К вечеру Арсену стало лучше. Открыл глаза и затуманенным взором обвел мрачные стены подвала. Тихо. Темно. Куда же девались Сафар-бей и Гамид? Неужели им надоело истязать его? А-а… Они, кажется, говорили что-то о походе на гайдуков… о походе на Младена!..
Сознание быстро прояснилось. Арсен приподнялся и сел. Резкая боль в виске. Потрогал рукой – тугая повязка из полотна. Это удивило его. Он не помнит, чтобы перевязывал себя. Тогда кто же это сделал? Неужели Сафар-бей?.. А это что? Смотри-ка! Даже воду и еду поставили!..
Не находя ответа на все эти вопросы, Арсен решил действовать, не теряя времени. Сначала подкрепился тем, что нашел в миске, стоящей рядом, выпил из кувшина холодной воды. Потом, немного отдохнув, встал на ноги.
Голова еще кружилась, в ушах гудело, как в улье. Нестерпимо ныла исполосованная плетьми спина. Превозмогая боль и слабость, медленно поднялся по крутым ступеням вверх, к двери, и припал глазом к щели.
Солнце уже зашло – над Фракийской долиной догорал малиновый вечер, а с Синих Камней медленно опускались густые сумерки. Во дворе – ни души. Словно все вымерли… А было людно и шумно!
Интересно – охраняют ли его?
Слегка нажал плечом на дверь – она протяжно заскрипела. Сразу же кто-то кашлянул, загремел засов – и в подвал заглянул янычар.
– А-а, гяур! Очнулся? Тебе лучше?
– Да… лучше некуда, – ответил, еле шевеля разбитыми губами, Арсен.
– Ну так и лежи спокойно, пока не вернется бюлюк-паша.
– А когда он вернется?
– Как только поймает разбойника Младена.
Итак, Сафар-бей… нет, не Сафар-бей, а Ненко, сын воеводы Младена, выступил с войском против своего отца! Какая жестокая игра судьбы! Какой адский замысел вынашивал Гамид с тех пор, как выкрал детей воеводы! И как все сплелось теперь в один неразрывный узел: Младен, Анка, Сафар-бей, Адике… Только он да Гамид знают тайну этих людей. Но Гамид никогда добровольно ее не раскроет, а он – в заточении!
А тем временем Сафар-бей со своими людьми пробирается горными тропами к урочищу Чернавода… У него достаточно войск, чтобы уничтожить всех сторонников воеводы, а самого Младена, живого или мертвого, притащить к бейлер-бею.
Во что бы то ни стало нужно предупредить Младена об опасности, а главное, о том, что Сафар-бей – это Ненко! Нельзя допустить, чтобы сын убил мать и отца! Или наоборот – сам Сафар-бей погиб от руки Младена или его воинов…
Но как предупредить? Как вырваться отсюда?
Раздумывал Арсен недолго. Выход из подземелья один – через дверь. Другого нет. А дверь закрыта и ключи у часового. Следовательно… нужно оружие, и без крюка никак не обойтись!
Арсен вновь принялся сгибать и разгибать железо. Вперед – назад… Вперед – назад… Вот уже крюк стал податливей и наконец сломался у основания. Загнав острие в щель между камнями, Арсен выпрямил его и, оторвав от шаровар карман, обернул им отломанный конец, чтобы удобней было держать в руках. Сердце радостно забилось… Слава Богу! Теперь есть оружие – настоящее, такое же опасное, как кинжал или копье! Теперь его судьба в его собственных руках.
Немного отдохнув и снова подкрепив силы едой, Арсен громко заохал, застонал. Послышался голос часового:
– Чего тебе, гяур?
– Ой, что-то мне плохо!.. Сюда! Скорее!..
Хлопнула дверь. На пороге с фонарем в руке появился янычар. Нехотя стал спускаться, извергая поток проклятий на голову узника:
– Чтоб ты сдох, проклятый гяур! Чем ты так понравился, паршивый пес, бюлюк-паше, что я должен оберегать тебя? Тьфу! – Он шагнул с последней ступеньки. – Где ты тут, шайтан тебя забери!
И тут Арсен выступил из темноты и изо всех сил ударил его крюком в грудь. Тот только охнул и тяжело опустился на землю…
Быстро сняв с аскера одежду, Арсен переоделся, взял ятаган и кинулся вверх.
Снаружи стояла ночь. Голубая мгла окутала землю. Из-за Синих Камней всходил узкий серп месяца. Над городом нависла тревожная ночная тишина, изредка нарушаемая лаем собак.
Прячась в тени, Арсен осторожно пробрался к калитке, которая вела к домику Сафар-бея. Часового не было. В саду пахло розами, шелестели верхушки деревьев, шуршали под ногами мелкие камешки.
В одном окне тускло мигал свет. Арсен заглянул, надеясь увидеть Златку или Якуба. Но там, склонив голову на стол, дремал янычар.
– Срочный приказ Сафар-бея! – стукнув в окно, прокричал Арсен.
Не помышляя об опасности, янычар появился на крыльце, почесывая пятерней обнаженную грудь. Не успел он и слова вымолвить, как удар по темени свалил его.
Ловко связав янычару руки и ноги, Арсен втянул его в комнату и затолкал под кровать. Выживет – его счастье.
Из соседней комнаты послышались приглушенные голоса.
– Златка, Якуб! Вы здесь?
– Кто там? Неужели ты, Арсен? – послышался голос Якуба.
– Я! Открывайте!
– Легко сказать! Мы под замком.
Арсен поднял свечу. Отодвинул тяжелый кованый засов. Двери распахнулись. На пороге стояли встревоженные Якуб и Златка.
– Друг, как ты сюда попал? Один! Ночью! – удивился Якуб. – Где же Сафар-бей?
– Лучше спроси, кто такой Сафар-бей!
– Как тебя понимать?
– Сафар-бей – это Ненко! Понимаешь – Ненко, сын воеводы Младена, брат Златки!..
