Столицей великих князей Киевских был тот город, в котором издревле обитал род наш. Рождением моим обязан я Страшимиру, полководцу Князей Дира и Аскольда, известному свету по храбрым делам его против греков. Кончина его оставила меня с сестрой моей Звездодрагою в раннем детстве сиротами и наследниками великого богатства. Милость наших Государей, в каковой находился у них родитель наш, подвигла их в сожаление о нашем сиротстве. Мы были взяты во дворец для воспитания; а имение наше было поручено в управление одному надежному человеку из числа Киевских бояр.

Первые годы моего юношества прошли в изучении наук, пристойных моей природе. Я соответствовал попечению, чтоб быть достойным наследником степени отца моего, прилежанием и понятием в изучении. Это снискало мне любовь и благоволение от князей. На шестнадцатом году я был произведен в тысячники, и война с греками доставила мне случай, заслужить княжескую милость, счастливым успехом оружия предводимого мною полка. Войско возвратилось с великой добычей, и я предстал пред очи Государей, чтобы услышать похвалу за отличное мое поведение, и принять новые знаки милостей. Коротко сказать: я был пожалован полковым воеводой, и имение отца моего, находившееся до той поры под опекою, было отдано в собственную мою волю. Я переехал в мой дом. Сестра моя, любившая меня чрезвычайно, не хотела жить со мной порознь. Я выпросил её из дворца, и с нею разделял все радости и довольства повседневной спокойной жизни.

Чего не доставало, чтоб составить мне дни, преисполненные удовольствия? Милость от князей, знатный чин в молодые года, и к тому изобильное богатство, вливали в мои мысли разные лестные надежды. Каждая прошедшая минута проходила в невинных забавах, и каждая настающая вновь несла мне новые утехи. Я не желал связывать себя браком, почитая его за вещь таковую, в которой и малая неудача может омрачить счастье дней моих, и прервать цепь спокойствия. Тщетно старались родственники мои представлять, что жена, которую я могу избрать по своей склонности, усугубит блаженство моей жизни, и любовь её придаст новые оттенки моим будням, что в объятиях её возрастет мое спокойствие, и что я не должен торопиться с выбором; но со временем положить на достойную жребий своего желания. Я был глух к этим увещиваниям. Несклонность моя к нежному полу была преградой согласиться на брак. Она наполняла различными страхами мое воображение, и положила затверделое намерение навеки остаться неженатому. Мир, коим наслаждалось наше государство, не доставлял мне иных забот, как о пристойном замужестве для сестры моей. Но и не было нужды прилагать тому излишнее старание. Множество главенствующих домов нашего дворянства искало охотно этого союза. Некоторых из них я согласен был принять в мое семейство; но сестра моя не выказывала ни малейшей склонности к замужеству. Соотнося это с моим собственным нравом, я внутренне радовался тому, а родственники удивлялись её поступкам; ибо достаток и знаменитость сватающихся не могли доставить ей выбора достойнее.

Мог ли я подумать, чтобы это происходило не от сходства мыслей её с моими? Всё это чувствительно умножало мою к ней горячность. Казалось, что и она любила меня, как брата, и любить больше не возможно. Словом, нам было скучно, если мы с нею разлучались хоть на час. Однако всё это скрывало её пороки. Ласки её ко мне, были притворной завесой. Гнездящийся корень злобы и ненависти углублялся в душе её между тем, как строгая судьбина определяла её быть орудием всех моих несчастий.

