Понедельник выдался холодным, с морозом, прежде времени на рассвете одевшим улицы в изморозь. Грей пошёл из студии своим обычным путём, погулял с час до тех пор, пока не уверился, что за ним нет слежки. Прямо за рыночной площадью в комнате над заброшенным пивоваренным заводом его ждал Кравен. Коричневые стены с пятнами от лопнувших водопроводных труб.

   — Вы начнёте с письма Михарду, — сказал Кравен. — Вы извинитесь за ваше поведение тем вечером. Вы скажете, что слишком много выпили. Вы также скажете, что передумали насчёт его портрета. И будете польщены, если он соблаговолит позировать вам... Но вы хотите писать портрет в его библиотеке. Это крайне необходимо. Он должен впустить вас в свой мир.

Грей двинулся к окну. Освещение было плохим — один шипящий газовый рожок. Он отодвинул штору, и длинная полоса сгнившего муслина, внезапно оторвавшись, осталась в его руке.

   — Почему вы думаете, что это сработает?

   — Михард тщеславен и довольно глуп.

Казалось, кто-то наблюдает за ними из-за двери этажом ниже — фигура в моряцком бушлате. Грей не смог увидеть лица, только светящийся кончик сигареты. «Лондон для тактической поддержки послал нам несколько парней, — сказал ранее Кравен. — Но вы никогда их не увидите».

   — Что произойдёт после того, как он... схватит наживку? — спросил Грей.

   — Тогда, вероятно, вы выпьете стакан его отвратительного коньяка в его гадкой маленькой библиотеке.

   — Как мне вести себя с Зелле?

   — Держитесь от неё подальше. Так, чтобы Михард был уверен, что женщина — ваш друг, не более того. Вы могли бы даже намекнуть, что нашли себе кого-то — одну достойную английскую девушку.

Несмотря на общие представления о предприимчивых господах в мире смокингов, игра в начале двадцатого столетия разительно отличалась от современной. Агенты подбирались к своей цели при помощи изящной последовательности тихих шагов. Артистизм был утончённым: осторожное манипулирование ничего не подозревающими людьми...

После шести дней ожидания Грей получил ответ от Михарда. Потом, как и было предписано, он возвратился в ту библиотеку к стакану превосходного коньяка. В противоположность его роли кающегося молодого художника полковник играл роль прощающего мецената. Они обсудили будущий портрет Михарда, остановившись на эстетических преимуществах сидячей позы.

   — Вы должны писать меня таким, как вы меня видите, — сказал Михард. При этом Михард едва ли догадывался, кого художник видит. Учтивого предателя? Тщеславного дурака? Несчастного ублюдка?

Как раз когда Грей собрался уходить, появилась Маргарета.

   — Я так рада, что вы с Роланом опять стали друзьями, — прошептала она Грею на ухо. Но вместо поцелуя она просто протянула руку.

Два дня спустя он приступил к первым наброскам. Прибыв сразу после девяти утра, он обнаружил, что Михард уже сидит в военной форме с хлыстом для верховой езды в руке и открытой книгой стихов на колене.

Параллельно с первыми сеансами позирования Михарда состоялись скоротечные встречи с Кравеном. Обычно Кравен встречал его после того, как стемнеет, либо в той комнате над пивоваренным заводом, либо в другом, столь же удалённом конце города...

   — Он уже рассказывал вам о своих чёртовых лошадях?

   — Нет.

   — Он предлагал вам поехать в его несчастный chateau[9]?

   — Нет.

   — Но он продолжает предлагать вам выпить, так? Дружески?

   — Да.

   — Тогда поддерживайте это. Вы прекрасно работаете.

Грей обычно видел Зелле только мельком: она или уже сидела в саду за утренним кофе с апельсинами, или только выходила из спальни. Казалось, это время было паузой, мёртвым сезоном между её жизнью танцовщицы и жизнью любовницы Михарда: хотя она снимала меблированные комнаты на рю де Бальзак, она всё ещё проводила большую часть ночей с ним. Грея поражала своими размерами кровать, на которой они спали.

Грей оказался наедине с Маргаретой лишь однажды. В этот вторник утро было особенно светлым. Он прибыл в дом Михарда в обычный час, но слуга сообщил, что полковника отозвали по делам службы. Когда Грей возвращался, идя по дорожке, он увидел её: голубое среди белых ветвей.

   — Его здесь нет! — крикнула она.

   — Я знаю.

   — Он уехал на встречу с каким-то генералом.

Она подошла немного ближе, вертя в руках увядшую орхидею. Её глаза казались темнее обычного. Лицо было очень бледным.

   — Мне нравится то, что ты делаешь, — сказала она.

   — Что?

   — Твои наброски к портрету Ролана. Они мне нравятся.