Якуб и Златка оторопели. В глазах – ужас. Они как к земле приросли. Новость лишила их речи.
– Не может быть! – выдавил наконец из себя Якуб. – Где же он сейчас?
– Кто может знать, где он сейчас! Утром выступил в поход на Чернаводу, чтобы захватить в плен или убить Младена, разгромить гайдуков!..
– О Аллах!.. – простонал Якуб. – Может, ты ошибся, Арсен? Может, Сафар-бей вовсе не сын воеводы?
– Я видел у него на руке три длинных шрама… Помнишь?
– Как не помнить!
– Я видел его встревоженные глаза, когда он услышал от меня имя Ненко. Он что-то помнит… Хотел расспросить меня, но Гамид выстрелил из пистолета мне в голову. Я потерял сознание. Когда опомнился, ни Гамида, ни Сафар-бея уже не было.
– Так и Гамид здесь?
– В том-то и дело.
– Аллах экбер!.. – простонал Якуб. – Ты снова сводишь меня с этим мерзавцем! Круг замыкается на той же земле, где начался. Это хорошая примета. Теперь, Гамид, ты не выскользнешь из моих рук!.. Но что же нам делать с Ненко и Младеном? Может произойти непоправимая беда!
– Мы должны предупредить их встречу! Лучше всего рассказать Сафар-бею все откровенно, чтобы знал, кто он такой и кто для него воевода Младен.
– Как же это сделать? Разве мы можем выйти отсюда?
– Вы свободны.
– А наш часовой?
Арсен показал на ноги, торчавшие из-под кровати.
– Он нам не помеха. Пошли!
Урочище Чернавода названо гайдуками так, вероятно, потому, что протекал здесь маленький извилистый горный ручеек между черными каменистыми берегами в дикой и мрачной долине, отрезанной от всего мира неприступными скалами и непроходимыми лесами. Там, в вековечных чащобах и зарослях, в надежном, самой природой укрепленном месте, укрылся гайдуцкий стан, называемый самими повстанцами гайдуцким сборищем. Как зеницу ока оберегали его гайдуки от султанских лазутчиков и соглядатаев, много раз безуспешно старавшихся проникнуть сюда. Как кровь к сердцу стекались десятки и сотни мужественных сынов Болгарии в свой стан, чтобы бороться за свободу, против гнета и насилия султанских наместников – бейлер-беев, санджак-беев, пашей, айянов и их прихвостней.
Таких сборищ по всей Старой Планине и по всей стране насчитывалось немало, но более всего их было в Сливенском округе, ставшем центром общенациональной борьбы.
Сразу после недоброй памяти 1396 года, когда в итоге жестоких и кровопролитных трехлетних боев раздробленная и обессиленная феодальными междоусобицами Болгария была порабощена османами, началось гайдуцкое движение. И Сливен дал ему выдающихся предводителей – Богдана-воеводу, Мирчо-воеводу, Тимануша-воеводу, Страхила-воеводу, Стояна-воеводу и многих других воевод, байрактаров[101] и гайдуков, которых народ на протяжении многих веков прославлял в своих песнях.
Никогда не затухали здесь искры народного гнева, то сильней разгораясь огнями восстаний, то пригасая на время. Но затухнуть совсем не могли.
Гайдуцкое движение носило в основном сезонный характер. Как правило, дружины и четы[102] собирались на Юрьев день, в мае, – гайдуки давали перед воеводой и товарищами клятву на верность, принимали торжественную присягу, и после этого начинались боевые действия. А распускались отряды в сентябре, на Хрестов день. Большинство повстанцев расходились кто куда – кто по домам, кто к верным друзьям – ятакам[103], которые помогали им во всем, а кое-кто даже в Стамбул, где скрывались на время зимы среди беднейшего городского люда – ремесленников, мелких торговцев, старцев и бродяг. А наиболее стойкие и известные, которым опасно было появляться в людных местах, оставались в станах, где жили до весны, сохраняя и готовя оружие, порох, одежду и другие припасы.
Таким постоянно действующим сборищем, кроме Агликиной поляны, Гайдуцкой пещеры, Гайдуцкого колодца и некоторых других, была и Чернавода воеводы Младена, который вот уже более двадцати лет возглавлял гайдуцкие дружины и четы старопланинского края. Для него и для Анки, а также для их ближайших друзей это, пока еще тайное, гнездо стало родным и надежным приютом, которое они поклялись защищать до последнего вздоха.
После того, как Драган сообщил о возможном нападении Сафар-бея, Младен стянул все свои ближайшие четы, имевшие в своем составе около ста воинов, в Чернаводу и перекрыл нижнюю дорогу. На верхней – тайной – выставил четырех стражей, которые в случае опасности должны были зажечь на вершине горы бочку смолы. В самом стане оставил пятнадцать гайдуков – личную стражу. Нападения ждали не ранее субботы. Поэтому послал двух гонцов к воеводе Вилкову, своему давнему приятелю и соратнику, с просьбой прибыть на помощь.
Отряд пеших янычар шел в голове колонны. Опасаясь внезапного нападения гайдуков, Сафар-бей выслал вперед сильные дозоры, пристально осматривавшие каждый подозрительный кустик, каждый подозрительный выступ скалы. В одном из дозоров онбаши[104] Хапича находился молодой янычар по кличке Карамлык. Он не отличался ни смелостью, ни силой, ни военной хитростью или умением. Лишь природная способность Карамлыка увидеть на расстоянии фарсаха, а то и далее, человека, точно запомнить и описать его одежду и оружие принесла ему славу непревзойденного по зоркости и выделила среди товарищей. Его освобождали от тяжелых и нудных военных обязанностей, зато в походах непременно назначали в дозор.
Вот и сейчас он шел с товарищем по горной долине, внимательно вглядываясь вдаль. Внезапно остановившись, он укрылся за кустом. Спутник поспешил сделать то же самое.
– Смотри, гайдуки! – сказал Карамлык.
– Где? Я никого не вижу.