Сам ад вложил в нее склонность учиться волшебству. Я не знал о том, как Звездодрага сыскала некую злобную ведьму по имени Лютовиду. Она усвоила первые основы богомерзкой науки, между тем как я, имея страсть к псовой охоте, по нескольку дней проводил в полях. Хотя сестра и чувствовала досаду, когда я, возвращаясь домой, мешал ей в её упражнениях; но она, не показывая виду, встречала меня с обыкновенной лаской, и столь хорошо притворялась, что я не мог ничуть приметить в ней перемены. Всё шло прекрасно, пока чародею Рукману не довелось быть в Киеве. Он узнал от своей приятельницы Лютовиды о сестре моей. Та рассказала ему всё о её склонностях, и притом описала красоту её столь живо, что он в тот же час захотел её увидеть. Ему не составило труда достичь свободного к ней входа. Одно имя великого чародея открыло ему дорогу в дом мой и снискало дружбу Звездодраги. Впервые её увидев, чародей почувствовал к ней склонность, и как надлежит думать, посредством колдовства, со всем своим безобразием показался ей первым на свете красавцем. Он по её просьбе обещал обучить её всему, что знал, и в уплату требовал взаимной склонности, изъяснив свою к ней страсть. Сестра моя… увы! я стыжусь напомнить!… недостойная Звездодрага, слаба была противиться пороку, распространявшемуся в душе её. Она не устыдилась, принести честь свою в жертву склонности к волшебству. Посрамив род свой, и нанеся невозвратное мне поругание, она предалась во власть постыдной склонности мерзкого своего любовника и учителя Рукмана. Посещения его были столь же часты, сколь велика была склонность недостойной сестры моей к пагубной бесовской науке. Вероятно, они оба не имели ни малейшего опасения на мой счёт; ибо Рукман без всякой осторожности проводил у неё целые ночи. Все это не было скрыто от многих наших слуг, кроме одного меня. Робость ли сказать мне, опасение ли того, что я не поверю, и они останутся жертвою моего гнева, от того их удерживало, или сверхъестественная сила чародейства Рукмана наложила узы на языки их, или счастье моё, преодолевающее борющиеся с ним злополучия, старалось еще продлить спокойствие дней моих. Но настаёт время неимоверных моих бед.

Однажды я выехал из дому, простясь с сестрою, и предполагая несколько дней пробыть в поле для охоты. Но проведя на ловле один день, не знаю, от чего мне наскучило. Любовь ли к сестре, которую несносно мне было долго не видать, была тому причиною, или злой рок мой, пожравший злобною своей пастью спокойные часы мои, выводил меня на арену моих злоключений, и вложил в меня желание возвратиться домой. Участь моя была уже решена, и оставалось лишь поразить меня тем жесточе, чем род моего несчастья был мне более невообразим.

Ночь имела уже полное свое владычество, и вся природа покоилась во объятиях сна, когда приехал я в дом мой. Чтоб не наделать шуму, и не нарушить покоя сестры моей, шел я весьма тихо к её спальне осведомиться, здорова ли она. Я вошел, подступил к её кровати; но, – о ужас! – что я увидел? Недостойная сестра моя лежала во объятиях мерзкого Рукмана. Я остолбенел, и не знал, что предпринять. Разум меня оставил, и чувства все ослабли, борясь с гневом, мщением, досадой и стыдом. Прошло немного времени, пока я смог заключить, что предпринять. Иногда я думал умертвить их обоих; но любовь к сестре возобладала, то думал оставить их, и учинить Звездодраге наедине строгий выговор; но мщение свирепствовало в душе моей, и утвердиться в том не допускало. Полагал я и предать злодея на казнь народную, но природа моя вопияла о стыде, который я тем самым нанесу моему дому. И так был я во всём смущен, и мало-помалу изгоняя рассудок, поглощал свирепость. Между тем сестра моя, не знающая о моем присутствии, проснулась, и начала оказывать Рукману пронзающие мое сердце, ласки. Я затрепетал от ярости, и извлекая из ножен мою саблю, вскричал:

– Недостойная сестра, изверг и поношение нашего рода, ты раскаешься о своём бесстыдстве!.. А ты, осквернитель моей чести, прими казнь, достойную твоего злодеяния.

