Было раннее зимнее утро. Солнце ещё не поднялось, и небо не алело, и даже предвестие рассвета ещё не чувствовалось в морозном воздухе. Тишина стояла такая, что казалось — отказал слух. Хотя нет, это только в первые мгновения, а потом стали различимы звуки приближающихся автомобилей. Где-то в стороне проходила дорога. Сергей стоял по колено в снегу и всматривался в темноту. Матово светился снег, и смутные тени чернели вдали. Он не сразу сообразил, где находится. Мрак, серый снег, чёрное небо без звёзд — немудрено запутаться. Впереди вырисовывались колышущиеся тени деревьев. Деревья цеплялись за низкие тучи корявыми ветвями, как бы не желая отпускать одеяло из туч.

Сергей обернулся. За его спиной на огромной усечённой пирамиде возвышался диковинный столб. Что-то очень знакомое. Где-то он уже видел это место. Столб напоминал кактус с симметрично расположенными отростками. Удивительно ровный кактус, такие в природе не растут. И он вспомнил. Этот рукотворный кактус называется Чесменской колонной и произрастает на пруду Екатерининского парка в Царском Селе, то бишь, в славном городе Пушкин.

Карты с собой не было, да она и не требовалась. Обладая почти фотографической памятью, он не нуждался в шпаргалках. Мысленно развернул карту города перед собой. Опознанный ориентир расставил всё по местам. Теперь надо оставить этот Чесменский кактус за кормой и выбираться на берег. Да, на берег, ведь сейчас он стоит почти в центре пруда. Замёрзшего пруда. Значит, так: выходим на берег, а там к выходу, и на Парковую улицу. До Конюшенной, где жил Беляев, можно добраться несколькими путями. Городок, в принципе, небольшой, до всего рукой подать. Как говорится, куда ни пойди, всюду Конюшенная улица. Все дороги ведут к дому номер двадцать одно.

Если Эммет Браун не обманул, то сейчас январь сорок второго года. День-два до смерти Беляева. Рукопись должна быть ещё при нём.

На светлом снежном фоне телогрейка была как мишень в тире — стреляй не хочу. Если его сейчас заметят, то попробуй объясни, что ты делаешь ночью в парке оккупированного города. Сразу пристрелят, ведь комендантский час.

Короткими перебежками добрался до полосы деревьев на берегу пруда. Среди обнажённых стволов и заснеженных ветвей можно было спрятаться и продумать дальнейшие действия. Отчего-то сильно захотелось пить, словно он не пил целый день. Зачерпнул ладонью снег, скатал снежок, принялся откусывать и глотать. Жажду не утоляло нисколько. Разве что обжигало язык и нёбо.

Только сейчас он догадался «прощупать» пространство. Где-то вдалеке «нашёл» грузовик, мотор его был горячим, машина ехала в сторону Екатерининского парка.

Ну всё, двинулись. Идти нужно очень осторожно. Если днём ещё можно показаться на людях, то сейчас это опасно, хотя прятаться удобней, в темноте-то. Но если тебя обнаружат именно сейчас, то добра не жди. Лучше постараться идти парком, пока возможно. Среди деревьев легче скрыться, несмотря на то, что половину уже вырубили на дрова. Сергей отвернул рукав телогрейки и посмотрел на часы. И едва не рассмеялся. Стрелки показывали одиннадцать утра — то время, когда он ещё был в Москве. А здесь шесть или семь, даже рассвет не начался. Он подкрутил стрелки, выставив условно шесть утра. Эти часы ему сразу понравились, когда он стал переодеваться в рваную телогрейку и штаны, ещё в «Хроно». Единственная накладка — ребята то ли не удосужились получше поискать, то ли понадеялись на обычный русский «авось» — это хорошие часы, «штурманские», но были они изготовлены уже после войны, не то в конце сороковых, не то в начале пятидесятых, судя по надписи на циферблате — на часовом заводе имени Кирова.

Рядом проходила дорога. Парковая улица, вспомнил он, прокрутив карту в голове. Скользнул в механике по прилегающему к парку пространству и ощутил машины. Много машин. Он знал, какие автомобили использовала Германия в войну, историю техники и оружия изучал досконально, его иной раз даже упрекали за это. Но видел эти древности лишь на картинках ди иногда на исторических автовыстывках и потому по одним только ощущениям не мог определить ни типов, ни марок. Для этого нужно посмотреть на машину, «скользнуть» в механике по её узлам.

Колонна приближалась. Это были грузовые автомобили. Некоторые везли солдат, другие провиант и боеприпасы, за третьими волочились орудия.

Где-то ухали артиллерийские разрывы — линия фронта проходила невдалеке от оккупированного города. Гулко хлопали орудийные залпы, приглушённые снеговым одеялом. Кто-то кого-то утюжил плотным огнём.

Колонна достигла Екатерининского парка и машины медленно, с надрывом проезжали мимо, иногда пробуксовывая на скользкой дороге. Сергей чувствовал, как натужно ревели двигатели, да для этого и не обязательно было «погружаться» в механику, рёв натруженных моторов был хорошо слышен. Выходить на трассу он опасался и продолжал пробираться, прикрываясь деревьями. По глубокому снегу идти было неудобно и тяжело, но выходить на утоптанные тропинки — всё равно, что лезть под пули.

Техника растянутой колонной шла по Парковой улице. Вероятно с Гатчинского шоссе. Иногда ревели танки и очень редко — мотоциклы. Зима — не лучший сезон для мотопехоты. Где-то вдалеке рычал бульдозер, расчищая заваленную снегом дорогу, делая огромные сугробы на обочине. Утро оккупированного города начиналось.

Шёл вдоль ограды, прячась за стволами деревьями, изредка выглядывая и наблюдая за дорогой. Свет фар вырывал кусок заснеженной улицы и разбитые фасады зданий на той стороне, грузовик проезжал, и мир снова погружался во тьму. Иногда слышались гортанные крики солдат, сидящих в кузовах. Или лязгали прицепленные за фаркопы орудия. Сквозь пролом в ограде, оставляя за собой длинную траншею, выбрался поближе к дороге, и тут один из проезжающих двухосников остановился и свернул к обочине. Фары погасли, тент распахнулся, и из грузовика стали вылезать замёрзшие солдаты. Приглядевшись, Сергей узнал машину. Это был «Рено» с его характерно скошенной кабиной. Он много читал о том, что фашисты вовсю использовали технику побеждённых государств, и только сейчас увидел это своими глазами.

— Verdammte Winter!¹ — выругался лейтенант, выскочивший из кабины.

Солдатня побежала к сугробам, и Сергей постарался побыстрей зарыться в снег. Не хватало ещё, чтобы его поймали фашисты, которым приспичило сбегать до ветру. Хорошо, что хоть не попал под их истинно арийские струи. Солдаты встали так близко, что слышно, как журчит по их сапогам.

Да, не так он представлял себе первую встречу с оккупантами.

— Schnell ins Auto!² — скомандовал офицер, и солдаты побежали назад, застёгивая на ходу ширинки.

Сергей понимал, что всё это только цветочки по сравнению с дальнейшими приключениями. Наверно, к завтрашнему утру он возненавидит и Беляева, и его рукопись, а уж как будет ненавидеть Игоря Ивановича Незнамова! Впрочем, Сергей надеялся добраться до дома Беляева без лишних эксцессов, взять книгу и переждать до следующего утра где-нибудь в спокойном месте.

Двигатель взревел, и машина тронулась с места, оставив после себя клубы едкого дыма. Хрононавт вернулся за ограду и двинулся дальше, изредка пригибаясь и прячась за сугробами. Снега навалило много, и идти не так уж и просто — приходилось, как ледоколу, прокладывать путь.

Грузовики продолжали въезжать в город. Колонна была очень длинной. Большегрузные авто и маленькие, юркие кюбельвагены, орудия, лёгкие и средние танки. Сергей наконец-то узрел всю эту технику собственными глазами. И даже потрогал, иногда «соскальзывая» в механику. Танков было мало, они, скорее, сопровождали колонну, чем были в её составе. Русская зима фашистам пришлась явно не под душе, и они не горланили песен и не играли на губных гармошках, как это часто показывали в военных фильмах. Впрочем, в кино чего только не показывали. На деле всё было не так.

* * *

Он брёл по пояс в снегу. Продирался как трактор. Не чувствовал холода и даже вспотел. Но стоило остановиться, холод сразу овладевал им. По ощущениям — градусов тридцать пять, весьма необычно для этих мест. Вспомнил о рукавицах и вытащил их из карманов, ругая себя за то, что не догадался надеть раньше. Пальцы уже почти не слушались, и едва не потерял рукавицы, пока натягивал. Надо было с самого начала об этом подумать. Не хватало ещё умереть от обморожения в метре от дома номер двадцать один.