– Во-он, на той стороне долины. Они идут нам наперерез… Двое. В кожушках-безрукавках, в белых штанах. Оружия не видно, но я не сомневаюсь, что оно спрятано под кожушками.
Янычар посмотрел, куда указал рукой Карамлык, но ничего не увидел. Карамлык рассердился:
– Нечего таращить глаза! Мчись к онпаше, скажи, чтобы поторопился сюда! Я послежу за ними.
Янычар пополз назад. А Карамлык, скрываясь за скалами и кустами, двинулся вперед. Он ловко перебегал от укрытия к укрытию. Круглая, как арбуз, голова его раскачивалась на тонкой шее, а цепкие, широко поставленные глаза неотрывно следили за неизвестными.
Вскоре к нему подполз онпаша Хапич с несколькими воинами.
– Где гайдуки? – спросил тихо.
– Вон – переходят дорогу. Внизу, у потока… О, уже поднимаются на гору в нашу сторону!.. Смотрите!
Теперь все увидели двух горцев, быстро шедших по каменистому склону. Онбаша строго приказал:
– Перекрыть дорогу! Взять живыми! Но без шума!
Янычары нырнули в кусты, быстро пробрались на вершину горы и на пути горцев устроили засаду. Ждать пришлось недолго. Судя по всему, горцы торопились. Они, не останавливаясь, напрямую взбирались по крутому склону, помогая себе крепкими суковатыми палками. Но не успели они подняться наверх и перевести дух, как их окружили янычары, смяли, заткнули рты тряпками, связали руки.
– Быстро к Сафар-бею! – приказал онбаша. – А ты, Карамлык, с Мустафой – вперед! Смотрите в оба! Это разведчики, за ними могут двигаться основные силы разбойников!
Сафар-бей страшно обрадовался нежданной удаче. Теперь он узнает главное, – развязав языки пленным, – дорогу на Чернаводу. Сам Аллах подает ему знак, предвещая победу!
Отряду отдали приказ остановиться, и воины сразу же укрылись от палящего солнца в тень. Сафар-бей со своей свитой и пленными тоже отошли в ущелье, загроможденное каменными глыбами.
– Кто вы? – обратился бюлюк-паша к пленным.
Перед ним стояли два паренька, очень похожие друг на друга. Даже беглого взгляда было достаточно, чтобы понять – братья. Только старший с темными волосами и бритыми щеками, а младший – русоголовый – был еще почти мальчиком. Его тонкого, по-девичьи нежного лица еще не касалось лезвие бритвы. Синими глазами с ужасом смотрел он на турецких старшин и грозного Сафар-бея, о жестокости которого многое слышал.
Парни молчали.
– Как вас зовут? Отвечайте! У меня нет времени играть с вами в молчанку. Гайдуки? Ну?..
– Нет, мы не гайдуки, ага, – ответил старший. – Мы простые горцы из Жеравни…
– Тогда зачем у вас пистолеты, гайдуцкое племя? – Сафар-бей откинул полу кожушка у старшего и вытащил из-за пояса пистолет. – Так я вам и поверил, голубчики! Отвечайте: где Младен? Сколько у него гайдуков? Как пройти в Чернаводу?.. Скажете – будете свободны.
– Мы ничего не знаем, ага.
– Проклятье! – разозлился Сафар-бей. – Вы забыли, щенки, что я и не таких заставлял говорить! Эй, всыпьте этому разбойнику полсотни плетей!
И указал на старшего, но, заметив какой-то странный блеск в глазах пленника, изменил намерение.
– Нет, нет, начните с меньшего! Я вижу, что они братья. Старший сразу станет сговорчивей и расскажет все, что нам нужно!
Младшего схватили, сорвали одежду. У него тоже за поясом нашли пистолет, а в кожаных ножнах – короткий ятаган. Ему вывернули руки, бросили на землю.
– Как звать? – Сафар-бей наступил ему на грудь ногой.
– Славчо… Влахов…
– Гайдук?
– Нет.
– Врешь! Ломайте кости!
Верзила янычар схватил тяжелый камень, поднял над головой, готовясь бросить пленному на ноги. Но Сафар-бей подал едва заметный знак. Камень застыл в воздухе.
– Как звать брата?
– Петр.
– Ты его очень любишь?
– Очень.
– А он тебя?
Славчо промолчал. Петр рванулся из рук янычар. Лицо его побагровело от напряжения. Глаза дико забегали, готовые выскочить из орбит.
– Не губи брата!.. Славчо не виноват ни в чем!.. Меня пытай, я гайдук!
– Петр, зачем ты! – закричал Славчо. – Опомнись!
Сафар-бей повернулся к Петру:
– Ты из отряда Младена?
– Да.
– Как незаметно пройти к Чернаводе?
– Я не знаю. Туда есть одна дорога – но она охраняется. Вам по ней не пройти!
– Я слышал, что есть и вторая! Тайная! Выбирай: или скажешь, где она, или вы оба умрете лютой смертью!
Лицо Петра исказилось от боли, терзавшей его сердце. Как он ошибся, взяв в дорогу Славчо! Но разве он думал попасть в руки янычар? Он очень любил брата, обещал матери, отправляясь в гайдуцкий отряд, присматривать за ним, беречь. И действительно, был ему и за отца и за мать. Во всем помогал, когда становилось тяжко, заслонял собой от опасности. На вопрос воеводы, кого хочет взять себе в напарники, без раздумий ответил: Славча! Казалось, с ним брату ничто не грозит. И вот на тебе!.. Проклятый Сафар-бей раздробит ему кости, выжжет глаза, вырвет ноздри, отрежет язык!.. Именно так расправляется этот жестокий ага с гайдуками… О ясное небо! Почему ты не обрушишься на эти несчастные горы и не раздавишь гнусных врагов? Почему не заклубишься черными тучами и не извергнешь на голову Сафар-бея смертельные стрелы?
В мыслях он начал молиться. Мужество постепенно оставляло его.
Сафар-бей терял терпение:
– Начинай, Абдагул!