С этими словами я нанёс удар; но постельный занавес, за который я зацепил концом сабли, помешал мне отсечь голову любовника сестры моей, и я не мог отрубить более, как два пальца его левой руки. Сердясь на свою ошибку взмахнул я было в другой раз; когда они оба исчезли пред моими глазами. Ярость моя уступила место удивлению, и гнев боролся со страхом, когда я искал их по всем углам комнаты. Продолжая больше часа тщетный поиск, вышел я в трепете вон, и лег в мою постель, разбирая в уме необычайный этот случай. Я не верил глазам своим, думал, не ошибся ли и не во сне ли всё это видел; но чувства мои и кровь оставшаяся на сабле, подтверждали, что несчастье мое на столько же справедливо, как и стыд мне причиненный невозвратен. Целую ночь не мог я сомкнуть глаз, и наставший день принудил меня встать, чтоб осведомиться о следствиях ночного приключения.

Я нашел сестру мою лежащую в постели, и на лице её не видно было ни малейшего беспокойства.

– Ах! любезный братец! – сказала она, когда я вошел, – как ты скоро возвратился с охоты. Я не надеялась тебя ныне увидеть, и думала, что и нынешний день проведу без тебя в такой же скуке, как и вчерашний.

– Так, недостойная! – отвечал я, – Старайся притворяться, и думай, что можешь обмануть меня. Глаза мои явственнее изобразили порок твой, нежели можешь ты прикрыть его своими выдумками.

Звездодрага изобразила на лице своем вид оторопи и удивления, словно бы ей слова мои были непонятны.

– Объясни мне, в чем я виновата, – сказала она, – что ты видел, и что сделалось тебе? Слова твои совершенно невразумительны!

– Стыдись, негодная! – говорил я; – мне срамно повторять тебе то, что желаешь ты скрыть. Однако я превозмогу себя, чтобы уличить тебя. Не тебя ли я видел вчера, по возвращении с поля, обнимающую мерзкого твоего любовника? Не ему ли отсек я по ошибке вместо головы два пальца? Но какое чародейство скрыло вас от моего мщения, мне неизвестно.

– О небо! – произнесла она. – Ах! братец! Ты не стыдишься взводить на меня такую клевету? Меня ты выставляешь столь порочной, когда я и в мыслях всего этого не имела, и не была дома со вчерашнего полдня до самого нынешнего утра. Княжна Милодоха пригласила меня в свой загородный дом, где мы прогуляли целую ночь, и на рассвете расстались. Я только сейчас приехала. В своем ли ты уме? Конечно лишь сон посредством некоего ненавистного нам духа, желающего смутить спокойствие дней наших, всё это в тебе причинила.

Потом она замолчала, и начала горько плакать. Слова её привели меня в изумление. Я начал сомневаться, и посчитал сном увиденное собственными глазами. Вошедшие тем временем комнатные служанки Звездодраги отвечали на вопросы мои самым тем же же, что и она; а там и совсем меня уверили, что я ошибся, и что, ослепленный привидением, облыжно поносил невинную сестру мою. Сожаление и раскаяние овладели мою. Я извинялся перед нею, и всячески старался осушить её слезы, представляя, что невозможно мне было не ошибиться в искушении, от коего я не мог предостеречь себя. Такие и тому подобные слова восстановили прежнее между нами согласие, только притворное с её стороны. Хотя она и обращалась ко мне с обычной своей ласкою; но внутренне питала злобу, и искала случая погубить меня.

Прошло несколько месяцев, в которые всё произошедшее истребилось из моей памяти. Я наслаждался покоем, не мысля ни о какой опасности, и продолжал свои забавы с псовою охотою. В один вечер приехав с поля, вошел я прямо в спальню моей сестры и две собаки бывшие за мною вскочили туда же. Рукман находился тогда у ней, и при входе моем сделался невидим. Звездодрага приняла меня ласково; но в то время, как я с нею целовался, собаки учуяв духом чародея, бросились и начали рвать его столь жестоко, что платье его полетело клочьями, и он вскричав, представился глазам моим в обычном своем мерзком виде. Я узнал в нем того самого типа, которого прежде счел представившимся во сне, и будучи ошеломлён, начал травить его моими собаками. Тогда сестра моя переменилась в лице и преисполнясь злобою, вскричала:

– Ах! недостойный, как мог ты предпринять это против человека, коего ты ноги целовать недостоин! Мало того, что всё это время ты был препятствием наших свиданий, и нанес ему вред мерзкой твоею рукою, ты хочешь, чтобы его и псы твои растерзали? Время сбыть тебя с рук. Прими же достойное наказание! – С этими словами, она схватила стоящий стакан с водою, и прочтя незнакомые мне слова, плеснула мне в лицо. Каков же был мой ужас, когда я в то же мгновение узрел себя превращенным в дряхлаго и горбатаго старика.

