После суда прошло три знойных дня. И вдруг — внезапный ветер, отдалённый гром, а потом — дождь. Грей лежал на узкой кровати, изучая своё плечо. Услышав звук дождя, он надел рубашку и вышел на балкон. И тогда, хотя ему никто не говорил, он понял. Он понял.

Де Маслофф пришёл около четырёх часов, Грей сперва увидел его издалека, по крайней мере, в пятидесяти ярдах. Несмотря на дождь, тот шёл по переулку очень медленно. Здоровый глаз его был направлен на тротуар. Он даже не пытался обходить лужи.

Они встретились на небольшой террасе над садом. Там росли азалии и классические розы на длинных стеблях. И там, конечно, чётко чувствовалось присутствие Зелле.

   — Говорят, остаётся хороший шанс для апелляции, — говорил де Маслофф. — И, разумеется, нельзя исключить возможности помилования.

Грей всё ещё не мог прикурить сигарету, не мог даже пошевелить рукой.

   — Почему бы тебе не сказать это просто, Вадим?

   — Ники, послушай. В подобных ситуациях всегда есть возможность. Заступничество Голландии. Президентский пересмотр...

   — Просто скажи это, Вадим. Её собираются убить...

Молчание друга, сейчас громче крика, стало как бы подтверждением. Он поднялся со своего стула и подошёл к краю террасы. Спустя ещё мгновение он начал разминать плечо, двигая им вверх и вниз, вперёд и назад. Плечо было словно деревянное, и он не мог справиться с болью.

   — Где она?

   — Ники, не делай этого.

   — Где?

   — В Сен-Лазаре. Ники, ради Бога, послушай меня...

   — А где Данбар?

   — Ники, пожалуйста.

   — Где?

   — Четвёртый этаж «Континенталя». Ники, не делай этого.

Чтобы закрыть тему, Грей повернулся и взглянул на него, он видел, как закрывается здоровый глаз.

   — Я не прошу твоей помощи. Я просто хочу, чтобы ты не пытался меня остановить.

   — Ники, если бы ты только мог увидеть себя хоть на мгновение, только на одно мгновение.

   — Однако мне понадобится твой револьвер. И несколько патронов.

   — Ники, как ты можешь считать, что она такого заслуживает? Как ты можешь считать, что кто-нибудь заслуживает такого?

Грей опять начал разминать плечо — вверх и вниз, вперёд и назад.

   — Ты никогда её особенно не любил, так, Вадим? Я имею в виду, она тебе никогда по-настоящему не нравилась?

И вновь молчание друга — громче крика — стало подтверждением.

Грей ушёл из дому сразу после того, как стемнело, он шагал пешком по окольным улицам. Дождь на время сменился тёплым ветерком, наполнившим воздух знакомыми запахами угля и отбросов, овощей и масла, влажной листвы из окружающих садов.

Пройдя первую милю, он осознал, что его плечо снова болит, поэтому он немного посидел, пока не утихла боль. Потом он заспешил, ибо, кроме всего прочего, она тоже ждала слишком долго. Повсюду стояли военные фургоны, и только бульвары были всё ещё живы. В боковых улицах встретилось несколько проституток, но ни одна не выглядела настолько совершенной, чтобы идти на убийство ради неё.

Время близилось к десяти, когда он добрался до «Континенталя». Швейцар удалился, а ночной портье, казалось, наполовину спит. Как и во всех излюбленных отелях Данбара, обстановка была, разумеется, английской. Доносились запахи варёного мяса и лавровишневой воды, в чайной комнате стояли искусственные растения в горшках. Здесь висел даже портрет короля, который, по словам некоторых, тоже однажды спал с Зелле.

Как и говорил де Маслофф, комната Данбара находилась на четвёртом этаже — его драгоценном четвёртом этаже. До этого Грей беспокоился: вдруг его там нет, но теперь, в колодце лестницы, ему казалось, что он чувствует его присутствие. Наверное, бродит при свете лампы с бутылкой джина и очередной фотографией Маты Хари. «Чарльз удивительно эмоциональный и сложный человек», — сказала она ему вскоре после того, как они встретились. Что бы она сказала сейчас?