Машины на Парковой улице перестали громыхать, видно, проехали остатки колонны. Немцы продолжают укреплять город, накачивают силой. Сколько таких колонн уже вошло в Пушкин? Сколько сейчас здесь врагов? Ведь это плацдарм для нападения на Ленинград, тут и авиация, и танковая дивизия, и пехота. «Мама дорогая, куда я вляпался!», — с тихим ужасом подумал Сергей. И раньше знал, что будет нелегко, но только сейчас это дошло до него по-настоящему. А ведь как хорошо было бы просто прийти, увидеть и забрать.

Снова пробрался поближе к ограде и неожиданно услышал впереди неясный шум. В первое мгновение решил, что показалось, но вскоре понял, что нет, и правда, в нескольких метрах что-то происходит. И тут заметил тёмный силуэт. Кто-то по-пластунски полз по насту. Человек это или зверь, разобрать невозможно. Сразу сообразил, что если человек, то уж точно не из оккупантов — те бы таиться не стали, сказали бы «хенде хох» и пальнули по нему. В этот момент ветер разорвал пелену облаков, и лунный луч осветил сугроб. Это не человек. Чёрная тень метнулась к нему, и Сергей едва успел выставить перед собой руки. Кто-то навалился, опрокинув его на спину. Зверь. Волк? Откуда здесь волки, в центре города? Собака? Он схватил напавшего за горло, но сдавить не успел. Щеки коснулся шершавый и тёплый язык. Комок скатавшейся шерсти облизал лицо, обслюнявив, обдав запахом псины и оставив во рту шерстяные ворсинки.

— Тхээ-тхээ-тхээ, — собака часто дышала, согревая лицо дыханием.

— Шарик, фу! — послышался приглушённый голос.

Шёпот раздался где-то рядом. Удивился, что не заметил, как кто-то смог подойти к нему почти вплотную незаметно. Пёс соскочил с его груди и шмыгнул к хозяину. Крутояров поднялся на ноги — перед ним стоял мальчишка лет тринадцати-четырнадцати. В лунном свете видно его худое лицо, запавшие глаза, слезящиеся и от этого блестевшие с особой силой.

— Ты кто?

«Да едрить тебя в квадратный корень! — мысленно выругался он. — Пропустил пацана! Если бы это был фриц, то он бы меня уже пришил! Так и подыхают люди, от глупых ошибок!»

— Ванька я, — ответил мальчишка.

Он подошёл ближе, и Сергей смог лучше разглядеть его. Мальчик был очень худ, вытянутое по-лошадиному лицо обветрено, а пальто не по размеру висело на нём как на швабре.

— Ты что здесь делаешь?

— А вы?

— Мне… надо… надо мне.

— И мне. Я за дровами пришёл. Печку топить. Здесь веток много, выкапываю по ночам.

— А днём нельзя?

— Не, днём нельзя. И ночью тоже нельзя. Немцы увидят — сразу пристрелят. Им ведь тоже топливо нужно. Скоро и этих деревьев не останется. Немцы их пилят, а нам остаётся веточки по ночам собирать. А вы партизан?

Крутояров чуть в экстаз не провалился от этих слов. Ну да, партизан он, защитник отечества.

— Ну, в каком-то роде — да.

— Я сразу понял, — худющий, как скелет, ребёнок погладил по загривку псину, усевшуюся у его ног. — Видно, что вы не из здешних.

— Это почему?

— Вы только недавно линию фронта перешли. Сразу видно. Вы сильный. У нас все еле ходят, от голода падают. А вы не голодали. Шарик, фу!

— М-да, ёлки ж твои палки, — протянул Сергей. — А я об этом и не подумал. Немцы, значит, тоже это заметят. И сразу загребут.

— Дядь, а вы откуда?

— От верблюда. Это Парковая улица?

— Парковая? Не знаю такой. Это шоссе Урицкого.

Урицкого? Ах ты чёрт, ведь Парковой эту улицу назовут уже после войны! А ведь вляпаться можно, забудешься, спросишь такую вот глупость, и — хана.

— А ты зачем с собакой выходишь? — спросил. — Она ведь шумит. Вот попадёшься немцам.

— Выгуливаю. Ну, и дрова заодно собираю. Шарика съесть хотели, когда совсем голодно стало, вот я и спрятал его в подвале. А он не дурак, он понимает всё. Он знаете какой тихий… Я его никому не отдам. Сам с голоду помру, а Шарика никому не отдам.

Сергей понял, что ребёнок может пригодиться. Мыслей пока никаких, но его можно использовать. В любом случае, каштаны из огня таскать лучше чужими руками. А моральная сторона его не очень-то беспокоила. Этого мира не существует, это только калька. Нет мира — нет проблем.

Он стал расспрашивать Ваню, как дойти до нужного места. Карта картой, но горожанин должен знать, как добраться до нужного места быстрей и не попасться при этом ночным патрулям.

— Мне нужно на Конюшенную улицу, — сказал он. — Я правильно пойду, если по Парк… по шоссе Урицкого, а потом сверну на Садовую?

Мальчик задумался.

— Конюшенная? Это которая сейчас 1 Мая называется? Лучше, наверно, по Советскому бульвару, а потом через парк на Московскую, — ответил он. — Идти дольше, но там немцев меньше. Они не любят эти парки. Все боятся, что снова партизаны появятся. Хотя почти каждый день прочёсывают их. А в темноте боятся. Хотите, я вас туда проведу! У меня нюх на фашистов. У Шарика тоже. Думаете, почему он к вам кинулся? Потому что своего почувствовал. Пойдёмте!

Крутой довольно хмыкнул. Дают — бери. Раз уж мальчишка сам предлагает помощь, почему бы не воспользоваться? Сапёр ошибается только один раз. Так что пусть этим сапёром будет Ваня.

— А дрова? Ты ведь хотел дров поискать.

Пацан махнул рукой.

— Да потом. Не это главное. Вам же помощь нужна. Вы ведь с заданием, фашистов бить надо. Я вас проведу, они и не увидят. Я уже научился по городу незаметно ходить. Я, дядь, всё сделаю, чтобы от немцев избавиться! Я ведь уже…

Мальчишка замолчал.

— Что «уже»? — спросил Сергей, заметив, что пацан оборвал сам себя на полуфразе.

— Ну, вообще… уже. Дрова уже собрал. Так что могу помочь вам.

Так он воленс-неволенс обзавёлся помощником. И ведь не скажешь мальчугану, что его задача — не фашистов бить, а бабла срубить. Ну да ладно, пусть пацан думает, что дядька секретную миссию выполняет. Может, и пригодится мальчонка. Главное, рукопись добыть, какая разница, как это делать? Руками парнишки? Ну и что? Деньги не пахнут!

— Пса с собой возьмёшь, что ли?

— Шарик фрицев за версту чует. С ним можно везде пройти!

— Пошли тогда!

Начинало светать. В морозном воздухе рассвет всегда навевал на Сергея тоску. Но сейчас тосковать было некогда, действовать нужно.

— А ты не боишься? — спросил Крутояров.

— А чего тут бояться? Что убьют? Лишь бы не мучили, а сразу убили.

Слышать это от четырнадцатилетнего хлопца было страшно.

* * *

Пользоваться помощью ребёнка в подобном положении Сергей всегда считал подлостью. Но именно в данном случае он считал это нормальным. Реальность эта вроде как выдумана. Что бы он ни сделал, в будущем ничего не изменится. Значит, никаких терзаний совести быть не должно. Их и не будет. Ведь это как игровой квест. Нужно найти некий предмет, и для этого можно воспользоваться любым инструментом. Ванюша и был таким вспомогательным персонажем, которым можно запросто пожертвовать, лишь бы добиться результата.

— Пойдёмте, дядь. Как вас звать-то? Я-то себя назвал.

— Сергей я.

Ваня уверенно направился к центральному выходу из парка, Шарик бежал впереди него. Оба они вели себя так раскованно, что хрононавт поверил — никаких немцев рядом нет. И что с того, что рядом с ними, где-то на той стороне пруда, в Екатерининском дворце расположена испанская дивизия. Мальчик и собака ничего не чувствуют. Значит, рядом никого нет. Зелёный свет, как говорится.

Они пробрались сквозь снежные завалы и прошли через разбитые ворота, выходящие на Парковую улицу, то есть на шоссе Урицкого, как назвал её Ваня.