Когда я потерял мой образ, в самую ту минуту Рукман принял мой. И поскольку я от страха был еще вне себя, он закричал, призывая людей моих. Те прибежали, и он сказал им, указав на меня:

– Возьмите этого злого волшебника и, дав ему триста ударов, прогоните со двора.

Служители, почитая его за своего господина, исполнили приказ его с всею точностью. Я был вытащен на двор, и вытерпел определенное число ударов. Бесполезно старался я уверять их, что я – несчастный Мирослав, их господин, страдающий от злобы волшебницы сестры моей, и свирепого чародея её любовника, принявшего мой образ, когда я родною сестрой был превращен в старика. Слова мои лишь умножили гнев их и мои раны. Едва живой был выгнан я за ограду моего двора.

Находясь в столь бедственном состоянии, оплакивал я мое злополучие, и не знал, что предпринять. Неоднократно покушался я идти во дворец, и представить моим государям случившееся со мною; но намерение это страшился осуществить, представляя, что князья не поверят мне, и почтут за обманщика или сумасшедшего, и что вместо отрады сделаю лишь еще более горькою участь мою. Не зная, куда обратиться, и что начать, бродил я несколько дней по Киеву, питаясь подаянием добросердечных людей. Я приходил в отчаяние, видя себя повергнутым на дно злоключений. Не привыкнув к бедности, желал я смерти, и едва не приложил к тому собственные руки. Собрав рассеянный рассудок, определил я оставить мир, омерзевший мне злостью едуноутробной сестры моей, и удалиться в пустыню, чтоб свободнее стенать там о моем несчастии. Поэтому я вышел из Киева, и направил путь мой в леса, покрывающие своею тенью непроходимые горы, лежащие близ города Хоревицы[56].

Придя вглубь пустыни, избрал я себе место в пещере, и думал, что тут позабуду все мои несчастья, забуду все прошлое, и вместе с ним злую сестру мою. Но мог ли я где укрыться? Мщение её следовало повсюду за мною невинным. Чтобы не дать мне нигде покоя, посылала она вместе с Рукманом различные привидения, которые каждый день наполняли меня ужасом. Чтобы дать вам представление о прочих случившихся со мною страшных видениях, расскажу вам последнее из них.