Великан швырнул камень на ногу Славча. Из разбитой стопы брызнула кровь. Славчо дико закричал. Смертельная бледность разлилась по нежному юношескому лицу.
Петр закусил губу. Почувствовав соленый привкус крови, он будто обезумел и быстро-быстро заговорил:
– Не нужно! He нужно, ага! Я расскажу… все до конца… Только не ломай брату ноги! Заклинаю тебя Аллахом, пожалей парнишку. Он ничего не знает и ни в чем не виноват! Это все я! Я забрал его в гайдучество, будь проклят тот день, когда Бог взбаламутил мой разум!
– Петр, ты что надумал? – простонал Славчо.
Но Петр не слушал брата. Если бы пытали его, он бы и слова не сказал! Но видеть, как мучается Славчо, – выше его сил! К тому же Петр пытался оттянуть страшную минуту: надеялся на какое-то чудо, которое спасет их.
– Я знаю тайную дорогу к Чернаводе, ага, – проговорил тихо.
– Как попасть на нее?
– Сперва поклянись, что отпустишь нас. Тогда я скажу.
– Клянусь честью!
– Нет, поклянись Аллахом! – Петр знал цену чести Сафар-бея.
Сафар-бей презрительно усмехнулся. Этот гяур хочет унизить его?! Да за такие слова следовало снести ему голову. Но сейчас… Даже это оскорбление можно пропустить мимо ушей. Только бы показал, как проникнуть незамеченными в гайдуцкое гнездо!
– Клянусь Аллахом!
– Надо идти через Черную гору, ага.
– Ты проведешь нас, Влахов! Укажешь дорогу!
– Если отпустишь сейчас Славча!
– Я не сделаю этого. Мы заберем его с собой. Тогда я буду уверен, что ты не предашь нас и проведешь к Чернаводе. Но я дал клятву и отпущу вас обоих.
– Ладно. Идем!
Славчо не мог сам идти, и Сафар-бей приказал соорудить для него из молодых сосенок носилки. Отряд бесшумно снялся с места.
Петр шел рядом с носилками. Паренек тихо стонал от боли и отворачивался от брата. Улучив минуту, когда на них не обращали внимания, Петр прошептал:
– Не сердись на меня, Славчо! Неужели я мог ждать, когда тебе перебьют обе ноги?
– Предатель поганый, иуда! Убирайся с глаз моих! – с ненавистью воскликнул младший брат.
Услышав разговор, к ним подошел Сафар-бей. Петр насупился и немного отстал.
В полдень отряд Сафар-бея разделился на две части. Одна, под командой Гамида, чтобы оттянуть на себя основные силы гайдуков, отправилась атаковать их в лоб, на главной дороге. Вторая – свернула по направлению к Черной горе, отделяющей южные отроги Планины от Чернаводского ущелья. Эту часть повел Сафар-бей.
Перед выходом на вершину горы бюлюк-паша выслал вперед лазутчиков во главе с Карамлыком, а сам не отходил от братьев Влаховых.
Петр, понурив голову, медленно поднимался вверх. Он знал, что уже недалеко гайдуцкая застава, и чем ближе подходил к ней, тем больше его терзала совесть. Вспомнил, как торжественно перед товарищами и воеводой давал обещание честно служить, не жалеть жизни своей за свободу и за Болгарию, а теперь вот проявил такое малодушие! «Эх, братик мой Славчо, и зачем ты увязался со мной? Почему я не отправил тебя к матери, в наш Плехов? Из-за тебя я стал предателем, брат! Ради тебя и нашей старой матери творю я черное дело… Но Всевышний свидетель, то не моя вина! Люди, я поступаю так лишь из любви к брату!»
Он старался оправдаться перед самим собой, но понимал, насколько шаткое это оправдание. Мелькнула у него мысль закричать на всю Черную гору, чтобы услышали дозорные и успели сообщить воеводе об опасности. Конечно, он сразу поплатился бы жизнью, но смерть ждала быстрая и легкая, ведь Сафар-бею некогда было бы мучить их. Но у Петра не хватило мужества.
Вдруг из Чернаводской долины донесся шум боя. Значит, Гамид напал на передовые гайдуцкие заслоны. Сафар-бей приказал идти быстрее. Взмокшие янычары, тяжело дыша, взбирались на гору, но соблюдали тишину.
– Где ж та скрытная дорога? – допытывался бюлюк-паша.
– Вот это она и есть. Собственно, никакой дороги нет, – объяснял Петр. – Есть только тропинка, которая ведет в ущелье. На ней стоит стража…
Он запнулся, поняв, что брякнул лишнее. Но поздно. Сафар-бей подпрыгнул как ужаленный. Встрепенулся и Славчо, не знавший этого. Глаза юноши радостно загорелись.
– Где стража? Далеко? – быстро спросил бюлюк-паша.
– Да-а…
– Говори правду, гяур! – замахнулся ятаганом Сафар-бей.
– Как раз на вершине горы. Скоро они увидят нас.
– Остановить передних! – приказал Сафар-бей, обдумывая обстановку. – Нужно захватить дозорных!
И тут все вздрогнули от внезапного пронзительного крика. Это Славчо приподнялся на своих носилках и, вытянув шею, завопил надсаживаясь:
– Эге-ей! Гайдуки! Изме-ена!
Удар ятагана оборвал тот крик вместе с жизнью юноши. Славчо вздрогнул и умолк. Петр безумным взглядом уставился в окровавленное недвижимое тело брата. Рванулся к нему, но сильная рука Абдагула остановила на полпути, схватила за горло. Великан занес над ним ятаган, но Сафар-бей опередил его, схватив за руку:
– Погоди, Абдагул! Он еще пригодится нам. Держи его покрепче, веди за нами! Вперед!
Через несколько минут янычары взобрались на вершину Черной горы.
А тут уже начался бой. Дозорных было четверо. Трое из них, став плечом к плечу, сдерживали натиск Карамлыка и его пятерых товарищей. Четвертый раздувал трут, чтобы поджечь смолу в бочке, стоящей на каменной глыбе.