Будка охранника, некогда окрашенная как зебра в чёрно-белую полоску, была снесена в сторону и валялась на боку под снегом — едва просматривалась крыша и часть стены. На квадратном столбе, который держал провисшую створку ворот, наклеено пожелтевшее объявление, написанное на двух языках — немецком и русском.

Для восстановления порядка и безопасности на занятой немецкими военными властями территории приказываю:

1) Населению деревень строго воспрещается хождение вне границ населённых пунктов без сопровождения герм. солдат.

2) С наступлением темноты до рассвета воспрещается оставлять свои дома всему населению.

3) Каждый гражданин обоего пола начиная с 12 лет необходимо должен регистрироваться в список у местной комендатуры.

4) Каждый регистрированный гражданин носит на груди дощечку с надписью комендатуры и номера регистрации.

5) Оружие всякого рода, боеприпасы и взрывчатые вещества немедленно должны быть сданы в местную комендатуру.

6) Кто этому распоряжению не подчинится, будет арестован и наказан по военному суду.

Командующий нем. войсками.

Судя по всему, такие объявления были развешаны по всему Царскому Селу ещё осенью, сразу после начала оккупации. Сергей посмотрел на паренька и только сейчас обратил внимание, что у того висит на груди дощечка с номером. А у него только липовый аусвайс. Ну, может, и пройдёт номер, решил он. Хотя эти деятели из «Хроно» могли и облажаться.

Солнце уже поднялось над горизонтом, но в городе всё ещё было сумеречно, из-за туч, затянувших небо. Ясно, что днём, даже если и попадёшься немцам на глаза, то ничего страшного не произойдёт. Документы проверят, расспросят. В морду прикладом могут влепить, пинка дать для хохмы. Ночью — точно шлёпнут, и к гадалке не ходи.

Они шли по обочине шоссе Урицкого, почти вплотную прижимаясь к высоким полутораметровым сугробам. Миновали поворот на Кадетский бульвар. Шарик, смешно подпрыгивая, бежал впереди. Эх, вот бы так и дошлёпать до Конюшенной. И домой.

— Вань, — почти шёпотом сказал Сергей, — ты Александра Беляева знаешь?

Ваня остановился. Глаза его блеснули. Не то удивился, не то испугался. Вообще, нервный мальчик. Очень нервный. Оно и понятно, вокруг смерть, война, тут не просто нервным станешь, в психа полного превратишься.

— Писателя? Да кто ж его не знает. У нас все пацаны его книгами зачитывались. Мне больше всего про Ихтиандра нравилась, а ещё последняя книжка, про летающего человека, Ариэля. А зачем вы спрашиваете?

— Мне, Вань, найти его надо.

— Задание? — заговорщицки спросил Ваня.

— Угу. Я адрес его знаю. Конюшенная, 21.

— Это на углу Московской. Только не Конюшенная, а 1 Мая. Там ещё кинотеатр «Теремок». Туда один раз бомба упала, прямо в зрительный зал. Ещё в том году.

— Так проведёшь?

— Конечно! Я ведь тоже… — мальчик осёкся.

— Что тоже?

— Ну, это… тоже туда собирался пойти.

Сергей посмотрел в небо. Свинцовые тучи вот-вот готовы были разродиться снегопадом. Ему всегда нравилась такая погода. А сейчас снега он ждал как Бога. Да такого, чтоб ни зги не видать.

Оторвавшись от созерцания снеговой тучи, Крутояров обратился к мальчику:

— Кстати, какое число сегодня?

— Восьмое.

— Умер ведь, вот ёлки ж твои палки! Два дня назад. Ни фига себе, немножко во времени ошиблись, очкарики лобастые! Ну да ладно, хорошо, хоть не к гуннам забросили на растерзание, — Сергей задумался ненадолго. — Чёрт, ведь умер он уже! Но вот где ж теперь рукопись-то искать?

— Кто умер?

— Беляев умер, Вань.

— Но ведь… он… мы… — Ваня что-то хотел сказать, но отвернулся. Видно, что известие его расстроило.

Однако взял себя в руки и добавил совсем не по-детски:

— Немудрено, дядь Серёж. Почти все соседи поумирали. Особенно зимой. Кто с голодухи, кто замёрз. И родители мои тоже…

Поражало такое бесстрастное отношение ребёнка к смерти, но ведь мальчишка столько пережил, тут и о своей кончине станешь думать как об обыденном происшествии, а о жизни как об обидном недоразумении. Но в то же время смерть писателя воспринял он как-то слишком уж близко.

Сергей изредка сканировал пространство на наличие техники, но без сюрпризов не обошлось. Всё-таки этим паранормальным чувствам совсем уж безоглядно доверяться не стоит. Нет ничего надёжней глаз и ушей. Однако тут и глаза, и уши его так же подвели.

В проулке, у самого перекрёстка стоял мотоцикл BMW с коляской. Здоровенный ствол пулемёта MG-13 указывал стволом в небо, а закоченевший солдат хмуро смотрел в пространство перед собой. Его напарник ковырялся в моторе. Оба фашиста были одеты в длиннополые шинели, закрывающие ноги едва ли не до пяток и спасающие от ветра — но не от мороза.

Скрыться среди деревьев не успели — сидевший в коляске немец схватился за пулемёт и опустил ствол.

— Stand! Стоять!

Его напарник испуганно подскочил, не сразу поняв, кому кричит пулемётчик. Каска его съехала набекрень, он стал оглядываться и, встретившись взглядом с Крутояровым, сдёрнул висевший на руле шмайсер. Щёлкнул предохранитель. Руки его дрожали, ствол прыгал как в припадке эпилепсии.

— Komm her! Schnell! Бистро! Суда!

Сергей с опаской посмотрел на ствол пулемёта и послушно направился в сторону немцев. Попасть на дискотеку, где пулемётчик Ганс прокрутит пару дисков, набитых патронами калибра 7,92 ему совсем не хотелось.

— Аусвайс! — гаркнул солдат и, направив ствол автомата в грудь хрононавта.

Поглядев на его унты, он гадко улыбнулся:

— О! Schuhe! Тёпли-тёпли сапаки. Тавай.

— Сам ты сапог, — пробурчал Сергей, приближаясь к солдату. — Аусвайс? Или сапоги? Что сначала? — громко сказал он.

Немец ещё раз взглянул на унты, потом на свои хоть и зимние, но не готовые к русским морозам сапоги, вздохнул и гортанным голосом выкрикнул:

— Аусвайс!

Крутой полез во внутренний карман за липовым документом. Краем глаза заметил, что Ванька сделал то же самое. Шарик молча сидел в сторонке — пёс будто понимал, что сейчас лучше не мешать хозяину.

Документы они протянули почти одновременно, и Сергей понял, что навряд ли удастся продолжить путешествие без шума. Аусвайс Ваньки был сложен в несколько раз и затёрт так, что было видно — документ отпечатан не вчера. Бумажка же Крутоярова выглядела очень свеже, несмотря на то, что в нём стояла дата получения — ноябрь прошлого года. И не замызгана ни капли, её ведь почти не разворачивали. Вот ведь умники хроновские, накололись. Телогрейку рваную догадались сделать, а помять аусвайс — нет.

Крутой приготовился к худшему. Немцы дураками бывают только в советских фильмах военных лет. Сейчас солдат ему не поверит и предложит… Что предложит? Пройти с ним? Да нет, скорее всего, сразу хлопнет.

Вот оно! Солдат уронил аусвайс. Или выбросил.

— Нет! — сказал солдат. — Это не то! Это трукой аусвайс. Нет настояшший.

Посмотрев холодным взглядом в глаза, он крикнул:

— Стоять!

Палец в задубевшей кожаной перчатке коснулся спускового крючка.

Крутояров ждать не стал. Чего тут ждать? Когда пристрелят? Унты только с виду были мягкие и пушистые. Он толкнул в плечо Ваньку, и тот завалился на бок как мешок с картошкой. Резко выбросил ногу вперёд и ударил солдата в пах. Выстрелить немец не успел. Упал на колени и, закрыв глаза, сделал глубокий вдох. В глазах его стояли слёзы.

В тот же момент Сергей схватил ствол пулемёта на коляске и резко мотнул его. Приклад MG-13 заехал сидевшему в коляске в челюсть. Приклад не был ни мягким, ни пушистым — немец тут же отключился, откинувшись на спину. Каска его упала и, звякнув о металл коляски, скатилась на снег.

