я вспомнил о золотом сосуде, найденном мною в Перуновом храме, прибегнул к нему, и выпив из него воды, вооружился саблей, и пошел с Любомиром в мой дом. Мы прибыли к воротам. Привратники отворили Любомиру, потому что я не выпячивался, дабы не учинить замешательства. При входе в покои, Любомир остановился; и я один прошел в спальню к сестре моей. Едва она меня увидела, как вскочив с постели вскричала:

– Ах! дражайший Рукман! Я отчаялась уже тебя ныне видеть; но зачем ты и ночью принимаешь образ моего негодного брата, и лишаешь меня лицезрения твоей красоты?

– Изверг и поношение нашего рода! – вскричал я, – Ты еще не раскаялась в пороках, и ввергнув меня в напасть, не перестаешь меня ненавидеть?

– Ах! злодей, так это ты? – прервала она речь мою. – Ты еще жив, и смеешь являться на глаза мои? Сей же час, сей самый час я сведу тебя с света! – Она начала колдовать, но я рассвирепел, и выхватя саблю, изрубил её в куски; а труп выбросил в на свалку.

Я сообщил Любомиру о благополучном успехе моего предприятия, созвал слуг моих, и объявил им все мои злоключения, сожалея о причиненных им через пришлого чародея мучениях. Они плакали от радости, и после печали настал было час веселья; но роковой час моего злополучия уже настал. Я лег отдохнуть, и сладко заснул. Но как вообразить тот ужас, когда, я проснувшись, увидел себя на этом проклятом острове? Я застрепетал при взгляде на стоящего близ меня Рукмана. Схватился было за сосуд мой; но я его лишился, и оказался без всякой надежды к спасению.

– О варвар! – вскричал он страшным голосом. – Ты лишил меня нежнейшей Звездодраги! Злодеяние твое так велико, что я не нахожу средств, чем достойно наказать тебя. После этого выдумал он то мучение от которого вы по великодушию своему меня избавили, и в котором я страдал целый год. Теперь я надеюсь на ваше снисхождение и уповаю на возвращение в мое отечество. Полагаю, что раз вы преодолели силу врага моего Рукмана, то надеюсь, что он сам погиб, и вам легко доставить меня в Киев.

Все были тронуты печальной историей Мирослава, и Гассан обещал ему исполнить все по его желанию, только не прежде, как по совершении его свадьбы с Гироулою, и просил его быть свидетелем этой радости, на что Мирослав охотно согласился. Все исполненные удовольствия, желали оставить этот остров. Но чтоб сделать вечно неизвестным место заточения Рукманова, определили покрыть его водами. По этому поводу Гассан посредством некоего талисмана, всех поднял на воздух, а Подманаб начал читать заклинания, по совершении которых море взволновалось, и кипящие валы, поднявшись к верху из морской бездны, с ужасным шумом покатились со всех сторон на остров, и поглотили собою место, бывшее несчастьем столь многих смертных. Воды сравнялись, и солнце отвращавшее доселе лучи свои от скаредного жилища Рукмана, ударило блеском своим в море, и произвело во нём сверкающие перемены.

Все в радости вскричали: «Небеса никогда не оставляют пороки без наказания! Да погибнут так все нечестивые!»

Настал желанный час возвращения в пещеру Мулом-бабы. Гассан взял на свою часть варяжскаго князя с супругою, а Подманаб – Мирослава. Оба они посредством своего знания призвали духов, которые предстали им в виде торжественных колесниц, запряженных грифами. Все сели в колесницы, и те начали рассекать воздух быстрым своим шествием. В рассуждении дальнего расстояния, не прежде как на рассвете другого дня, приблизились они к пещере. Тогда солнце при восхождении своем испускало блистающий огонь свой. Лучи его позолотили горы, и все небо покрылось голубым яхонтом. Мулом-баба упрежденная своим знанием об их прибытии, приготовила торжественную встречу. Дорога к входу устлана была златоткаными персидскими коврами. По обе стороны входа, были золотые перила. Близ них по правую руку, стояло пятьсот юношей, а по левую – пятьсот девиц, в белом платье, которые пели песнь в честь Гассана. При дверях стояла Мулом-баба в богатом уборе, и её родственники приглашенные к этому радостному свиданию и торжеству. Гироула была одета в брачное платье, придающее ей столько прелестей, что она собою являла точное отражение богини любви. Шесть девочек бросали розовые цветы из золотых корзин; а шесть курили индийские ароматы. Когда Гассан, Подманаб, Князь Варяжский с супругою, и Мирослав, сошли из колесниц, началось свидание. Но как можно описать радостный восторг сердечно любящих друг друга сестры и брата? Как изъяснить первые взгляды, чувства и слова нежных любовников? Возможно ли припомнить смешанные речи, в коих заключались благодарность, приветствие, удовольствие, страсть и веселье? Беспорядок и приятное смущение продержали через долгое время Мулом-бабу и Подманаба, Гироулу и Гассана. Потом, когда прошли первые стремления радости, Гассан должен был рассказать свои приключения; чем не мало всем угодил, и и после слышал величайшую благодарность от Мулом-бабы за избавление её брата, который предложил ей увенчать Гассановы заслуги бракосочетанием его с её дочерью. Она и сама охотно желала того же. В ту же минуту Подманаб взял за руку Гассана, а сестра его дочь свою, и сложили их руки вместе. Свадебный договор подписан был всеми присутствовавшими. И так Гассан соединился навеки со своею любимой Гироулой, и по претерпении великих трудов, овладел сокровищем, которое почитал выше своей жизни. Брачное веселье продолжалось целый месяц, и потом гости, коих было великое множество, по большей части из волшебников и каббалистов, разъехались. Подманаб остался жить у своей сестры. Мирослав получил от Гассана лук и стрелы Вирстона, и был отнесен в Киев посредством духов. Он помощью этого лука прославился победами над врагами Руси, сделался главным военачальником войск киевских князей, женился на их родственнице, и прожил век свой в удовольствии и покое.

Князь Светомил и Всемила, вместе с Гассаном и его супругою, которые их сопровождали в девять часов на павлинах приехали в Варягию. Подданные узнав о возвращении своих Государей, выражали чрезмерную радость. Народ три дня стекался толпами во дворец, и оглушал слух веселыми восклицаниями. Гассан прожил в Варягии целые три месяца. Торжества и забавы во все это время продолжались беспрерывно; а за тем Гассан обнадежил их своею дружбою, и в том, что во всяких несчастных приключениях будет ему первым помощником. Они расстались. Гассан и Гироула возвратились в дом свой к Мулом-бабе. Они переселились наконец в Астрахань, где как раз пресеклось колено царского рода. Гассан за добродетель и разум был избран на престол Астраханский, которым управляя мудро и справедливо, составив тем общее для подданных блаженство, изжил свой век в покое и благополучии. Нежная любовь его и Гироулы, вознаграждена была великим потомством. Он написал несколько книг о должностях разума… но их не читали. Он предсказывал, что царство его достанется непобедимым монархам; что и сбылось. Он знал себя, и служил в пример, что добродетели получают воздаяние.

Сочинитель к перу своему.