С тремя быстро покончили. Их окружили и изрубили саблями. Четвертый же, увидев, что поджечь смолу не успеет, бросил трут, прыгнул в сторону и скрылся из виду. Когда янычары подбежали к обрыву, перед ними открылась вся Чернаводская долина – узкая, мрачная, с отвесными стенами скал. Внизу, на нешироком уступе, среди девственного леса, виднелись постройки гайдуцкого стана, обнесенные высоким прочным палисадом. Вниз вела одна дорога: длинный, составленный из нескольких тонких, ровно обтесанных и отполированных до блеска еловых стволов, шест. Рядом покачивалась от ветра крепкая веревочная лестница с деревянными перекладинами, – только по ней можно было подняться сюда снизу.
Заметив гайдука, стремительно скользящего по шесту, Сафар-бей выхватил пистолет и выстрелил. Гайдук разжал руки и камнем полетел в пропасть.
– Путь свободен! – указал бюлюк-паша в ущелье. – Вперед!
Но не успел никто из янычар ступить и шагу, как Петр, вырвавшись из рук Абдагула, метнулся к шесту, обхватил его руками и ногами, и ухнул по нему вниз.
– Проклятье! Стреляйте! Стреляйте все! – заорал Сафар-бей.
Онбаша Хапич выстрелил, но промахнулся и ринулся по жерди следом за беглецом. За Хапичем помчались Абдагул, Сафар-бей… а затем друг за другом начали спускаться остальные янычары.
Петр знал, что в стане спокойны за черногорские стены, так как дозорные в случае малейшей опасности подадут дымовой сигнал. Смерть брата так потрясла его, что он вдруг понял всю мерзость совершенного им поступка и во что бы то ни стало решил предупредить товарищей о грозящей опасности.
На сторожевой башне не видно никого. Вероятно, бой в ущелье отвлек внимание дозорных от этой части стана. Какая беспечность! Ну хотя бы один гайдук остался здесь на своем посту!
Петр бежал к палисаду, проклиная в мыслях беззаботных дозорщиков, будто не он сам привел сюда янычар. «Если у воинов Сафар-бея имеются штурмовые веревочные лестницы, то через несколько минут они проникнут внутрь крепости! Что же тогда… Все погибнут…»
– Братья! – кричал Петр, задыхаясь от быстрого бега. – Другари!.. Сюда!.. Спасай черногорскую сте-ену-у!
Позади настигал его топот. Петр оглянулся и увидел перекошенное от злобы лицо Абдагула, взметнувшуюся вверх его руку и… яркий блеск ятагана на солнце…
– Собака! – выдохнул Абдугал, рассекая юноше шею. Вырвал ятаган и еще дважды пронзил уже мертвое тело.
Подбежал Сафар-бей. Сверху один за другим, спускались янычары. У каждого за плечами, в мешке крепкая веревочная лестница с большим железным крюком-лапой.
– На штурм! На штурм! – закричал бюлюк-паша.
Со свистом взметнулись вверх крюки. Одни упали назад, но некоторые зацепились за стену. По лестницам ловко полезли вверх первые смельчаки; захлопали на ветру широкие красные шаровары.
За первой волной нападающих полез и Сафар-бей.
Стену взяли без малейшего сопротивления. Только после того, как с полсотни янычаров проникли во двор, ударил в набат колокол. Испуганно закричали гайдуки, не понимая, откуда пришла беда.
Воеводы Младена в стане не было. Как только донесся шум боя со сливенской дороги, он оставил здесь полтора десятка гайдуков, а с остальными помчался на помощь своим. За старшего в стане оставил Ганчо, отважного, сильного, но не очень рассудительного гайдука. В другой обстановке воевода не доверил бы ему оборону крепости, но теперь, когда на Черной горе находились надежные дозорные, а на сливенской дороге разгорался жаркий бой, на Ганчо, думал Младен, вполне можно положиться.
Но Ганчо подвел. После отъезда воеводы большинство гайдуков взобралось на западную стену, откуда хорошо был виден бой в долине. Сюда же пришла и Анка. Ганчо с пятью гайдуками стоял на юго-западной стене, как раз напротив Черной горы. Но когда с дороги донеслись громкие крики и выстрелы, он не выдержал и перешел на западную стену. И его товарищи, не очень-то подчиняясь Ганчо как старшему, один за другим тоже перешли туда.
Появление янычар в тылу ошеломило всех. Послышались тревожные крики: «Нас окружили! Мы пропали!..»
Ганчо сразу понял, какую допустил ошибку. Но исправить ее можно было разве что ценою собственной жизни. Во всяком случае, сдать стан и предстать живым перед воеводой он и не мыслил. Надо спасать то, что еще возможно!
– Драгомир, – обратился он к старому пушкарю, – дай сигнал воеводе, что мы в опасности. А вы, Стоян и Павелчо, спасайте Анку. Выведите ее в безопасное место. Остальные – все за мной! Выбьем янычар или умрем, другари!
Он первым бросился навстречу врагам, которые уже спускались во двор. Послышался гром выстрела из единорога[105]: это Драгомир известил воеводу об угрозе стану.
Видя, что отбросить янычар не удастся, Ганчо решил остановить их между домами, разделявшими двор пополам.
– Ставьте здесь бочки! Тащите сюда все – перегородим проход! – кричал он, нанося саблей удар янычару, опередившему других. – Продержимся, пока подойдет воевода!
Вскоре проход был перегорожен. Кроме больших бочек из-под воды, сюда полетели столы, скамьи, сосновые бревна, заготовленные на дрова… Ганчо взобрался наверх и, воодушевляя товарищей, ловко орудовал железным боздуганом.
Разгорелся бой. Гайдуки отчаянно отбивали натиск. Упали первые янычары. Нападающие замешкались… Никому не хотелось лезть вперед, где свистел, наводя ужас, боздуган Ганчо. Сафар-бей выстрелил из пистолета, но Ганчо, как заколдованный, остался невредим. Только улыбнулся зловеще и стукнул боздуганом изо всех сил одного из янычаров по голове.