В одну полночь, когда измученные мои чувства предались власти сна, и я в сладком упокоении забывал реальные мои томления: страшный гром и треск разорвал тишину, оглушив мой слух. Сердце мое затрепетало, кровь охладела, и во ужасе я едва осмелился открыть глаза. Какое страшное зрелище предстало им! Пещера моя расселась надвое. Верх горы над моей головой развалился на части, которые, пылая пламенем, устремились книзу, и в падении своем произвели такой грохот, словно природа вся обратилась в ничто. Потом все окрестности вспыхнули огнем с пресмрадным дымом, и сам я, будучи в смертельной робости, загорелся, не ощущая однако ж ни малейшего вреда. После этого огонь начал завиваться, и сделался пред глазами моими великим клубом, и поднимался кверху. Я стал было понемногу приходить в себя, как клуб пламени с равным первому грохотом разорвало на частицы, и каждая из них превратилась в страшного дракона; а искры, брызнувшие при взрыве, – в различных ужасного вида змей. Все это свирепое сборище со скоростью, подобной стрелам, бросилось ко мне и окружило меня. Драконы прыгали с яроостью, как бы желали разорвать меня на части. Я приготовился расстаться с жизнью, между тем как мелкие змеи обвивались около меня с мерзким шипением. За тем услышал я еще один громовый удар, и в самое то мгновение земля разверзшись под ногами моими, пожрала в себя всех, окружавших меня чудовищ. Когда это ужасное видение кончалось; начиналось другое, не менее страшное. Смутный звук стенания и воя исходил из пропасти, и вскоре за тем из нее выскочило множество духов, и бледных теней усопших. Сколько дозволено терпеть полумертвым моим чувствам, я и терпел: я рассмотрел каждого духа и мертвеца один страшнее другого. Иные совмещали в себе черты лютых зверей, другие – разных гадов. У одних из пастей пылал огонь; а у иных исходил зловонный пар. Словом, в них каждом из них было полно мерзости, ужаснаго и способного любого человека поразить смертью. Они начали меня щипать, порывать и толкать жестоким образом. Продолжая с четверть часа это свою надо мною забаву, провалились они обратно в ту же пропасть, и вослед за ними излилась кровавая река, которая покрыла меня в себя по самую шею. Она волновалась со страшным шумом, казалось, что погрузить меня готовился каждый вал. Река эта мало-помалу вобралась опять в пропасть. В скорости за тем появился предо мною дух, преужасный видом и величиною. Голова его касалась небес, а тело светилось различными огнями. Он схватил меня рукою, подобной в толщину хребту Рифейских гор[57]; и начал бросать то кверху в пространство воздуха, то вниз подхватывая из руки в руку. Если бы это не было видением, то и железному человеку не возможно было бы остаться живым от столь быстрого метания. Наконец дух опустил меня на землю, и подобным грому голосом, сказал: «Так наказываются преступники, подвигнувшие на себя грев могущественной Звездодраги. Кайся, недостойный Мирослав, в прегрешении своем. Иди пасть к ногам её, и облобызай прах ног дражайшего её Рукмана; или дни твои умножатся величайшими томлениями, чем те какие перенёс ты ныне».

Потом дух исчез, и свет продолжавшийся с начала этого сна, уступил ночному мраку. Вся природа приняла первоначальное свое состояние, и оставила меня полумертвого лежать посреди моей пещеры. Такова была последняя ночь пребывания моего в пустыне.

Солнце простершее свои лучи внутрь моего жилища, или лучше сказать место ужаса и мучений, начало пробуждать утомленные и трепещущие мои чувства. Я встал на ноги и первым моим делом было, призывая богов на помощь, удалить мое хладное тело, с бьющимся сердцем из этого проклятого вертепа. Слабые стопы мои едва ли могли совершать путь, направленный в страну, куда вело меня мое злосчастие. Шествуя несколько дней кряду, прежде чем я мог опомниться от боязни, и подумать о пище или отдыхе, лишился я сил, и упал без памяти на пространном поле, окруженном великим лесом.

Придя в себя, увидел я сидящую на груди моей белую птицу, которая из клюва своего по капле впускала в запекшиеся уста мои сладкий и благовонный сок. Хотя случай этот и был сверхъестественный, но я его не испугался, и ощущал в себе радость, бодрость и новые силы. Птица поднялась к верху, и я вскочил, взирая на нее с удовольствием. Она, повертясь над головою моею, полетела полегоньку вперед, как бы показывая, чтоб я следовал за нею. Я направил мой путь вслед за ней, и шел некоторое время, пока эта пташка не привела меня в прекрасную рощу и стала невидимой. Я в удивлении остановился. Осматриваясь, увидел я в одной части рощи стоящий храм, куда и пошел поспешно.

Храм стоял у подошвы горы вершиной превосходящей облака, и касающейся почти звезд. Лед покрывал вершину её, и тая под солнечным жаром, пускал вниз журчащие ручьи. Низовья её украшались густым кедровым лесом, простирающим ветви до облаков, что защищало храм от полуденного зноя. Тихий западный ветерок овеивал окрестности места, где зеленел луг, простирающийся близ храма и покрытый мягкою травой. Плодоносные деревья росли по берегам текущих источников, которые, чистотой уподобляясь зеркалу, отражали в себе ветви наклонившиеся над ними под бременем зрелых плодов. Весна и осень господствовали тут совместно, рождая цветы и овощи тысяч видов. Ни жестокие бури, ни жара не имели там воли, и благорастворенный воздух беспрепятственно подавал им изобильное питание.