Внезапно отбросив орхидею, спросила:

   — Но скажи правду, дорогой. К чему тебе на самом деле писать его портрет?

Он усмехнулся и наклонился вперёд, чтобы поцеловать её:

   — Деньги, дорогая.

В следующий раз, когда они встретились, она не обратила на него внимания: цепляясь за руку полковника, она смеялась какой-то его шутке. Сходя по ступенькам в сад, он увидел, как они обнимались. Она всегда по-особенному бросалась в объятия мужчин.

   — Он попросил меня отобедать с ними, — сказал Грей. — Видимо, это будет небольшое мероприятие.

Кравен поставил на стол бутылку джина:

   — Когда?

   — В субботу.

С того первого утра в комнате кто-то основательно потрудился. Разорванные занавески заменили. Походная печь работала на брикетах угля.

   — Кто там будет? — внезапно спросил Кравен. — В субботу.

   — Какой-то генерал.

   — Фох?

   — Не знаю.

Сквозь щель в занавесках Грей видел только узкую полоску улицы с голубыми лужицами лунного света на булыжниках, серебряные отражения в стоячей воде. Она всегда любила подобные ночи, подумал он. Но не здесь, не в такой комнате.

   — Вы должны прислушаться к нему, — сказал Кравен. — Никто никогда по-настоящему не слушал его, поэтому вам надо стать исключением. И задавайте вопросы. Дайте ему понять, что вы искренне цените его мнение, о чём бы ни шла речь.

Грей отвернулся от окна. Он страшно хотел уйти из этой комнаты.

   — Извините, я должен идти.

Иногда, после сеанса в библиотеке, Михард просил Грея остаться, чтобы выпить кофе в саду. Здесь свет казался почти призрачным, зеленоватым оттого, что проходил через кружевные туннели плюща. За пиками кованой железной ограды на газоне часто видны были дети и женщины в белом, похожие на лебедей.

В эти поздние октябрьские утра разговор еле-еле теплился. Михард по большей части говорил о своём детстве, припоминая ранние впечатления от зимы в Цюрихе и от лета на каком-то забытом Балтийском побережье. Однажды он даже вытащил фотографию: рослый мальчик на фоне пустынной европейской равнины.

В другой раз он заговорил о Зелле. Он называл её своей Цирцеей[10], своим предельным искушением. Он видел в ней и испорченное дитя, но и пленительнейшую женщину. Сказал, что он француз и потому его всегда привлекала красота. Но также он солдат, и потому его всегда манило разрушение. Неудивительно, что он одержим Зелле.

В дождливую пятницу разговор в конце концов зашёл о политике. Сначала речь Михарда была довольно академичной. Он обсуждал прусскую победу при Седане[11] и сказал, что Франция психологически не оправилась от поражения. Затем он заговорил об увлечении кайзера морской программой и предположил, что британцы также должны примириться с германской агрессией. Он смутно представлял своё собственное будущее. У Грея же сохранился в памяти лишь зрительный образ. Михард через окно смотрит на кружащие листья.

   — Позвольте мне рассказать вам небольшую историю, — сказал Кравен. — Года три тому назад Михард влюбился в актрису. Красивая девушка, очень дорогая.

Она вытянула из него около пятнадцати тысяч франков — и родился шпион.

К настоящему моменту комната выглядела гостеприимной, с кушеткой, рукомойником и несколькими книжками на полке. Однако она всё же оставалась холодной.

   — Он хочет, чтобы я помог ему выбрать подарок ко дню рождения Зелле! — сказал Грей.

   — Превосходно, — улыбнулся Кравен.

   — И он пригласил меня на завтрак в воскресенье, только для нас двоих.

   — В самом деле? По какому случаю?

Грей взглянул на потолок. Линии неровной штукатурки слегка напоминали обнажённую девушку.

   — Маргареты не будет, и мне кажется, что он просто не хочет провести день в одиночестве.

   — Поэтому он пригласил вас на говядину с маринованными огурцами. Чертовски мило!

За окном усилились ночные звуки: выкрики шлюх, искажённые голоса пьяных. Удаляясь, каждый звук приобретает какие-то навязчивые оттенки, как порою обрывки разговоров, подслушанные в дешёвых отелях.

   — Кажется, один француз сейчас играет вместе с нами, — внезапно сказал Кравен. — Некий Ладу с Четвёртого этажа. Знаете его?

   — Нет.

   — Что ж, он довольно хорошо поработал, чтобы расширить наше поле зрения. К примеру, мы теперь вполне убеждены, что Шпанглер охотится за нашей морской стратегией, и в качестве адъютанта Генерального штаба Михард, возможно, может снабдить его доброй порцией плана.

Грей потрогал рукой голову. Лихорадка? Озноб?

   — Он никогда не упоминал о морском флоте, только вскользь.

