Грей впервые увидел незнакомца издалека: фигура, темнеющая на фоне кирпичей, тень от нависшего зонтика. Это случилось в понедельник, в первую неделю октября. В эту пору были прекрасные закаты, и Грей частенько делал наброски, расположившись на своём балконе: вечерние крыши и колпаки дымовых труб. И вдруг из ниоткуда явился этот незнакомец, понаблюдал с четверть часа, а затем удалился.

В следующий раз он увидел незнакомца в среду, серым утром, пропитанным запахом угля и подсыхающей мостовой. Там, среди луж речной воды, незнакомец промелькнул быстрым отражением: фетровая шляпа и тёмные фланелевые брюки. И вновь Грей увидел его или подумал, что увидел его, на бульваре Сен-Жермен.

Одинокий господин в пальто.

Незнакомец в чужом городе порой возбуждает мимолётное любопытство, моментальную мысль. А жизнь тем временем продолжалась во многом такая же, как и прежде. В лучшие часы Грей писал, в минуты безделья болтал с друзьями. Его наброски свидетельствовали, что к концу 1906 года он уже был одержим духом экспрессионизма. Приглушённые цвета, детали подчинены настроению, и его явно зачаровывало, например, едва уловимое отчаяние полупустой улицы.

Было ещё довольно рано, когда незнакомец возник перед ним. Следы рассветного тумана всё ещё висели над канавами водостока. Молочные фургоны завершили свои маршруты. Грей проснулся от холода, выпил чашку отвратительного кофе, затем вышел с альбомом для набросков к трущобам вдоль улицы Бьер. Его, неизвестного художника, здесь никто и никогда не беспокоил.

Вдруг он услышал голос за спиной:

   — Кажется, это довольно интересно. Разрешите, я взгляну поближе?

Он повернулся, но, так как свет падал неровно, он увидел только тёмный силуэт: фетровая шляпа и пальто.

   — Да, этот набросок наиболее впечатляющий. Скажите, вы долго учились?

Грей промямлил что-то насчёт года, двух.

   — Да, я думаю, ваша работа примечательна.

Он вяло улыбнулся незнакомцу:

   — Благодарю вас.

   — Это напоминает мне... да-да, определённо так, картины, которые я видел в Берлине.

   — В Берлине?

   — Да, у новых модернистов. — Он сел и предложил Грею сигарету — английскую и дорогую. — Знаете, думается, я видел вас работающим здесь и прежде.

Грей пожал плечами:

   — Возможно.

   — Но у меня не было и мысли, что ваша работа такая... такая зрелая... Вы никогда не учились в Германии?

   — Нет.

   — Значит, в Оксфорде, верно?

   — Да.

   — Так я и думал. Но полагаю, в конечном счёте именно Париж — то самое место, где стоит жить, верно?

   — Говорят, что так.

Подойдя немного ближе, Грей наконец смог разглядеть лицо, усы, сходящиеся в стрелочку, тонкие губы. Так мог выглядеть служащий в отпуске или одинокий англичанин в Париже, правда, глаза казались слишком настороженными, слишком испытующими.

   — Скажите, не будет ли чересчур преждевременным с моей стороны попросить вас продать мне одну из ваших работ? Я дам за неё достойную цену.

   — Сколько?

   — Столько, сколько она, по вашему мнению, стоит.

Тогда он вырвал лист из своего альбома и протянул его незнакомцу:

   — Вот, берите.

   — Вы собираетесь сделать подарок? Но я не могу его принять.

   — Я хочу, чтобы вы взяли.

   — Что ж, тогда, по крайней мере, разрешите пригласить вас на завтрак.

Он сказал, что его зовут Энтони Кравен, и в Париже он в отпуске, впервые за несколько лет. Он работал в Лондонском банке и жил с матерью в Челси. Затем он заговорил об искусстве, а Грей просто зевал и отвечал на вопросы. Нет, он не знаком с молодым испанским модерном. Да, он восхищается Гойей[8].

По просьбе Кравена они зашли в студию Грея, чтобы осмотреть работы художника. Пока Грей выкладывал все эти небрежно наляпанные пейзажи, Кравен продолжал сыпать похвалами:

   — О, это по-настоящему прелестно... о да, это изумительно... — В конце концов он отыскал дорожку в самый тёмный угол комнаты к угольному наброску, сделанному с Зелле. — А это мне очень нравится.

   — М-м-м?

   — Эта девушка. — Он снял набросок со стены, чтобы изучить при свете. — Да, она великолепна.

Грей пожал плечами. Он никогда не намеревался выставлять Маргарету.

   — Это просто ранняя модель.

   — Да, но она прямо ошеломляет. Может, вы хотите...

   — Нет, это не продаётся.