Я приближился к храму, построенному из белого мрамора. Расселины в стенах, и растущая в них трава, указывали на его древность. Полусгнившие затворы лежали упавшие с крючьев при входе во храм, и на своде ворот увидал я надпись: «Это место покоя и прибежище в бедах». Прочитав её я исполнился надежды. Божественный страх, пролился в мои чувства. Я пал на землю, и принёс богам молитву. Потом возвел взор во внутрь храма, где увидел стоящее изваяние великого Перуна[58]. Я вошел, и распростерся перед ним, взывая: «Всесильный бог! отец богов! прими несчастного в покров свой, загладь напавшие на меня беды, и отрази стрелами твоими, коими ты поражаешь злодеев, гонящих меня повсюду врагов. Позволь, чтоб горькая моя жизнь обратилась в часы радости в твоем служении. Дай остаток века моего провести в посвященном тебе храме, и забыть произошедшие со мной злоключения». По совершении сей молитвы, встал я, ощущая в сердце моем великое спокойствие, и радость, мне дотоле неизвестную. Я побежал нарвать несколько плодов, и найдя в храме нужное к извлечению огня орудие, воспалил на алтаре пламя, и принес плоды в жертву. Дым взошел кверху, предвещая, что служение мое принято великим Перуном. Радость моя по этому поводу была неописуемой, и я с удовольствием, размышлял так: «Наконец достиг я места, способного скрыть меня от неприятелей, и в покое проведу остаток несчастных дней моих. Познаю божие защиту на мне. Священная белая птица ясно открыла мне это убежище, и она есть ни кто иная, как дух хранитель этого божественнаго здания». В таких размышлениях определил я остаться тут навсегда. Я жил несколько месяцев в покое, принося ежедневную жертву пред изваянием.

Доходя в размышлениях о причинах построения этого капища в столь диком месте, представлял я, что некогда живал тут, конечно, какой-нибудь великий народ. В подтверждение этого рассматривал я находившияся тут разныя надписи на русском языке; но те от времени почти совсем изгладились, и по догадкам из оставшихся букв, не мог я разуметь более того, что составляли они песни в похвалу богов. В один раз, очищая жертвенник от пепла, невзначай увидел я утвержденное в нем снизу к восточной стороне кольцо. Я потянул за него, и вытащил потаённый ящик, в котором нашел золотой сосуд и серебряную дощечку с надписями. Дощечка эта служила к объяснению моего любопытства о построении храма, в следующих вырезанных на ней словах: «Великие русские князи Асан и Авесхасан, по возвращении из похода против греков, из полученной добычи воздвигнули сей храм, посвященный великому Перуну, защитнику их оружия и города Градимира, в стенах коего он создан».

Поэтому я смог понять, что прежде тут был великий город, созданный в знак наставшего после войны мира. Но время или война так его истребили, что не осталось ни малейшаго следа его бытия. После обратил я внимание на рассмотрение этого золотого сосуда. На одной стороне его было подписано: «Пьющий из сего сосуда одолеет своего противника». «Интересно! – размышлял я, – небеса подают мне помощь отмстить сестре моей. Однако, куда пойду я, и какую найду дорогу из места, мне неизвестного? Могу ли я положиться на неприязненное мне счастье, и жертвуя желанием мщению, устремиться в неизвестность, оставив надежный покров? Пусть удастся мне отмстить; но что за польза мне будет, когда я в столь дряхлом виде появлюсь в многолюдном Киеве? Поверят ли мне князи, что я их бывший воевода? Поверят ли родственники и домашние мои, что я их Мирослав? Нет! лучше остаться навсегда в этом священном месте, и позабыв прошедшее, истреблять из памяти превратный свет, и служить всем сердцем Богу». В таких размышлениях заключил я твердо не выходить оттуда. Переворачивая сосуд в руках моих, увидел на дне его еще надпись: «Искусство каббалиста Свепорада изобрело сооружение несравненного сего сосуда. Он пребывая в сем храме, по разорении землетрясением Градимира, посвятил его великому Перуну, при истукане коего почивает его прах».