   — Возможно, и не упоминал, но думал. Могу вас заверить.

Грей двинулся к креслу, ссутулился в нём и прикрыл глаза. Ещё один симптом тайной жизни: всегда истощённый, мучимый бессонницей.

   — Это не продлится долго, Ники, — сказал Кравен. — Видите ли, он близко. Он очень близко. Я чувствую это.

Грей взглянул на него.

   — О каком дьяволе вы говорите?

   — О немце. О Рудольфе Шпанглере. Он поблизости. Я это просто чую.

Весь ноябрь заняли светские развлечения: ужины у Михарда, вечера на бульварах. Грей почти всегда получал приглашения на них. Мероприятия были натужными, с почти истерическим смехом и бессвязными громкими разговорами. Одним вечером Маргарета танцевала полуобнажённой на холодной траве, а пятьдесят зрителей смотрели, рассевшись в садовых креслах.

В другой раз гостей отвезли на тюремный двор Сен-Лазара, чтобы засвидетельствовать казнь душителя. Потом, когда все затеи, все приправы к убогой жизни отпали прочь, Грей обнаружил, что слишком много пьёт.

От тех ночей остались ещё и рисунки: быстрые наброски на обороте меню, гротескные портреты в маленькой записной книжке. Грей фиксировал свои впечатления в моменты затишья, между разговорами и коктейлем, между представлением и прощальным поцелуем. Большая часть их была повреждена, многие в конце концов сожжены, но есть карандашный набросок, который не уничтожен и не забыт, — профиль элегантного незнакомца, появившегося внезапно в театре однажды субботним вечером.

Он назвал своё имя, Дидро. Встреча произошла случайно. Грей сопровождал полковника и Маргарету на спектакль «Лира». Где-то на лестнице между гардеробом и фойе полковника приветствовал господин. На мгновение полковник удивился, но скоро стало очевидным, что он и незнакомец — давние друзья. Вспомнили совместно проведённые летние сезоны на юге. Общие дела в иностранном банке. Когда ему представили Маргарету, незнакомец поцеловал ей руку. Затем, повернувшись к Грею, он упомянул о портрете, «который, как уверяет меня Ролан, не иначе как выдающийся».

Грей улыбнулся:

   — Но не слишком, надеюсь.

   — Простите?

   — Иначе мы могли бы потерять из виду оригинал.

Смех незнакомца был мелодичным, голова откинулась назад, губы раскрылись, обнажив безупречные зубы, тонкая рука держала пару перчаток. Милая картинка.

Как раз имя Дидро и привлекло внимание Кравена. Он и Грей встретились на пирсе в тени арки. При упоминании его имени Кравен очень заинтересовался и попросил Грея описать его и пересказать разговор в деталях.

Усталый и слишком много выпивший Грей предложил свой рисунок:

   — Он сидит на балконе, ниже ложи полковника. Я видел его профиль приблизительно в течение часа.

   — И вы никогда не видели его позже.

   — Нет.

   — Альбер Дидро, — сказал Кравен. — Я, кажется, припоминаю, что впервые он появился в Испании. В корабельном списке он записан как местный торговец, но наши люди абсолютно уверены, что он прибыл прямо из Берлина. Вы сказали, он был один, не так ли?

   — Да, он был один.

   — Что ж, тогда он вполне может быть нужным нам человеком.

   — Нужным человеком?

   — Шпанглером. На следующей неделе будет конференция на достаточно высоком уровне, соберутся некоторые наши люди с их людьми. Шпанглер явно знает об этом и явился, чтобы направлять Михарда.

Грей повернулся спиной к ветру, прикусывая сигарету. Когда он снова поднял глаза, ничто не показалось ему реальным — ни пылающие уличные фонари, ни вода, ни даже бетонные плиты.

   — Сейчас это особенно важно, — продолжал Кравен. — Михард на самом деле на конференции присутствовать не будет, но я намерен увериться, что он получит достаточно сведений, так чтобы мы смогли арестовать Шпанглера. Вот почему вам следует оставаться вблизи от него. Мне теперь понадобится знать всё, каждое отклонение его поведения от обычного, каждое изменение. Вы понимаете?

Грей прикрыл глаза и кивнул — он согласен, ещё один раз, ради Зелле.

Было ощущение, что под конец все эти ничего не значащие события вдруг сложились наподобие головоломки. Наступили холода, и полковник стремился проводить свободное время дома — с романами, которые никогда не дочитывал до конца, с разговорами, которые ни к чему не приводили. С прибытием офицеров британского Генерального штаба и началом стратегических переговоров Грей заметил ещё одну перемену в поведении полковника: тот больше нуждался в обществе, особенно в обществе Зелле.

   — Ролан ужасно расстроен из-за кайзера, — поведала она. — Он боится за всех нас...