Мельком взглянув на фашиста в коляске, отметил, что отключился тот надолго. Затем склонился перед стоявшим на коленях, оттолкнул ногой лежавший в снегу шмайсер и с издёвкой спросил:

— Даст ист фантастиш?

Немец замычал в ответ что-то неразборчивое и отрицательно замотал головой — нет, мол, совсем не фантастиш.

— Сейчас фантастиш будет, — Крутояров приподнял его голову, придерживая за съехавшую набок каску, и ударил кулаком в лицо.

Солдат опрокинулся на спину, и зрачки его глаз закатились под лоб.

— Весело день начался, — мрачно заметил хрононавт, поднимая свой аусвайс. — А главное, тихо.

— Дядь, Серёж, их теперь убить надо. Нельзя отпускать.

— Не учи отца е… в общем, сам знаю. Ты отойди в сторону, сейчас займусь.

— Можно мне, а?

— С ума сошёл, да? Не рано ли тебе кровь пускать? Тебе лет-то сколько? Двенадцать?

— Четырнадцать! — пробурчал Ванька и скрипнул зубами. — А когда сестру и мать на моих глазах… о возрасте никто не спрашивал.

— Ладно, уйди. Будет ещё время, отомстишь.

На поясе немца висели ножны с трофейным армейским ножом НР-40, который в просторечии назывался ножом разведчика. Снял с трупа нашего солдата, с горечью подумал Сергей, отстёгивая ножны с ремня. Лезвие беззвучно выскользнуло. Чёрная рукоять как влитая легла в ладонь. Чуть изогнутая короткая гарда упёрлась в пальцы. Нож был хорошо сбалансирован и удобен — с таким оружием хоть на край света.

Отволок пребывающего в отключке воина Рейха к обочине. Подержал в ладони нож, привыкая, потом присел на корточки. Приподнял другой рукой голову фашиста и полоснул по горлу. Солдат всхлипнул, дёрнул ногами и затих. Снег сразу стал ярко-алым, и даже утренние сумерки не могли скрыть этого цвета.

Выволок второго из коляски и положил рядом. Этот пришёл в чувство незадолго до смерти и даже успел сообразить, что его ожидает. Но умер он так же легко и быстро — короткий всхлип, судорога по всему телу, и конец.

«А ведь молодые оба, — промелькнуло в голове. — Не больше двадцати».

Вытирая лезвие о штаны убитого, заметил клеймо, выбитое у основания лезвия. Треугольник, а в нём три буквы — «ЗИЛ», и снизу дата — «1941». Вложив нож в ножны, спрятал его в карман.

Начал сыпать крупный снег. Крутояров снял с солдат шинели и каски. Трупы присыпал снегом, остальное сделает природа. Следы схватки быстро припорошило, и кровь уже была не видна. Снег повалил сильнее. Если так и дальше пойдёт, то этих ребят найдут только с первыми подснежниками.

— Надень шинель, каску и полезай в коляску, — приказал он мальчику и усмехнулся случайной рифме. — Поэтом тут с вами станешь, блин! Недаром город Пушкиным назвали!

— А как же Шарик?

— Если он будет молчать, то можешь его с собой взять. Если станет шуметь, я ему башку сверну. Сейчас не до собачек.

Пацан подозвал пса, запихал его в коляску и приказал молчать. Залез сам, накинул на себя огромную шинель и нахлобучил каску на ушанку. Днём, конечно, никто не признает в этом пугале истинного арийца, но в сумерках можно и обознаться. Сергей тоже надел запятнанную кровью шинель, каска на шапку не налезала, бросил её в коляску. Шмайсер за спину — вылитый нацистский воин в русских шапке и унтах. Противопехотные гранаты, найденные в подсумке убитого, рассовал по карманам.

Скользнув в механике по узлам двигателя, быстро определил неполадку. Техника его любила. Или боялась. Подчинялась.

Мотоцикл зачихал, выбрасывая кольца дыма из выхлопной трубы, натужно зарычал и наконец ожил. Поддал газу и выехал на улицу Урицкого. Уже почти рассвело, но спасительный снегопад снизил видимость почти до нуля. И хоть самому было почти ничего не видно, Сергей остался этим доволен — на них тоже никто не обратит внимания. Несмотря на довольно широкие шины, BMW плохо слушался руля, его то и дело заносило, переднее колесо норовило вывернуть на обочину.

— Дядь Серёж! — сказал Ванька, перекрикивая рёв движка. — Метров через пятьсот Софийский Бульвар. По нему езжайте прямо.

— По Садовой ведь ближе?

— Там немцев много.

— Скоро их везде полно станет, — Крутой до отказа накрутил ручку газа. — Ну, Софийский, так Софийский!

Немецкая техника ему определённо нравилась. «Умеют всё-таки делать», — чуть ли не с восхищением, подумал Крутояров. Чем больше скорость набирал мотоцикл, тем легче становилось управление, он становился устойчивей. В ушах свистел ветер, щёки давно уже онемели, да и руки тоже, несмотря на то, что в тёплых рукавицах. Дороги почти не видать, ориентировался только по проносящимся справа теням деревьев — стоило им чуть приблизиться — подправлял руль, выворачивая на середину проезжей части. Домов на правой стороне не видно, и Сергей мог только представлять, как они выглядят — стёкла повыбиты, стены выщерблены осколками снарядов — немцы долго обстреливали город, прежде чем войти него.

Видимость стала такой слабой, что хронобайкер был вынужден снизить скорость — не ровён час, врежешься в дерево — и прощай, рукопись. Фару он включать опасался, всё ещё надеясь проскочить на дурачка до Конюшенной, найти книжку, а после отсидеться где-нибудь в подвале. Но надежда умирает последней, а мечты, как правило, так и остаются мечтами.

Впереди замаячило размытое бледно-жёлтое пятно. Пятно дрожало и подпрыгивало как мячик. Нет, у немцев просто кайф какой-то в такие морозы на мотоциклах ездить. За какие грехи людей направляли в мотопехоту? Это был точно такой же BMW, он нёс на себе два окоченевших тела в касках и длиннополых шинелях.

— Hey, Ralph, wo hast du dich verloren?³ — послышался крик мотоциклиста, когда их машины поравнялись, и Крутояров наподдал газу.

— Wo ist Ralph? Was haben Sie mit Ralph getan?⁴

На дурачка Проскочить не получилось. Байкер третьего Рейха узнал мотоцикл, и, что хуже всего, определил, что рулит им не Ральф. Нет, этот день начался неправильно. Мотоцикл за спиной остановился, развернулся и, сердито зарычав мотором, бросился в погоню. Гулко затакал пулемёт и Сергей, ударив спутника по каске, заставил его наклониться.

Он погрузился в механику, протянул «руки» (а как ещё назвать то, чем он прикасался к технике, не щупальцами же!) и коснулся мотоцикла преследователей. Но на то, чтобы заглушить мотор, сил не хватило. Вот так всегда, стоит ему перенервничать, и дар затухает! А быть постоянно хладнокровным он не умел. Заклинить такающий в спину пулемёт тоже не получилось. Вот тебе и нервы! Психанул чуть-чуть, и теперь дерись как хочешь.

Впереди сквозь пелену снега угадывался поворот, и Крутояров, недолго думая, свернул, едва не опрокинув мотоцикл на крутом вираже. Мысленно прикинув, смекнул, что это улица Радищева.

Рёв движка позади говорил о том, что преследователи тоже вписались в поворот. Глухо застукали выстрелы MG-13. Скорострельность пулемёта сыграла с ним нехорошую шутку — семьдесят пять патронов магазина быстро закончились и пока стрелок менял обойму, беглец чуть сбавил скорость и нашарил в кармане «яйцо» — противопехотную гранату. Вот только пользоваться такими штучками в подобных условиях очень неудобно — нужно сначала отвинтить колпачок и только потом дёргать за него. Бросил гранату в коляску, потом ещё одну, и что было сил заорал:

— Открути колпачки и отдай мне. Только не выдёргивай!

Ваня кивнул, сделал, что было велено, и передал одно «яичко» обратно.

Сергей снял зубами рукавицу, обхватил ладонью холодный ребристый металл, продолжая править одной рукой. BMW петлял как пьяный от обочины к обочине, то и дело норовя врюхаться в высокий сугроб. Нащупывая пальцами колпачок, машинально отметил, что его на месте не оказалось.

— Я ведь, твою маму, сказал — не выдёргивай! — резко, без замаха, бросил гранату через плечо и в тот же момент снова затакал пулемёт — стрелок заменил магазин. Теперь он пулял короткими очередями, экономя патроны. Стрелял наугад — сквозь пелену снегопада почти ничего не было видно.