– Бейте поганых! – гремел его громкий голос. – За Болгарию! За Болгарию!..
Сзади к нему приблизился Павелчо, дернул гайдука за штанину:
– Ганчо, Анка отказалась уходить. Что делать?
Ганчо оглянулся и замер. Через двор к бойцам направлялась жена воеводы – в черном платье, стройная и суровая, с саблей в руке. За нею, в чем-то убеждая, торопился Стоян, молодой русый гайдук. Видно, уговаривал, умолял ее возвратиться, но она словно не слышала его.
Ганчо спрыгнул на землю.
– Анка! Мать наша! Остановись! – Он раскинул перед ней руки. – Дальше не пущу! Там смерть! Что скажет воевода…
– Мы не должны сдать стан, Ганчо! Я останусь здесь. Янычары прорвутся в тыл Младену только через мой труп!
Как ни был недалек Ганчо, он сообразил, что никакие уговоры теперь не помогут. Анка не отступится от своего. Что ж, пусть остается. Он шепнул Стояну, чтобы тот ни на шаг не отходил от нее. А вслух произнес, как клятву:
– Майка[106], мы не отступим ни на шаг. Верь нам! Но очень прошу, заклинаю: не подходи к нам! Укройся в доме или в воротах. Ну же!..
– Ты добр, Ганчо. Но лишних слов не нужно… Смотри, янычары рвутся вперед! Твое место там!
Ганчо обернулся – бой стал яростней. Кое-где янычары уже взобрались на завал. Блестели горячие сабли. Падали убитые, кричали раненые. Гайдуки еле сдерживали свирепый натиск врага.
Послышался голос Сафар-бея:
– Вперед, правоверные! Рубите гяуров! Не жалейте никого! Возьмите живой только вон ту волчицу-воеводиху.
Ганчо, как разъяренный барс, метнулся в самую гущу боя. Боздуганом, как молотом, раскроил голову какому-то толстому янычару, столкнул с воза другого и увидел богато одетого агу. Сафар-бей! Вот до кого ему нужно добраться!
Но между ним и Сафар-беем два ряда янычар! Разве прорвешься! Остается одно – распрощаться с боздуганом, который верой и правдой служил ему много лет… Ганчо сорвал с запястья ременную петлю, раскрутил боздуган над головой и бросил… Тут бы и расстался Сафар-бей с жизнью, не пробеги между ним и Ганчо янычар. Бедолага сам налетел на тяжелую железную булаву с острыми шипами и рухнул наземь.
Перепуганный Сафар-бей остановился и с ужасом глянул на залитое кровью лицо несчастного, который корчился в предсмертных муках. Рядом лежал гайдуцкий боздуган.
– Велик Аллах! – прошептал помертвевшими губами ага, представив себя на месте янычара.
К нему подбежал Карамлык. Быстро вытащил из колчана стрелу:
– Сейчас я этого мерзкого гяура, собаку!..
Ганчо вздрогнул всем телом, покачнулся назад. Слишком близко оказался от него Карамлык – лучший стрелок с верным глазом и сильной рукой. Посланная им стрела пронзила грудь гайдука под самым сердцем, словно иголка льняную рубаху. Ганчо обеими руками схватился за тоненькую стрелу с удивлением взглянул на нежное черное оперение, будто спрашивая: «Неужели это ты – смерть моя?» – а вытащить ее из раны уже не имел силы. Глаза остекленели, сильные ноги, что носили гайдука чуть ли не по всей необъятной горной Планине, подкосились, и Ганчо упал вниз… Успел только крикнуть:
– Держитесь, други!
Янычары заорали от радости. Сафар-бей ударил саблей по руке какого-то гайдука и вскочил на заграждение, заваленное телами убитых и раненых.
Гайдуки падали один за другим, но не отступали. Вот их осталось только пятеро. На каждого наседали по двое и по трое врагов. Остальные янычары растаскивали завал, чтобы зайти гайдукам в тыл. С грохотом покатились бочки, сдвинулись бревна.
Сразу же кинулись к Анке янычары.
Жена воеводы подняла саблю и пошла им навстречу.
– Да живея Болгария! – воскликнула громко.
Несмотря на свои сорок пять лет и тяготы гайдутства[107], она оставалась стройной, подтянутой, красивой. «Наша мать» – так звали ее гайдуки, вкладывая в эти слова всю свою суровую и нежную любовь.
Как знать, помнят ли янычары приказание Сафар-бея взять эту женщину живой? Анка же смело шла им навстречу, гордо подняв голову.
Ее заслонил собою Стоян.
– Другари, ко мне! – закричал он в отчаянии, понимая, что один он недолго сможет продержаться. – На помощь!..
Снова выстрелил единорог. На этот раз Драгомир развернул его жерло во двор, и каменное ядро со свистом врезалось в гущу янычар. Бросив бесполезное теперь орудие, старый пушкарь спрыгнул со стены и, потрясая над головой боздуганом, бросился на помощь другу:
– Держись, Стоян! Иду!
Он подоспел вовремя: над молодым гайдуком засверкали янычарские сабли. Драгомир сбил одного с ног. Другой попятился. Подбодренный помощью, Стоян насел на него и прикончил точным ударом сабли.
Но силы были слишком неравны. Пали последние защитники гайдуцкого стана, которые отстаивали сооруженный наскоро завал. Один лишь Павелчо, залитый кровью, с отсеченной рукой, кое-как еще отбивался.
– Арканьте их! Берите живьем! – приказал Сафар-бей.
Павелчо сбили с ног, схватили. Над Анкой, Стояном и Драгомиром прошуршали тонкие длинные арканы с натертыми салом петлями. Анка успела перерубить один, но другой обвил ее тело, и женщина упала.
Стоян с Драгомиром не давали себя заарканить. Стали спиной к спине и саблями рубили веревки. Видя, что Анке помочь невозможно, они начали постепенно отходить к воротам. Гурьба янычар преследовала их.