Позже казалось, что Кравен всегда как бы случайно подвёртывался ему под руку и был очень любезен: покупал выпивку, предлагал отобедать. Грей сначала думал, что он — одинокая душа, чуть придавленная жизнью, немного очарованная богемным бытом художников в Париже.

В субботу они обошли галереи, в понедельник отправились в Лувр. Наступила пятница, вечером их ждал фортепьянный концерт. Вновь Кравен предложил поужинать, и вновь Грей не нашёл повода отказаться. Они отправились в ресторан на дальней улочке, забытое местечко между общежитием моряков и рекой. Подошла официантка, вполне симпатичная девушка с яркими светлыми волосами, но, даже заказывая ужин, Кравен следил за дверью. Были и другие странные вещи: Кравен заказал столик в глубине зала, сам сел спиной к стене.

   — Забавная вещь случилась со мной вчера, — начал он. — Я столкнулся с вашей моделью.

Грей ковырял куриную ножку и едва слушал.

   — С какой моделью?

   — О, вы знаете, с девушкой на портрете.

Он понял, что рука его дрожит, и положил её ладонью на стол.

   — Вы видели её?

   — На бенефисе в пользу Русского фонда. Она танцевала. И была на самом деле хороша.

Грей прикурил сигарету, повертел в пальцах спичку:

   — Если вам нравятся подобного рода зрелища...

   — О, конечно, нравятся, — улыбнулся Кравен. — Хотя не могу сказать того же об её эскорте.

   — Хм?

   — Славные французские малые. Военные. Полковник Ролан Михард.

Грей ничего не произнёс в ответ. Я — Глаз Рассвета, сказала она ему однажды, я всегда возвращаюсь.

   — Но полагаю, не мне рассказывать вам о Михарде, не так ли?

Прикурена новая сигарета, хотя прежняя ещё горит...

   — Почему вы говорите мне это?

   — Маленький невежа отнял её у вас, не правда ли?

   — Разве?

   — Так говорят. Перещеголял вас. Так? Что, как мне кажется, должно быть довольно обидным.

Какое-то мгновение Грей молча смотрел на Кравена, смутно осознавая, что пачкает себе манжету. Его знобило.

   — Кто вы?

   — Кто я? Позвольте мне объяснить. На самом деле я не работаю в банке, и вместе с тем я не уверен, что Ролан Михард — французский офицер, верный присяге.

После они прогулялись, опять завершив прогулку у реки. Плыл туман, заглушая гудение далёкого колокола и шум мотора проходящей баржи.

   — Вы мне лгали всё время, — наконец сказал Грей. — Лгали и дурачили меня.

   — О нет, Ники. Я действительно восхищаюсь вашими работами.

На берегу пахло смолой и лежал строительный мусор, рядом валялся скелет чайки.

   — Нам бы хотелось, чтобы вы сделали для нас кое-что, Ники. Поработали. Мы не думаем, что это отнимет у вас много времени и, может быть, доставит известное удовольствие, особенно если иметь в виду, что Ролан Михард — свинья.

Грей тяжело вздохнул:

   — Боже мой, вы в некотором роде шпион, да? Чёртов специальный агент...

   — Что-то вроде этого, — сказал Кравен, не отвечая прямо. — Михард, будучи экстравагантным холостяком и человеком, заметным в обществе, обнаружил, что стеснён в средствах. Вместо того чтобы урезать расходы, в том числе и на прекрасных женщин, он продал себя тем, кто предложил повыше цену. К несчастью, ими оказались германцы. В частности, мы думаем, что его контролирует человек по фамилии Шпанглер, и мы полагаем, что он передаёт им секреты и Франции и Уайтхолла.

Грей ухватился за перила, чувствуя под руками что-то липкое. Шоколад?

   — Я не понимаю, каким образом что-либо из этого...

   — Он одинок, по-настоящему одинок. Множество женщин, но ни одного настоящего друга. Никогда. Люди его воспринимают, знаете ли, не вполне серьёзно. Никто не прислушивается к его словам. А он восхищен художниками.

   — Но я ему даже не нравлюсь...

   — О, это мы можем исправить.

Казалось, туман стал твёрдой стеной, продвигаясь вверх по реке вместе с непрекращающимся ветром.

   — Я бы не просил, Ники, если бы это не было жизненно важным. Чрезвычайно важным.

   — Что я должен буду сделать?

   — Стать его другом, стать частью его окружения.

   — А как Зелле?!

   — А она будет вашим вознаграждением. В конце концов. Не так ли? Положим, вы честно будете играть вашими картами.

Ещё одна баржа прошла, издав долгий, протяжный стон, и чайки на пристани спорили криками, похожими на детский плач.