Граната не разорвалась. Эти «яйца» очень капризны, к ним подход особый нужен. В общем, гранаты ненадёжные, видали и получше. Но на безрыбье и рак рыба. Как говорится, дарёному мерину под хвост не заглядывают.

Со второй гранатой Ваня сделал всё как надо — вернул со свинченным колпачком. Хронотурист знал, отчего не взорвалась первая — M39 имеют дурную привычку не срабатывать, если боец дёргает за шнур недостаточно резко, в этом случае запал не успевает сдетонировать. Зажав отвинченный колпачок зубами, вырвал из гранаты шнур. Подержал секунды две и бросил, почти не целясь, навесом.

Противопехотки Eihandgranate M39 были слабенькими и имели радиус поражения не больше трёх метров. Сейчас они почти бесполезны — для того, чтобы поразить мотоциклиста, нужно закинуть гранату чуть ли не в самую коляску.

И — это просто чудо — граната угодила в коляску. Громко заматерился солдат (видимо, он лихорадочно пытался дотянуться до гранаты, закатившейся внутрь), это был какой-то бешеный микс из трёх слов, чередующихся в разной последовательности — уж что-что, а эти слова Сергей выучил ещё в школе. За спиной громыхнуло, и пулемёт заткнулся, но последней очередью успел прошить заднее колесо. Корма моментально осела, и BMW беглецов стал похож на катер, летящий по волнам. Глиссером мотоцикл побыл недолго. Руль мотнуло в сторону, коляску подкинуло в воздух. Мальчонку катапультой зашвырнуло метров на пять, и он утонул в мягком пушистом снегу. Сергей, всё ещё пытаясь удержать транспорт на ходу, ехал вперёд на двух колёсах. Байкер из него был неважный, а джигитовка на тяжёлом BMW требовала определённых навыков. В глазах замельтешило, и он полетел в темноту, отпустив руль. Бумер, лишившись всадника, со всего маху ударился в столб и заглох. Сзади на него налетел второй. Крутояров только и успел увидеть, что мотоциклист, словно решив отдохнуть, висел на руле. Послышался глухой удар, тихий вскрик, и ещё две жизни оборвались.

Он вытащил из снега Ваньку. Мальчишка во время полёта успел потерять каску и вылететь из шинели и теперь нисколько не походил на оккупанта.

— А где Шарик? — спросил мальчик, едва пришёл в себя.

— Нету Шарика. Лопнул Шарик.

Мотоциклетное колесо, упёртое в низкое небо, продолжало крутиться. А из под него метнулась чёрная тень, послышался радостный лай. Пёс подбежал к Ване. Мальчик, упав на колени, обнял его и засмеялся.

— Хватит обниматься, — Крутояров положил руку на Ванино плечо. — Пора ноги уносить. Иначе нас унесут. Или увезут. После этого праздничного салюта сюда толпа фрицев набежит. А мне совсем не хочется с ними встречаться. И тебе ведь тоже?

— И Шарику, — заметил Ваня, взлохматив и без того растрёпанную голову собаки.

— Ну, и куда нам теперь? Как удобней до Конюшенной дотопать? Веди, Сусанин.

Он похлопал себя по карманам. Гранаты израсходовал не все, и это радовало. Искать оружие среди обломков сцепившихся в схватке мотоциклов не имело смысла, так что пока придётся обходиться противопехотными «яйцами». А в том, что сегодня они ещё пригодятся, Сергей уже не сомневался. Утро не задалось, и это говорило о том, что день тоже будет не лучше.

— Давайте выйдем на улицу Красной Звезды. А там посмотрим, — Ваня взял на себя роль гида, шикнул на Шарика и двинулся вперёд, минуя груду дымящегося металлолома.

Снегопад не прекращался, снег всё валил и валил, — зима решила закрасить белым всё, что натворили фашисты. Сергей и Ваня шагнули в снегопад и вскоре растворились в нём. Минут через пять дошли до перекрёстка. Остановились. Шарик навострил уши и теперь смахивал на охотничью собаку, готовую в любой момент броситься за дичью. Хрононавт огляделся. На борзую пёс ни капли похож не был, но в нём тоже сидела тугая пружина. Слева на углу стоял двухэтажный дом, справа — трёхэтажный. Добротные такие дома, каменные. Вот только выглядели они ужасно — с выщербленными стенами и выбитыми стёклами. Света не было ни в одном окне, и это делало город ещё более страшным, пустым и холодным.

Вышли к перекрёстку и услышали скрип несмазанных ступиц. Вскоре сквозь снежную пелену можно было разглядеть очертания полудохлой клячонки. Она лениво переставляла ноги и дремала на ходу. Тянула за собой телегу, колёса которой скрипели так сильно, что не давали лошади уснуть окончательно. Голова её низко клонилась, а грива подметала заснеженную дорогу.

Подошёл к телеге и тихо окликнул старика, управлявшего клячей. Возница сам почти не отличался от своей лошадёнки — такой же худой и грустный, голова склонена на грудь, и бородой своей он тоже мог бы запросто мести снег. Дед сидел, закутавшись в женскую шубу, и держал провисшие поводья. Он поднял голову, тряхнул бородой, поправил ушанку и вопросительно посмотрел на Сергея.

— Дедуль, подвези нас, а?

— Эт недолго, — ответил дедуля. — А когда узнаешь, куда я еду, то сразу и передумаешь.

— Не передумаю.

— Тогда садитесь. Собаку не надо, пусть пеше идёт, нечего мне здесь зоопарк разводить.

— Так куда ты едешь, дед? — Сергей подсадил Ваньку и запрыгнул в телегу сам.

— Да так, харо'ню помаленьку, — старик негромко «нокнул», и лошадь снова начала уныло переставлять ноги.

Дед вёз трупы. Целый воз убитых, умерших от голода, замёрзших. Старушек, стариков, женщин и детей. Тела были накрыты брезентом, и потому Сергей не сразу понял, что это там выпирало. Солнце уже поднялось выше, сумерки отступили, но светлей стало ненамного — снегопад зарядил надолго, и снег валил так густо, будто зима решила засыпать, похоронить весь этот город.

Только сейчас Крутояров сообразил, что телега едет в противоположную сторону, не туда, куда ему нужно. Ну да ладно, прокатимся немного, проедем подальше от этого проклятого места, а там видно будет. Главное, отсюда убраться вовремя.

Навстречу торопливой походкой пробежал низкого росточка хромоногий мужичок в длинном пальто и ушанке, завязанной под подбородком, видимо, из тех, кто по болезни не попал на фронт. Он покосился на сидевших на телеге и ускорил и без того быстрый шаг.

— Что там за шум-то был? — спросил дед, небольно стегнув лошадку.

— А, два мотоцикла столкнулись. Немцы, — Крутояров посмотрел вслед хромающему мужичонке.

— Угу, шнапса напьются и гоняют, как сумасшедшие, — старик приложил лошадке посильнее, и она, удивлённо подняв голову, начала шагать чуть быстрее.

— Ну да, Шумахеры, блин. Байкеры-рокеры.

Возница вынул из кармана какой-то предмет и протянул его Крутоярову, зажав в кулаке.

— На, кровь-то с шинельки соскобли, — сказал он. — А из-под неё куфайка выглядывает и тоже испачкана.

Сергей повертел в руках перочинный нож, открыл его и, присмотревшись к шинели, стал соскабливать замёрзшие пятна крови. Это у него не получалось, и пришлось просто вырезать их. Теперь уж он точно на арийца не похож.

— Сейчас фрицев толпа набежит, — заметил дед. — Как пить дать набежит. Не любят они шума, ох, не любят.

— А нам-то что? Мы уже далече будем, — сказал пассажир, возвращая старику нож. — А шарахнуло славно, я чуть не оглох.

Дедушка покачал бородой:

— Далече не далече, а немцы не дураки. Станут все окрестности прочёсывать.

— Давай тогда, дед, пойдём мы, — хрононавт собрался спрыгнуть с телеги. — Не дай бог, они на тебя подумают.

— Сиди уж, — остановил его старик, положив руку на плечо. — Лягте оба под брезент и не дышите, если немец проверять будет. Узнает, что я живых прячу, всех и положит. Вас, конечно, первых, но и меня не отпустит. Скинул бы ты эту шинель, зачем она тебе? Ведь если поймают, сразу понятно, что с солдата снял.

— Она мне ещё пригодится. Если сейчас не прибьют, то очень пригодится.

— Прячьтесь, — дед приподнял полог и кивнул.