Кто бы подписал это, думал я; конечно здесь и после него жили люди, сделавшие эту надпись. Они не смели взять его, как же осмелюсь учинить это и я? Однако надлежит обмыть с него плесень и пыль, а потом положить на прежнее место; с чем и вышел я к текущему неподалеку от храма источнику. Придя туда, я вымыл сосуд, и поскольку ощущал тогда великую жажду, почерпнув полный сосуд воды, выпил. Великий озноб ударил тогда во все мои члены, и я затрясся, чувствуя великое рвение в жилах. Я заключил, что это произошло от простуды, причиненной мне холодною водою, которой я выпил много. Но сколь великая радость объяла меня, когда я по успокоении во мне припадка, нашел себя лишенным прежних чар и получившим свой первозданный вид! Тотчас же бросился я к храму, чтоб принести пред кумиром должную благодарность за оказанное мне милосердие; но увидел едущих к себе навстречу множество всадников. Я остановился, будучи не меньше удивлен, как и ошеломлен в то время, как меня эти люди, не дав мне подумать об уходе, окружили меня. Они взирали на меня с изумлением, как видно удивляясь, найдя человека в таком месте, где не чаяли видеть и человечьего следа.

– Вот изрядная добыча, – сказал тот из них, который по виду и одежде казался быть начальником. – Я столь пригожего лица и складного стану в жизни моей не видывал. Кто ты таков? – сказал он мне.

– Несчастный, – отвечал я, – которого суровая участь принудила оставить светскую жизнь, и посвятить остаток её уединению в сей пустыне.

– Это не мешает, – говорил он; – ты должен оставить свое отшельничество и стать моим пленником. Но надейся, что я всячески постараюсь облегчить твою неволю, и доставить тебе жизнь, которая истребит из мыслей твоих уединение, и прошедшие несчастья, которые, как ты уверяешь, принудили тебя оставить свет.

Потом я был усажен по его повелению на запасную лошадь. Мы ехали несколько часов сквозь дремучий лес, и напоследок прибыли к великому двору, построенному в древесной чаще.

Таковое местоположение не предвещало мне ничего хорошего, я только понял, что оказалсяя в руках разбойников, в чем и не ошибся: ибо они в самом деле были те, о ком я догадывался. Когда мы сошли с коней: начальник подойдя взял меня за руку, и повел в свои покои. Я не удивлялся увиденному в них украшению и богатству, а чувствовал некоторое омерзение, почитая всё это собранным через насилие и убийство. Нам поставили великолепный ужин, за которым должен был я сидеть близ самого атамана. Прочие разбойники ели на том же столе, но несколько поодаль от нас. По окончании ужина, все разбойники разошлись по своим местам и оставили нас одних. Тогда атаман заставил меня рассказать все мои приключения. Я повиновался ему тем охотнее, что ласковое его со мной обращение того заслуживало. Я рассказал ему все, ничего не утаивая. Выслушав меня, он выказал великое сожаление, и в то время, как я дивился редкому этому свойству в человеке, посвятившем себя богопротивной жизни, он сказал:

– Злополучный Мирослав! хотя несчастья твои столько же редки, как и велики; но не думай, чтобы в свете не было людей, кои бы меньше имели бедственных случаев, как и вы. Род моей жизни, как я вижу, внушает вам омерзение; следовательно подает повод думать, что я, имея злобную душу и зверский нрав, принялся за свой теперяшний промысел. Нет, претерпенные мною в свете огорчения принудили меня принять ненавистное рукомесло. Если вам не наскучит выслушать мои приключения: то надеюсь, после этого окажусь в глазах ваших не столь достойным презрения.

Я попросил его рассказать мне их, почему он и начал: —