Последний коридор был тихим и пустым. Не доносилось никаких звуков и из соседних комнат, не было даже гудения лифтов. Грей подошёл к двери, вытащил револьвер, снял пальто и положил рядом с собой на ковёр. Он уже решил, что, если Чарльз спросит, кто стучит, он ответит невнятно по-французски: telegramme — это выглядело бы уместным.

Данбар ответил на стук Грея, не сказав ни слова, отступив от двери, как любой джентльмен, которому нечего бояться. Грей ударил его дважды, устремившись внутрь, — первый раз по губам дулом револьвера, затем коленом в пах.

Данбар несколько минут не вставал с пола. Руками он зажимал мошонку, а изо рта натекло изрядное количество крови. Грей закрыл дверь на замок, отодвинув абажур, налил себе стакан джина. Ножка стола была вдребезги разбита, и по ковру рассыпались документы — письма на бежевой почтовой бумаге с гербом его величества, листы машинописи на тонкой гладкой бумаге, жёлтая бумага с написанными от руки заметками и дюжина фотографий Зелле.

Старые фотографии, времён её первого заграничного тура. Грей увидел, что Данбар что-то нацарапал на обороте одной фотографии, но не смог разобрать надпись.

   — Вы никогда не видели её ранних представлений? — спросил Грей.

Глаза Данбара продолжали следить за ним, находящимся в другом конце комнаты.

   — После этого я не смогу защитить вас, Ники.

   — Лично я всегда считал, что она была тогда лучше. Возможно, не так совершенна технически, но удивительно непосредственна.

   — Я предупреждаю вас. Будут очень серьёзные последствия...

   — Вам действительно следовало посмотреть её представление в «Олимпии», Чарльз. Поверьте мне, в тот вечер она танцевала так, что захватывало дух.

   — Слушайте, Ники, я не хочу видеть, как вам причинят боль...

Грей пересёк комнату и двинул Данбару каблуком в основание позвоночника.

   — Я тоже не хочу видеть, как вам делают больно, Чарли.

Глаза Данбара оставались открыты. Следы рвоты перемешались на ковре с кровью.

   — Я не знаю, чего вы хотели добиться, но вы наверняка не сможете...

   — Заткнись.

Он налил второй стакан джина и поместил его на выступ окна рядом с головой Данбара.

   — Расскажите мне о ней, Чарльз. Как её там содержат?

   — Ещё не поздно остановиться, Ники. Я всё ещё могу взглянуть по-другому.

На письменном столе лежала автоматическая ручка. Грей схватил её и швырнул на грудь Данбару.

   — Вот, нарисуй нам небольшую схему. Я хочу знать, где находится её камера. Точное расположение.

   — Ники, это начинает становиться...

   — И укажите, где располагается охрана. Ведь нам нужно это знать.

   — Ники, ради Бога. Чего вы надеетесь добиться?

Грей, сдёргивая телефон со стены:

   — Так вот, Чарли. Вы её туда засунули, и теперь вы вытащите её оттуда.

Это были две долгие мили — от «Континенталя» до Сен-Лазара, даже ещё длиннее для того, кто избегает бульваров. К тому же Данбар вёл машину плохо, она дважды заглохла на улице Клэр и ещё раз — не доезжая до зоопарка. Опять полил дождь.

Данбар должен остановить машину у края тюремной стены, сказал Грей. Отсюда они пройдут к основным воротам. Если они встретят охрану, он должен назвать себя и потребовать встречи с заключённой. Неверное слово или жест положат конец его жизни.

   — Ники, позвольте мне сказать всего одну вещь.

   — Как только она выйдет оттуда, мы вернёмся к машине. Вы понимаете?

   — Послушайте, у меня нет такой власти, чтобы сделать это.

К тому времени, как они увидели тюремные стены, дождь превратился в морось. Когда они выбрались из машины, Грей перекинул плащ через руку, чтобы спрятать револьвер, и подошёл к Данбару; к главным воротам они двинулись пешком.

Подход к воротам был длинным и узким — выложенная булыжником дорожка меж высоких стен. За исключением сторожки у ворот и башен наверху, нигде не было света. Подойдя к Данбару, он опять прижал револьвер к его рёбрам, подгоняя его вперёд. Стояла тишина, единственный звук — стук их каблуков по булыжникам и, наверное, биение её сердца, синхронное с его шагами...