Крутояров откинул задубевшую толстую ткань и в свою очередь кивнул Ване.

— Не буду! — заартачился мальчик. — Там люди мёртвые.

— Ну сиди здесь. Тогда точно с ними ляжешь.

Ребёнок, стиснув зубы, полез под полог. Сергей — рядом. Старик накинул на них брезент и поддал лошадёнке. Кляча была голодная, шла на последнем дыхании и укорить шаг не могла. Так и стучала глухо копытами по снегу — медленно, словно пьяная.

Спрятались они вовремя. На перекрёстке с Кадетским бульваром телегу нагнал автомобиль. Громким голосом велели остановиться. Хронопутешественник к этому времени уже сунул руку в карман трофейной шинели и свинтить колпачок с гранаты. Ладонь его вспотела, и он боялся, что в случае чего граната может выскользнуть из руки. Так он и лежал, сжав в кармане «яйцо». Почти не дышал и молил Бога, чтобы малолетка не вздумал пошевелиться, когда станут осматривать телегу. На гранату не надеялся — за то время, пока она сработает, его успеют несколько раз расстрелять. Но какое-то оружие в руках давало хотя бы иллюзию уверенности в своих силах.

— Кто такой? Аусвайс!

— Да я это, не узнали, что ли? — ответил старик как старому знакомому. — Мёртвых везу в часовню на Казанское кладбище.

— Сопака тфой?

— Мой пёс. Сидеть, Шарик! Лежать! Стоять!

— Покащи нам!

— Что показать, Шарика?

— Лютей покаши.

— Что вы, трупов не видели?

Дед откинул полог. Сергей не мог видеть, что там происходит, но, когда щёлкнул пистолетный затвор, понял, что сейчас их запросто обнаружат. Или убьют. От нервного перенапряжения он даже не смог проникнуть в механизм пистолета. Очень вяло, но ощутил, как спусковой крючок передаёт усилие бойку. Первый выстрел разорвал утреннюю тишину. Затем второй. Третий попал Крутоярову в ногу. Боль прошила всё его тело, и лишь благодаря тому, что он к этому был готов — не дёрнулся, не закричал. Лишь бы в Ваньку не попали. Тогда точно всех троих ухлопают. И лошадь до кучи. На пятом выстреле боёк пистолета сухо щёлкнул. Лошадь к грохоту была уже привыкшая, стояла смирно и не дёргалась.

— Ешай далше. Где люти уфитишь — гафари нам.

Полог снова накинут на мёртвых, клячонка лениво тронулась с места.

— С-с-сфолотчи! — прошипел дед почему-то с немецким акцентом. — В мёртвых — и то стреляют.

— Мёртвым не больно, — ответил Сергей, осторожно выглядывая из-под брезента и держась за ляжку.

— Попали, что ль?

— В ногу. Больно, будто кол вонзили. А крови вроде немного.

— Лежи и не двигайся пока, — тихо сказал дед. — Мальчонка цел?

— Цел я, — отозвался Ванька. — А где Шарик?

— Умняга твой Тузик, под телегу прятался и сидел там, пока фриц не уехал.

Телега повернула налево, через некоторое время ещё раз — направо — и остановилась. Старик в который уже раз отбросил брезент.

— Поднимайтесь, нет здесь никого. Как нога-то?

— А чёрт её знает, — сел и ощупал ногу. Боль уже была не такой сильной и кровь вроде не шла. — Царапина. Штаны вот жаль.

— Перевязать, мож?

— Не, на мне как на собаке.

— Со мной поедете, на кладбище? Или где спрыгнете?

— Нет, дедуль, рано нам ещё на кладбище.

— Ей не рано, что ли? — дед показал на русоволосую молодую женщину, лежавшую в телеге, вытянув вдоль тела окоченевшие руки.

— Все там будем, — чуть грубей, чем хотел, ответил Сергей. — Кто-то раньше, кто-то позже.

— Ну да, но кто-то умирает сам, а кого-то убивают. Ладно, если идёте, то идите. А я поехал.

— Спасибо, что выручил, дед, — Крутой спрыгнул с телеги и поманил Ваньку. — Без тебя мне пришлось бы туго.

— Убили бы тебя, — уверенно сказал старик.

— Да не, не убили бы. Четверо не смогли, и остальным не под силу.

— Так значит, не пьяные они были? — дед хитро усмехнулся, глядя на Крутоярова

— Кто?

— Немцы эти на мотоциклах.

— А хрен их знает, дед. Шары зальют и носятся как угорелые. Ну, бывай, пойдём мы.

Телега укатила, поскрипывая застывшими ступицами. Крутояров огляделся, никаких привязок к местности не нашёл.

— Это мы на какой улице сейчас?

— Красной Артиллерии.

Мысленно прокрутив карту, понял, что разговор идёт о Сапёрной улице, как её называют современники.

— Ну, пошли назад, — сказал он. — Прямо, значит, по Сапёрной, тьфу ты, по Красной Артиллерии, и потом по Павловскому шоссе в город.

— Дядь, оно давно уже как Слуцкое шоссе, ты что все названия путаешь?

— Задолбали уже эти реконструкторы — по сто переименовывают, — пробурчал Сергей.

Он развернулся и зашагал в сторону Павловского, или как там его, Слуцкого шоссе, и Ванька последовал за ним. Тявкнув, следом побежал и Шарик. На улицах стали появляться люди. Женщины с вёдрами брели за водой, кто-то вёз салазки, кто-то просто шёл неизвестно куда.

Штаны были перепачканы кровью, он так и не смог оттереть её. Впрочем, в городе, залитом кровью по самые окна, на это вряд ли кто обратит внимание. Благодаря шинели, издали можно было подумать, что солдат куда-то сопровождает мальчика. Вблизи схожесть с воином рейха улетучивалась.

Минут за десять они добрались до того места, где улица, извиваясь змеёй, ползёт по городу. За это время им никто из немцев не попался. Но за поворотом они едва не наткнулись на «Хорьх» с поднятым верхом. Рядом стояло несколько солдат и офицер, который расспрашивал низкого сутулого мужичка. Того самого хромца, что встретился им, когда они ехали в телеге. Находились они настолько близко, что можно было расслышать, о чём шёл разговор. Крутояров отпрянул, едва не свалившись в сугроб, и потянул за собой Ваньку. Погрозил кулаком Шарику, который, хотел было залаять, но, испугавшись расправы, замолчал. Пёс виновато посмотрел на Сергея, лёг на брюхо и по-пластунски отполз в сторону.

— Спрячься за дом, — приказал Сергей мальчику, а сам стал подбираться ближе к автомобилю.

— Да, я видел двоих, — услышал он. — Они сидели в телеге деда Тимофея. Мужик и мальчонка. На кладбище поехали.

— Как выглядели?

— Да как? Как обычно. Пацан худющий, а мужик… а вот он слишком уж крепкий был. Откормленный. Я сразу подумал, что это диверсант! И поспешил доложить.

Офицер о чём-то переговорил с солдатами, но хрононавт понял лишь интернациональное слово «саботаж».

Дверцы автомобиля хлопнули, и Крутой едва успел прыгнуть за сугроб, как «Хорьх», рыча двигателем как голодный зверь, развернулся и понёсся в обратном направлении, туда, где медленно ехала телега с мёртвыми. Сергей выбрался, отряхнулся от снега. Сутулый человечек шёл вниз по улице.

— Что ж ты, сука, предатель, делаешь? — спросил, догоняя мужичка.

Он схватил его за воротник и дёрнул на себя. Нож разведчика будто сам собой скользнул в ладонь. Понимал, что совершает ошибку, но по-другому поступить не мог. Мужичок испуганно оглянулся, дёрнулся. Воротник выскользнул из сжимавших его пальцев, и предатель бросился бежать. Поскользнулся на наледи, взмахнул руками и упал на спину. Крутояров догнал, встал коленом на грудь и посмотрел в маленькие поросячьи глазки. В них бушевал ураган эмоций. Одной из самых сильных был ужас. Ударил кулаком в висок, голова дёрнулась и ушанка колесом покатилась по утоптанному снегу.

— Сдохни, сука! — нож, раздвинув рёбра, как в масло, вошёл в сердце.

Ужас в глазах сменился отчаянием, затем в них мелькнуло удивление и лишь в конце — понимание того, что за всё надо платить.

Вдалеке отчётливо протакала автоматная очередь, ей вторило лошадиное ржание. «Значит, старика-харона звали Тимофеем», — подумал Сергей, вытирая лезвие о штанину лежавшего на снегу человека.