Вдруг за стенами послышались крики, топот ног… Подмога! Гайдуки удвоили усилия. Стоян, развернувшись лицом к воротам, сделал быстрый выпад, прорвал кольцо врагов, метнулся под арку и эфесом сабли выбил засов. Под натиском многих тел ворота распахнулись. Во двор влетели десятка два гайдуков во главе с воеводой.
То, что они увидели, потрясло, ошеломило всех. Вокруг – одни янычары. Слышно лишь многоголосое «алла». Первую минуту даже воевода растерялся, побледнел. Отбить стан почти невозможно. Но где же Анка? Что с нею?..
Словно отвечая на его мысли, Стоян крикнул:
– Она там! Жива! Ее схватили! – И тут же покачнулся: стрела впилась ему в плечо. – Ничего, это пройдет… – прошептал. – Спасайте майку Анку!
Эти слова вывели воеводу из оцепенения. Он быстро окинул взором поле боя: враг, удивленный появлением свежих сил гайдуков, перестраивал ряды. Воевода правой рукой выхватил саблю, а левой – пистолет и ринулся вперед. За ним помчались все гайдуки…
Бой закипел с новой силой. Хотя гайдуков было значительно меньше, в тесном дворе они бились почти один на один с врагом. Только на место упавшего янычара тут же становился другой, а место убитого или тяжело раненного гайдука (легко раненные продолжали сражаться) занять уже было некому. Повстанцы удваивали, утраивали усилия, стараясь заменить тех, кто погиб.
Сражаясь с каким-то янычаром, воевода вдруг увидел жену. У входа в дом два аскера заламывали ей руки за спину, а третий связывал их веревкой. Одежда порвана, черные, пышные, с проблесками седины волосы рассыпались по плечам.
– Анка-а!..
Женщина встрепенулась. Отчаянный крик вырвался из ее груди:
– Младен!
Ей зажали рот, потащили за угол дома.
Воевода разрядил пистолет в грудь ближайшего янычара, хотя берег пулю на крайний случай, и, перепрыгнув через труп, ринулся следом. Это было опрометчиво, тем более что за ним сумел проскочить лишь Стоян, едва успевший перевязать рану. Другие же гайдуки остались за строем янычар, сразу сомкнувших разорванный ряд.
Услышав крик Анки, Сафар-бей понял, что это сам воевода. Зловещая улыбка исказила его красивые губы.
– А-а, попался, горный беркут! – воскликнул с ненавистью. – Теперь не вырвешься! – Он спрыгнул с бревна, на котором стоял, управляя боем, резким окриком подозвал к себе десяток янычаров. – Видите того гайдука в черном чепкене? Это воевода Младен!.. Заходите ему в тыл.
Сафар-бей преградил дорогу воеводе и скрестил с ним сабли. Звякнул металл о металл. У воеводы крепко сжаты губы, бледное лицо покрыто потом. Сафар-бей зловеще скалит ровные зубы. Он видит, как янычары с тыла обходят воеводу и его раненого напарника, потому не торопится нападать, а постепенно отступает, заманивая противника в глубину двора.
Воевода понял, что перед ним не простой янычар.
– Молись Аллаху! Сейчас ты встретишься с ним, ага…
– Сафар-бей, если тебе угодно знать мое имя, гайдуцкая собака! – криво усмехаясь и уклоняясь от выпада воеводы, злобно бросил Сафар-бей.
– А-а, Сафар-бей! Палач болгарских мужчин, женщин и детей! Что ж, тем больше у меня оснований отправить тебя к праотцам!
Воевода сразу словно окреп. Его удары приобрели могучую силу и ловкость. Сафар-бей перестал улыбаться, еле сдерживая стремительный натиск противника. Балканский шайтан! Нелегко будет взять его живым. А жаль! Как бы возросла слава Сафар-бея, если бы удалось заковать этого гяура в кандалы и на цепи провести через всю Болгарию до самой столицы!..
Но прикончить воеводу оказалось не так-то просто. После его точных и быстрых ударов у Сафар-бея была разодрана одежда, а из левой руки сочилась кровь. С тыла воеводу защищал Стоян.
Тем временем шум боя начал стихать. Погибли один за другим все гайдуки, прибывшие с воеводой. Янычары вытирали окровавленное оружие, перевязывали раны и… с интересом наблюдали за поединком своего главаря с гайдуцким воеводой.
Сафар-бей закусил губу. Уж этого он никак не ожидал. Вместо того чтобы сразу схватить вожака гяуров, эти трусливые шакалы решили потешиться необычным зрелищем! «Ну погодите же! Только бы Аллах помог мне вырвать победу, я воздам вам сторицей, негодяи!»
Он отступал все дальше к окровавленному и заваленному трупами заслону. Потом внезапно сделал глубокий выпад. Воевода вынужден был податься назад и уперся в спину Стояна. Против молодого гайдука сражался тоже лишь один янычар.
– Стоян, слушай внимательно, – повернув набок голову, тихо проговорил Младен. – Сейчас мы отступим к воротам… Ты у нас лучший бегун. Попробуй добраться до наших… Передай мой приказ: всем выйти из боя и разойтись по горам и лесам. Надо спасать людей!
– Хорошо, – шепнул Стоян и потеснил противника.
С боем, сопровождаемые толпой янычаров, дошли они до арки, и Стоян, ударом снизу выбив саблю у противника, шмыгнул в ворота. Янычары не сразу догадались, что гайдук убегает, потому никто не погнался за ним. Когда же опомнились, было поздно. Несколько лучников выпустили стрелы, но Стоян прыгнул с обрыва в кусты и исчез.
Подбодренный успехом молодого гайдука, воевода решительнее пошел в наступление. Понимал, что обречен на смерть, и желал лишь одного – убить Сафар-бея!
Сафар-бей тоже дрался, как приговоренный. Гордость не позволяла ему просить помощи у своих подчиненных. Незначительная на вид рана сильно кровоточила и причиняла большие страдания. Смертельная бледность свидетельствовала о неимоверном напряжении всех сил.