Но из тихой комнаты над пивоваренным заводом Кравен видел совершенно иную причину для беспокойства.

   — Мы сделали так, что ваш любимый полковник получает доступ к стенограммам — или, по крайней мере, к разумным выборкам из них. Мы также позволили ему просмотреть новые документы с краткими резюме из Адмиралтейства, так что теперь всё только дело времени...

Но упоминаний о незнакомцах из-за границы не было, не было и признаков тайной встречи. Правда, однажды вечером после скромного ужина Грея небрежно пригласили провести неделю за городом.

Была прекрасная ночь с тихим дождём. Михард попросил Грея зайти после ужина в гостиную. Занавески раздвинуты. Свет лампы приглушён, два жёлтых конуса на потолке. Грей взял в руки подсвечник, восхищаясь лицом девушки, выгравированном на серебре. Михард поставил два стакана на подвернувшийся стол, но оказалось, ничего, кроме шампанского, не было.

Затем он внезапно спросил:

   — Скажите мне, Ники, вы умеете стрелять?

Вопрос захватил Грея врасплох.

   — Нет, не умею.

   — Тогда я буду иметь честь научить вас.

   — Научить меня?

   — Да. Поедемте с нами в Фонтенбло, и я научу вас стрелять.

Когда Грей вновь явился к ожидавшему его Кравену, в ту же комнату, там повсюду были разбросаны обрывки бумаги: на полу валялись рукописные заметки, схемы пограничных сооружений, фотографии деревенского chateau Михарда. И очень сухой шерри для Грея.

В это утро показалось, что зима внезапно отошла, уступив место сияющей весне. Свет был ясным и чистым, с зеленовато-серыми тенями в узких улицах. Утерянные цвета, казалось, вернулись к деревьям. Серые крыши чуть дымились.

   — Я думаю, что это по-настоящему прекрасно, — сказал Кравен.

   — Вероятно.

   — Я имею в виду лес в Фонтенбло. Думаю, вам понравится. И дом Михарда очень мило расположен, вид открывается изумительный.

Грей опустил занавески:

   — Откуда вы знаете, что Шпанглер покажется?

   — Потому что для него это самая подходящая ситуация. Он любит встречаться со своими агентами в удалённых местах. Он думает, так безопаснее.

   — И он прав?

Кравен улыбнулся, чуть-чуть протянул руку и вновь прикоснулся к плечу Грея:

   — Вам нет нужды беспокоиться, Ники. Если бы Михард о чём-то подозревал, он никогда бы не стал продолжать встречаться с вами. Кроме того, вы — часть его прикрытия: отдых в деревне с любовницей и другом-художником.

Карту, вырванную из записной книжки, Кравен положил на стол, придавив её края кофейными чашками и портсигаром.

   — Здесь мы сняли деревенский дом. Здесь у нас вдобавок наблюдательный пост. Но вы по-прежнему будете оставаться нашими глазами во всём, что касается Михарда. Понятно?

   — Как это происходит? Я хочу знать, когда Шпанглер встречается с агентом, как обычно развиваются события?

   — Всё устраивается заранее. Шпанглер проскальзывает в нужное место осторожно, часто переодетым. Сначала краткий обмен сигналами безопасности, затем встречи. Всё вместе занимает приблизительно шесть часов.

   — Чего мне ждать?

   — Мелочи. Для виду Михард будет проводить время, наслаждаясь удовольствиями деревенской жизни, но рано или поздно он соберётся ускользнуть куда-то один. Это послужит вам сигналом.

   — А затем?

   — Вот здесь — дорога из chateau в деревенский дом. Это приблизительно двадцать минут пешком по долине. Когда Михард сделает свой ход, вам надо лишь пройтись туда быстрым шагом и шепнуть нам словечко. Мои люди выполнят остальное.

Кроме того, ещё был револьвер. Грей пошёл обратно к креслу, а Кравен выложил его мягко на стол: чёрный и огромный, патроны размером почти с мужской палец.

   — Я не думаю, что он вам на самом деле понадобится, но...

Грей смотрел, не в силах даже двинуть рукой, чтобы прикоснуться к револьверу.

   — Знаете, Михард сказал мне, что ему снился сон о героической смерти, — произнёс он.

Кравен пожал плечами:

   — Это я слышал. Я говорил вам, что он тщеславен и глуп.

Осталось письмо Кравена к Мэнсфилду Каммингсу, шестнадцать страниц, написанных шифром. Обычный для Кравена подход к игре — письмо, полное мрачного юмора и опасного оптимизма. Там содержалось несколько дополнительных замечаний о Грее. Отвечая на более раннее предложение — чтобы для тактической поддержки был завербован француз, — Кравен написал, что мысль, будто несколько добрых английских парней не смогут захватить двух иностранных шпионов, почти оскорбительна.