— Ну, одно полезное дело сделал, — сказал он вслух и спрятал нож в ножны.

Для чего он это сделал, Сергей и себе ответить не смог. Поддался, стало быть, эмоциям… А это непростительно для его работы. Из-за этого всё может пойти наперекосяк. Или уже пошло.

Со стороны Кадетского Бульвара послышался рёв автомобильного двигателя. Крутояров всё так же был на взводе и поэтому не мог воспользоваться своим даром, чтобы заглушить мотор и устроить приближающемуся «Хорьху» маленький армагеддец.

— Дядь, пойдём скорее, они возвращаются, — Ваня дёрнул за рукав телогрейки. — Я знаю, как здесь меж домов срезать!

— Пошли. Веди, раз знаешь, Сусанин.

Они перебежали на другую сторону улицы и по узкому коридору между сугробами двинулись в глубину, надеясь затеряться среди домов. Повезло, немцы этого, кажется, заметить не успели.

Ванька шёл уверенно, и немудрено, ведь знал свой город как пять пальцев. Едва они скрылись за домом, из-за поворота выехал «Хорьх», и немцы, видимо, обнаружили труп предателя. Крики слились с автоматными очередями. Фашисты забеспокоились. Более того, они испугались.

А ведь Сергей совсем не хотел никого пугать. Всего лишь рассчитывал тихо-мирно забрать рукопись. Не вышло. Значит, придётся использовать мальчишку. И пусть потом будет грызть совесть, но он это сделает. Впрочем, откуда у него совесть? Отродясь не было. Да и пацан ненастоящий. Виртуальный. Он — калька.

— Быстрее, дядь, немцы скоро поймут, куда мы побежали. Здесь и бежать-то больше некуда — или по дороге, или по этой тропинке.

Крутой от мальчика не отставал. Здесь, в этом снежном коридоре, особо и не разгонишься, да и бежать можно было только гуськом, друг за другом. Сзади загрохотали выстрелы. Пожалел, что у него нет автомата, только гранаты, которых и осталось-то всего две штуки. Ну да, символическое число для гранат, которые называют яйцами. Если немцы их нагонят, то гранаты уже не помогут. А яйца ему точно отстрелят. Или отрежут. Или просто отобьют. Устроят ему «даст ист фантастиш».

В шинели бежать было неудобно, но и бросать её не хотелось — а вдруг сработает, и в случае прямого контакта Сергей сможет запудрить немцам мозги, сыграв роль рядового, поймавшего мальчонку? В это уже не верилось, но чем чёрт не шутит.

Зарычал мотор «Хорьха». Похоже, гансы разделились — кто-то поехал на автомобиле в объезд, а кого-то отправили искать беглецов среди домов.

Утро началось не очень удачно. А продолжалось совсем уже паршиво. Это он понял сразу, как только убил первого фашиста. Если так пойдёт дальше, то не видать Иванычу рукописи, а Сергею — денег, да и будущего своего родного и привычного — тоже. Загнётся он здесь, если дела и дальше будут идти так погано. Две слабенькие гранаты против целой армии — это несерьёзно. Надо бы при случае разжиться хотя бы пистолетом. Если, конечно, прямо сейчас он не получит в спину парочку свинцовых бандеролек из Германии с любовью.

Ванька шмыгнул в другой снежный коридор, оттолкнув какую-то бабу, которая шла с ведром воды, еле переставляя ноги от голода. Женщина повалилась задом в сугроб, ведро упало, но не разлилось, лишь чуть расплескалось. Крутой перепрыгнул через него, кляня этот бег с препятствиями, и даже успел извиниться перед женщиной во время прыжка.

Фашисты вроде потеряли их, выстрелы слышались где-то стороне — похоже, что они свернули в другой снежный коридор, ведущий к одному из домов.

Шарик бежал молча — хорошо, хоть сейчас пёс вёл себя разумно. Сергей уже начинал испытывать к нему чувство ненависти, хотелось просто прибить кобеля, который только бестолку мешался под ногами.

Минут десять они колесили между домов, пока мальчик не вывел на Павловское шоссе.

— Ну, Сусанин, — улыбнулся Крутояров и потрепал ребёнка по плечу, когда они уже стояли в десятке метров от дороги и переводили дыхание. — Орден Сутулого, считай, заработал.

И лишь тогда засёк медленно приближающийся «Хорьх». У них появился шанс заработать орден посмертно.

Пацан резко развернулся и, едва не сбив с ног Крутоярова, бросился назад. Машина остановилась, захлопали двери, защёлкали пистолетные выстрелы и застрекотали автоматные очереди. Сергей побежал вслед за Ваней.

Стали стрелять и впереди. Бежать на выстрелы сломя голову — самое последнее дело. Крутой догнал пацана, хлопнул по плечу так, что тот чуть не свалился, и, сграбастав его, потянул к ближайшему дому, возвышавшемуся над замёрзшими деревьями. Стёкла были выбиты, окна кое-где заколочены досками, и непонятно, живёт здесь кто-нибудь или нет.

Дверь в подъезд оказалась открытой. Нырнул в неё, волоча за собой Ваньку. Прогрохотав унтами по гулкой деревянной лестнице, поднялся на третий этаж и, толкнув одну из дверей, ввалился в прихожую квартиры. И почти сразу услышал шаги.

Они оказался в квартире, где, по всей видимости, жила интеллигентная семья. Когда-то жила. Сейчас здесь царил полнейший хаос. В зале лежала груда дров, некогда бывшая комодом. Здесь же, прижавшись к стене, стояла буржуйка, труба которой уходила в форточку. Впрочем, сейчас никакой форточки не было, она вместе с рамой была выбита. Вернее, вколочена внутрь дома взрывной волной. Наверно, это случилось в самом начале войны, когда немцы утюжили город, а потом так же утюжили наши. Кто только не обстреливал этот многострадальный городок.

Квартира была пуста. Она вымерзла полностью, и казалось, что отопить это брошенное жилище больше никогда не удастся.

Затащил Ваньку внутрь и осторожно, стараясь не шуметь, прикрыл дверь. Шарика рядом не было, он отстал ещё в подъезде.

— Тихо. Не шуми. К окну двигай.

Они на цыпочках прокрались к окну, в котором не осталось ни стёкол, ни рамы. Сергей осторожно выглянул — никого.

— Отсидимся здесь. Если что, прыгай вниз, там сугроб, не разобьёшься.

Топот ног в подъезде стал тише — солдаты побежали наверх, и он решил, что пронесло.

— И не бойся, всё будет хорошо.

— А я и не боюсь, — ответил Ванька. — Уже давно не боюсь. Шарика, вот, жалко, куда он делся?

— Ничего с ним не будет, о себе думай.

И тут из-за двери послышался тихий скулёж. Шарик скулил, повизгивал и царапал когтями дверь. Топот сапог наверху стих, и некоторое время спустя фашисты гурьбой побежали вниз.

— Шарик, сволочь, заткнись, — зашипел Крутой, подкравшись к двери.

Пёс лишь сильнее заскулил и стал энергичнее ломиться в запертую дверь. От мощного удара дверное полотно слетело с петель. В прихожку ворвались двое — капитан в щеголеватой форме гестапо и сопровождающий его солдат со шмайсером на шее.

Резко выбросил ногу и ударил офицера в пах. Тот выронил пистолет и грузно опустился на колени. «Никто не поверит, что передо мной стоял на коленях настоящий гестаповец» — промелькнуло в голове.

— Даст ист фантастиш? — машинально спросил Сергей, подбирая девятимиллиметровый Вальтер и щёлкая затвором.

Пистолет был тяжёлым, почти как бутылка шампанского. Полная обойма плюс-минус пара патронов.

Капитан промолчал. Глаза его беспомощно, но с ненавистью смотрели на русского.

Ствол шмайсера в руках рядового плюнул короткой очередью. Крутояров покатился по дощатом полу, выстрелил — солдат мешком свалился на офицера. Ещё парой выстрелов отпугнул стоявшего у двери. Сверху послышались крики, снизу тоже. На всё про всё осталось несколько секунд — сейчас сюда ворвётся толпа фашистов, стреляющих во всё, что шевелится. Ещё два выстрела удержали одного за дверью.

— Прыгай в окно! — закричал он Ваньке и, пробежав через весь зал, нырнул в оконный проём, даже не наступив на подоконник, а просто перескочив его, как через коня в школьно спортзале.