Он представлял, что это война — война, на которой он всегда воевал, — бетонная ничейная земля, медленный подход к окопу врага, одолженный револьвер и нелепый, но тем не менее злобный заложник. Если тактика и была несколько нетипичной, то лишь потому, что неравенство было вопиющим — армия, состоявшая из одного, против мира. Их мира.

Он шёл чуть одеревенело, потому что плечо опять стало саднить, шёл, устремив глаза на ворота перед собой, ворота, которые являлись единственной целью. Он держал револьвер на уровне бёдер Данбара — таков этикет. Он пытался удержать себя от мыслей о Маргарете. В шестидесяти футах он смог различить первых охранников: две покачивающиеся фигуры на фоне башни. Ещё ближе — и у ворот появились ещё двое. Они едва ли могли предположить, что затевается... Все влюблённые находятся в состоянии войны с миром, сказала она ему однажды с улыбкой. Истинности сказанного никто из них не мог понять до настоящего момента, когда она цеплялась за решётку своей камеры, постукивая пальцем в такт его шагам. Да, подумал он, Маргарета, несомненно, чувствует, что я близко...

Последние пятьдесят футов были особенно темны, сетчатые тени от стен до башен, и намёк на свет с улицы. Всё же ему казалось, он в состоянии слышать теперь, как она шепчет его имя. Ни-ки. И опять, как звук захлопывающейся двери или даже затвора винтовки... Ни-ки, Ни-ки...

Он повернулся, оглядываясь на стекающиеся сюда улочки, затем на стены впереди. Хотя не было ничего подозрительного, но она явно пыталась сказать ему что-то... Ни-ки... Даже Данбар должен сейчас это слышать, тоже колеблющийся, пока она продолжала... Ни-ки — в точности, как тихий щелчок патрона, скользнувшего в патронник.

Впечатления нахлынули на него прежде, чем он и впрямь увидел солдат: французские винтовки, судя по звуку скользнувших затворов. Офицеры ждали только, пока Данбар окажется на виду, прежде чем отдать приказ стрелять. Де Маслофф никогда бы не предал его, если бы у него было время узнать её...

Он услышал голос Вадима, кричащего близко по-английски и по-французски: «Не стреляйте. Бога ради, не стреляйте в него».

Затем включили свет, длинные дуговые лампы, направленные на него с башен и чётко очерчивающие каждый булыжник.

Он услышал, как Данбар кричит что-то ему в ухо, и попытался ударить его по губам, но тот уже упал на булыжники.

Выстрелы — два, может, три у его ног и четвёртый в его левое бедро. Он не повалился, когда Зелле была столь близка. Он просто споткнулся, оглядываясь вокруг себя, как раненый бык, и затем продолжал медленно идти.

Казалось, они колебались, прежде чем снова открыть огонь. Кто-то даже кричал, приказывая, но тем не менее ничего... затем последний слабый шаг вперёд и последний выстрел, останавливающий его.

Теперь он лежал очень тихо, чувствуя, как влага сочится сквозь его одежду, тупая боль поднимается от ног. Хотя казалось, крови очень много, он понимал, что всё не так уж плохо, скорее рана из тех, о которых молятся на фронте. А пока он слышал приближающиеся шаги по крайней мере дюжины её ревнивых любовников... Данбар, Михард, Шпанглер... объединившихся наконец, чтобы помешать ему забрать её.

И их глашатай, его старый друг де Маслофф...

   — Боже, Ники. Боже, клянусь, я не хотел этого...

   — Почему ты сказал им, Вадим? — Как будто ответ не отражался в его глазу.

   — Ники, ты должен понять, я беспокоился. У меня не было выбора...

   — Почему? — Как будто это не было написано в глазах у всех.

   — Потому, чёрт побери, что она просто этого не заслуживает.

Он отказался слушать, как и всегда.

После этого он видел её только издалека. Он провёл четыре дня в изолированной палате, потом его перевели в клинику на краю Таверньи — ещё одна белая комната с зарешеченными окнами. Там среди регулярных доз морфина и нескольких осложнений она являлась в основном в грёзах. Некоторые из них были яркими, другие обычными... из тех мелькающих перед глазами видений, ко торые одолевали его годами. Самым лучшим, однако, было то, где она являлась на фоне ночного неба, притягивающая его к себе... на высоте в тысячу футов, над городом, который она любила.