   — Вы должны признать, что дело очень простое, — наконец сказал Кравен. — Я люблю Англию. Вы любите Зелле. И следовательно, мы оба ненавидим Ролана Михарда. Ну, как вы думаете? Хотите вернуть её?

   — Но я даже не знаю, с чего начать.

   — Мы научим.

Рыба плеснула в воде менее чем в двадцати футах... Зелле всегда верила, что прыгающая рыба к удаче.

   — Кроме того, вы тоже любите нашу страну, не так ли? Ведь, наверное, кроме танцовщицы, вы любите и Англию?

Грей, посмотрев на него, сказал только:

   — Почему вы не начали с этого?

   — Потому что нам следует быть уверенными.

   — Уверенными в чём?

   — Что вы умны и вам можно доверять.

   — А я такой?

   — Думаю, да.

В ранних хрониках секретной службы её величества существует всепоглощающее ощущение романтики, опасного приключения и манящей интриги. Страницы заполнены подвигами молодых английских любителей, и хотя их методы, возможно, представляются упрощёнными, их конечный успех, как говорят, был великолепен... временами.

Формально служба, которая завербовала Грея в конце 1905 года, родилась всего несколькими месяцами ранее. Её директором стал легендарный Мэнсфилд Каммингс. «К», как его звали, в конце концов стал почти мифической фигурой в секретном мире, представляя традицию, которая продержалась более тридцати лет. Агентами были джентльмены, ибо доверять можно только джентльмену. Профессионалов избегали, потому что мотивы профессионалов считались нечистыми. Люди искусства представляли интерес — они могли помочь создать совершенно новую модель агента.

В означенные времена опыт Грея был в известной степени типичным для молодого человека, завербованного службой почти случайно. Его тренировали возле Мелуна, в имении, наполовину заросшем лесом и так походившем на английское. Каменная стена ограждала симметрично организованный английский сад из круговых живых изгородей. Внутри дома были комнаты с высокими потолками, уставленные мебелью тюдоровского стиля. Запахи типично английские: варёное мясо, табак и пыль.

Грей провёл здесь шесть дней под руководством Кравена. Обучение было в основном неформальным, с длинными разговорами в саду или вечерними дискуссиями за стаканом портвейна.

   — Вы должны попытаться наладить отношения с ним, — говорил ему Кравен. — Всегда стремитесь к естественным контактам.

   — Подобным тому, который вы использовали со мной?

Улыбка Чеширского кота.

   — С вами всё по-иному, Ники. Вы — друг.

Первый день прошёл в беседах, которые касались самых широких политических вопросов. Говорили о тенденции России к потенциальному военному присутствию в Европе и альянсе между Англией и Францией. Стратеги предпочитали рассуждать о противостоянии, но сильная Германия была бы под контролем, только если бы существовал союз Парижа и Лондона. Хотя на официальном уровне военный союз между британцами и французами не приобретёт популярности до следующего года, предварительные планы разработали предыдущим летом. Вначале эти дискуссии велись вокруг предположения, что германское нападение будет состоять в широком охватывающем наступлении через Бельгию. В ответ британцы предлагали независимый удар вдоль побережья Балтики, в девяноста милях от Берлина. На протяжении июня и июля предварительные резюме даже зафиксированы на бумаге и переданы во французский Генеральный штаб... вот таким образом, предполагал Кравен, Ролан Михард и ухитрился заполучить их в руки и передать в Германию.

   — Мы считаем, его завербовали около девяти месяцев тому назад, — сказал Кравен. — С тех пор он методически всё передаёт германцам.

   — Но если вы так уверены, что он виновен, почему его не уберут?

   — Потому что мы ведём более крупную игру.

   — Какую?

   — Довольно скоро вы поймёте.

По вечерам они играли в игры, тренирующие память. По комнате размещали различные небольшие предметы: солонки, фарфоровые фигурки, оловянных солдатиков, записную книжку, цепочку для ключей. Грея приглашали в комнату, и, пока шёл довольно пустой разговор, он должен был запомнить местоположение как можно большего количества предметов. Вначале он был не особенно удачлив.

Затем ему давали только мимоходом взглянуть на комнату, а в конце концов только на мгновенное отражение предметов в зеркале.

   — Вам не стоит надевать маску, вы должны жить этим. Вы должны реагировать на ситуацию так, как нормально реагируете. Вы должны сделать так, чтобы они постепенно приняли вас.

   — Как же насчёт танцовщицы?

   — То же самое.

Существовали и более тонкие игры: например, умение направить разговор таким образом, чтобы казалось, будто ответ тебя совершенно не интересует.

   — Господин провёл неделю за границей, — говорили ему, — вы должны узнать, где и с кем... но небрежно, словно вы просто хотите узнать, который час.