Это был третий этаж. И хорошо, что дом старый, с низкими потолками, прыгать невысоко. Несмотря на то, что у стены насыпало огромный сугроб, по ногам ухнуло так, будто об асфальт шмякнулся. Корка наста хрустнула и раскололась на несколько кусков, и они вздыбились, как льдины под тяжестью ледокола. Провалившись чуть ли не по горло, отчаянно заработал руками, как пловец, и стал выбираться. Оглянувшись, заметил, что пацан стоит на подоконнике и не решается прыгнуть. Испугался высоты…

— Прыгай! — отчаянно заорал, не переставая раскидывать перед собой снег. — Прыгай!

Чьи-то руки сорвали мальчика с подоконника в тот момент, когда он уже собрался сигануть вниз. Сергей только успел заметить, как из Ванькиного кармана посыпались какие-то листки и, подобно конфетти, медленно стали оседать на снег.

Из окна застрекотал автомат, но Крутой уже метнулся за угол дома.

* * *

Обогнув два дома, Сергей перешёл на шаг. Шинель скинул в сугроб, предварительно вытащив из карманов две оставшиеся гранаты. Что теперь? Нужно выйти на Павловское шоссе. Осталось всего ничего — дойти до Конюшенной улицы, найти дом писателя, взять рукопись и где-нибудь схорониться до утра. Мальчишка не пригодился… Хотя, почему это не пригодился? Он взял огонь на себя, отвлёк фрицев. Миссию свою выполнил и теперь может спокойно умереть. И ничего в этом такого нет. Он же ненастоящий! Он — калька того пацана, который жил в другом Пушкине, в другом мире. Нет никаких угрызений совести, и быть не может! Утром Сергей вернётся назад и получит бабки и прощай, Москва!

Люди шли с вёдрами за водой. Воды в городе не было, как и света, и отопления, и её набирали в прорубях на прудах и реках. Радовало то, что в городе не было электричества. Он боялся одного только вида контактов, клемм, а столбы с электропроводами его приводили в полный ужас. Всегда казалось, что если его ударит током, то он потеряет свой дар, не сможет чувствовать технику. Или вовсе ласты склеит.

Крутояров особого внимания к себе не привлекал. Плохо, что тот гестаповский капитан видел его в лицо. Нужно было тогда от него избавиться, но теперь поздно. Его будут искать. И если найдут раньше, чем он успеет забрать рукопись, то деньги пригодятся разве что на собственные похороны. Задаток, что дал ему заказчик, передадут матери. Он их на свой счёт положил. А нужны они ей будут, эти деньги?

А Ванька? Что Ванька? Мальцу, похоже, конец. Сергей его даже и использовать по назначению не успел. Вот так, товарищ Крутояров. И рукописи не добыл, и пацана укокошил. Угробил мальчишку! «Но ведь он не настоящий», — успокаивал себя Крутой. Что бы Сергей здесь ни натворил, в его реальности всё останется, как и прежде. А значит, и Ванька с ним на самом деле никогда не встретился. И не попал в руки гестапо. А если и попал, то позже, и не по его, Сергея, вине. А может быть, дожил до старости и даже детей с внуками воспитал.

Крутояров приближался к шоссе и твердил, что всё это не взаправду, что это как игровой квест. Ему нужно найти рукопись, пройти несколько уровней и сделать это как можно чище. Чем лучше он это сделает, тем больше баллов заработает, но самый главный приз даже не книга, а квартирка, которую он сможет купить на заработанные деньги. Или бизнес, который он откроет. Он будет сидеть в своём кабинете и попивать жатецкого гуся.

И нет здесь ничего подлого, разве можно это назвать подлостью? Ведь это игра. Всего лишь долбаная игра! Это всего лишь гребаный квест! А пацан — второстепенный перс, ключ, которым открывают только одну дверь и выкидывают.

Он вышел на дорогу. Серое безрадостное небо давило своей тяжестью. Отвернул рукав бушлата. Стрелки часов показывали десять. Скоро полдень, а он всё ещё топчется на месте. Этак никакой рукописи не добудет. Собрался было пойти вперёд, к Софийскому Бульвару, но перед глазами встала отчётливая картинка — Ванька на подоконнике, а чьи-то руки хватают его и сдёргивают, тянут к себе, назад. И листочки летают, как бабочки. Что это были за листочки, он не знал, да и не хотел знать, не до них ему было ни тогда, ни сейчас. Но они летали перед глазами, как снежинки, как зимние бабочки.

Сергей замотал головой. Нет! Это всё ненастоящее! Не было ничего этого, и не будет. Игра это. Квест. Важна только рукопись и ничего больше!

Вместо парнишки перед ним всплыло лицо той продавщицы. Она кричала, хотела жить, просила о помощи. И он помог ей распрощаться с жизнью.

Остановился. Сделал шаг вперёд. Остановился. Оглянулся. Постоял в задумчивости. Надвинул ушанку на глаза. Развернулся и, едва не сбив худую как скелет бабку с маленьким ведёрком воды, быстро зашагал назад. Рукопись подождёт, времени ещё уйма.

К знакомому дому он подходил, положив ладонь на рукоять «вальтера» за пазухой. В окне второго этажа, в том самом, откуда он сиганул в сугроб, никого не было. На снегу валялись листки. Бросилась в глаза надпись огромными буквами:

«ТАЙНЫЙ ФРОНТ».

Это была листовка. Чёрт, а ведь малыш листовки распространял, рискуя жизнью.

Сергей поднял листок и, сложив вчетверо, сунул во внутренний карман. Осторожно выглянув из-за угла. «Хорьх» стоял у самого подъезда. Значит, ещё не ушли. Может быть, ждали, что он вернётся спасать пацана, а может, и решили допросить Ваню на месте. В машине никого не было, а мотор продолжал работать на холостых оборотах. Заскользил в «механике» по близлежащему пространству, но с досадой заметил, что снова стал сильно нервничать, и чутьё притупилось.

«Хорьх» чуть подрагивал, готовый к употреблению. Садись и езжай, даже заводить не нужно. Крутояров это с удовлетворением отметил. «На ней мы и поедем, чего уже скрываться», — подумал он, осторожно открывая дверь в подъезд, и проскользнул внутрь. Дверь скрипнула, но, кажется, никто не услышал, все были в квартире.

Он поднялся на полтора пролёта и услышал, как открывается дверь на втором этаже. Выхватил пистолет, снял с предохранителя и побежал вверх по лестнице. Чего теперь скрываться!

Добрался до двери, когда она не успела ещё открыться полностью, схватил за ручку и резко рванул за себя. Стоявший в прихожке солдат вылетел в подъезд и наткнулся лбом на рукоять «вальтера». И охнуть не успел, как с грохотом стал валиться на пол. Даже стрелять не пришлось. Теперь уже точно скрываться нет нужды, решил Сергей и, оттолкнув падающее тело, вломился в заброшенную квартиру. Дважды нажал на спусковой крючок. Два солдата с аккуратными дырочками в переносицах плавно опустились на пол. Стену они не запачкали, мозги остались в касках. В голове мелькнул старый анекдот. «Для чего нужны каски? Чтобы мозги не расплескались».

Шагнул в глубь комнаты и выстрелил в метнувшуюся в его сторону тень. Под ноги, дребезжа как жестянка, покатилась каска.

Перед кривоногим столом, на котором веером разложены те самые бабочки-листочки, стоял Ваня, по лицу его стекали тоненькие струйки крови. На краю стола сидел тот самый капитан в форме гестапо. Он оторвал зад от столешницы, но, видимо, всё ещё было фантастиш после удара в пах, потому что ходил он враскоряку. Крутой нажал на спусковой крючок. Пистолет сухо щёлкнул. Затвор остановился в крайнем положении.

— Прыгай в окно! — крикнул Сергей.

Мальчик, коротко кивнув, побежал к оконному проёму. Офицер, оттолкнувшись от стола, хромая на обе ноги, попытался его догнать.

Крутояров догнал гауптмана и ещё раз засветил ему ногой в пах, но спросить даст ему фантастиш или нет, не успел. Ему самому стало очень даже фантастиш — сзади хлопнуло по голове чем-то тяжёлым. Дали ему фантастиш как следует. Последнее, что он успел увидеть, это то, как Ванька прыгает солдатиком вниз. За спиной раздалась автоматная очередь, но в кого стреляли, в него или в Ваньку, сообразить уже не мог — в голове стоял колокольный звон. Казалось, что его голова и есть колокол, а то, чем его саданули по макушке, было огромным медным языком.

Потом раздался визгливый собачий лай, и тёмная тень метнулась вперёд. Ещё одна очередь — и короткий всхлипывающий визг. Затем мир схлопнулся полностью.