На третье утро появился безымянный инструктор с двумя револьверами Веблея и одним Сент-Этьета. Мишени прикрепили к кипам влажной газетной бумаги.

Патроны лежали на блюде. Сначала ему велели просто подержать незаряженное оружие, почувствовать его вес, повертеть в руках казённую часть. «Веблей» разламывался сверху, автоматически выплёвывая использованные гильзы. «Сент-Этьен» отличался затвором, который поворачивался назад. После того, как он немного поупражнялся, ему дали пули — две кучки по шесть штук.

Он долго прицеливался, робея, стрелял, глядя вдоль ствола обоими глазами, как ему сказали. Отдача была много сильнее, чем он ожидал, а грохот ужасающим. Ещё хуже было то, что он не мог ни в кого выстрелить, за исключением разве полковника, образ которого преследовал его всё время.

Когда стрельба закончилась, Грей стоял в дальнем конце сада, в уголке, заросшем сорняками и плющом.

   — Всё это действительно необходимо?

   — Необходимо, — сказал Кравен.

   — Да, но в чём смысл? — В ушах у него звенело, руки дрожали.

   — Это придаёт уверенности в себе.

Они прогуливались как-то вечером, Кравен мягко вёл Грея под руку. Казалось, он всегда старается касаться его руки или плеча, для того чтобы усилить их контакт. За проржавевшей оградой был загон, продуваемый ветром участок земли. Там, под дубом, стояли два плетёных стула, и Грею внезапно почудилось, что эти стулья всегда ожидали его здесь.

   — А теперь, как говорится, и последний поворот ножа, — сказал Кравен, — рассказ о немце.

   — Каком немце?

   — О том, который управляет Михардом.

Поле вокруг них казалось застывшим, лишь ветер медленно устилал его красными листьями.

   — Видите ли, Михард — только способ добраться до цели, — продолжал Кравен. — Настоящая цель — немец, о котором я упоминал прежде. Шпанглер, Рудольф Генрих Шпанглер. Он первоначально всплыл в Лондоне, приблизительно два года тому назад. Он командовал своими агентами, перемещаясь с места на место. И он — убийца, что всегда вам не следует забывать.

   — Как я его узнаю?

   — Вы его не узнаете — ещё один ключевой момент. Он может появиться в любом виде. Почтовый служащий, слуга, молодой, старый — разный. Он свободно говорит и на английском, и на французском и в высокой степени владеет искусством перевоплощения — худшая разновидность иллюзиониста.

Позже вечером они опять болтали, Кравен говорил отвлечённо о преданности и об Англии. Грей предположил, что время истекло. Он оказался прав. В качестве прощального напутствия Кравен вновь намекнул Грею на сомнительные отношения полковника и танцовщицы. Хотя Грей знал, что намёк был умышленным, он, тем не менее, не мог отогнать от себя это видение — полковник с сигарой в зубах кладёт руку на её грудь.

Последний день прошёл спокойно и окончился долгой прогулкой к долине над притоками реки. Там были тополя и открытые пастбища, перерезанные следами телег. В согласии с пейзажем интонация голоса Кравена стала также мирной и тягучей; правда, под конец он произнёс несколько воодушевляющих слов для молодого англичанина, чтобы закрепить пройденные уроки.

Конечно, возникли кое-какие замечания по делу, и, конечно, Кравен немедленно представил их Мэнсфилду Каммингсу, Эта встреча произошла в Лондоне в последнюю неделю октября. Существовала некая тайная интимность в каждой встрече с Мэнсфилдом Каммингсом. Он обычно принимал коллег в крошечной квартирке в Ричмонде с видом на садовую улочку, увитую плющом. Разговаривая, он частенько поигрывал небольшими предметами: ножом, портсигаром, декоративным кинжалом.

Обычно его первые вопросы были о немце. Он повторял: «Я хочу знать, что это чудовище ест. Я хочу знать, где он держит свои деньги».

В рассказе Кравена он представал не то призраком, не то вампиром, ничего конкретного добавить он не мог.

Они также обсудили художника, и Кравен охарактеризовал его как достаточно сообразительного молодого человека с полезной склонностью к игре. Затем они обсудили Михарда, которого Кравен назвал скучным.

После второй партии выпивки беседа стала неформальной, и Кравен впервые упомянул танцовщицу с невозможным именем Мата Хари.

   — Она даёт представления в восточном стиле, — сказал он. — Затем снимает с себя одежду.

В личных записках Каммингса — четыре написанные от руки страницы с упоминаниями кайзера и с грубыми описаниями германских солдат — имя Маты Хари появляется только однажды, правда записанное с ошибкой, но бесспорно, это она.