Бюлюк-паша чувствовал: стоит ему споткнуться – и он погибнет. У него не хватит сил увернуться от сабли проклятого гяура.
Это состояние своего начальника заметил хитрый и вездесущий Карамлык. С криком «Он убьет его!» янычар раскрутил над головой аркан, накинул на шею воеводы и резко потянул на себя.
Воевода упал. Карамлык прыгнул вперед и наступил на саблю воеводы, чтобы он не перерубил аркан.
Ослепленный ненавистью и пережитым страхом, Сафар-бей ринулся вперед с поднятым клинком, чтобы поразить поверженного врага.
Но сквозь шум, стоны раненых и выкрики янычаров до него вдруг донесся от ворот короткий окрик:
– Ненко!
Сафар-бей замер, изумленно повел глазами. Янычары, решив, что поединок закончен, накинулись на воеводу и начали вязать ему руки. Карамлык подошел к Сафар-бею и с простодушным видом, плохо скрывавшим его хитрость, сказал:
– Извини меня, ага, что я вмешался в поединок. Мне показалось, ты вот-вот прикончишь воеводу. А я помню твой приказ – взять его живым…
– Хорошо, Карамлык. Благодарю, – ответил Сафар-бей и отвернулся, занятый совсем другой мыслью.
Кто остановил его? Кто выкрикнул это странное таинственное слово «Ненко», которое преследует его повсюду? Он оглянулся.
От ворот спешил янычар. Что-то очень знакомое показалось Сафар-бею в его лице и походке. Ба! Да это же польский купец!.. То есть – казак… Нет, невольник… Тьфу!.. Впрочем, одному Аллаху известно, кто он на самом деле! Может, сам шайтан в образе человека?
– Ты? – кинулся ему навстречу Сафар-бей, еще не веря своим глазам.
– Я. Слава Богу, успел! – произнес Арсен Звенигора, вытирая рукой пот с лица.
– Что все это значит? Как ты здесь очутился?
– Об этом потом. Я видел, ты взял в плен воеводу Младена. Ради всего святого, ради самого себя сохрани ему жизнь, не разрешай издеваться над ним, пока я не поговорю с тобою. – И добавил тише: – наедине…
Сафар-бей как-то странно посмотрел на казака и распорядился отвести воеводу и его жену в дом, держать под стражей.
То ли от потери крови, то ли от неожиданной встречи с недавним невольником, знающим тайну его прошлого, он еще больше побледнел и казался очень взволнованным. Черные глаза поблекли, стали мутными.
Но никто из подчиненных не заметил, как изменилось лицо бюлюк-паши.
Отдав приказание перевязать раненых и отправляться на помощь отряду Гамида, Сафар-бей подозвал Карамлыка.
– Видишь этого янычара? – указал взглядом на Арсена.
– Да, ага.
– Не спускай с него глаз!
– Слушаюсь, ага.
Сафар-бей подошел к Арсену, взял под руку и направился к дому. Карамлык двигался за ними, следя за каждым движением незнакомца.
В полутемном помещении уже рыскали янычары, заглядывали во все углы, – искали, чем бы поживиться.
– Вон отсюда! – напустился на них Сафар-бей. – В ущелье до сих пор продолжается бой, а вы, бездельники, шарите здесь… Марш быстро туда!
Янычары вмиг исчезли, будто их ветром сдуло. Остались только два караульных возле пленных.
Хмурым взглядом обвел Сафар-бей небольшую комнату. Пусто и неприветливо. Над головой – серый каменный свод. На полу и на стенах – шкуры диких зверей, узкие окна-бойницы. Вдоль стен – тяжелые деревянные скамьи. Посреди комнаты – такой же грубый, потемневший от времени еловый стол. Напротив и справа – двери в боковые комнаты.
Смутные воспоминания всплывали в памяти аги. Радость – наконец-то захватил гайдуцкое гнездо, много лет не дававшее покоя туркам, – уступила место глухой тревоге. Неужели он был в этой хижине? Почему ему кажется, что он уже видел эти шкуры под ногами и эти широкие скамьи вдоль стен?.. Бред это или сон? Нет, не сон! Он все же бывал здесь! Только никак не припомнит – когда?!
Сафар-бей в смятении провел рукой по глазам. Арсен внимательно наблюдал за ним. Что происходит сейчас в его душе? Может, далекие воспоминания детства все же возродились в его памяти?
А Сафар-бей и вправду напрягал память. Он как будто вспоминает, что за той дверью, которая прямо перед ним, должна быть комната с одним высоким стрельчатым оконцем. Стены ее также завешаны шкурами и оружием. А из нее есть еще дверь в другую, меньшую комнату… «О Аллах, неужели я в чем-то провинился перед тобой, что ты хочешь помрачить мой разум? – прошептал Сафар-бей, открывая темную дубовую дверь.
Действительно, в комнате было высокое стрельчатое окно. На стенах висят шкуры медведей, диких баранов и пятнистого барса. Справа – дверь в соседнюю комнату… Сафар-бей заглянул и туда. Сразу за дверью – широкая деревянная кровать, покрытая цветастым шерстяным одеялом, над ней – рога горного оленя… Он растерянно взглянул на Арсена, неотступно следовавшего за ним. Заметив за его плечами Карамлыка, нахмурился еще больше:
– Прочь отсюда! Нечего тебе здесь делать!..
Удивленный и обиженный Карамлык пожал плечами и закрыл за собой дверь.
– Почему ты назвал меня Ненко? – без всякого предисловия, словно продолжая прерванный в подземелье разговор, спросил Сафар-бей.
– Об этом узнаешь, ага, через несколько минут, если позволишь… В присутствии воеводы и его жены!..
– Тогда пошли к ним.
Они вернулись назад. Карамлык, насупившись, стоял у стола, поблескивая широко посаженными круглыми глазами. Часовые возле боковой двери вытянулись. Сафар-бей молча прошел мимо них, но, будто предчувствуя, что сейчас может произойти что-то такое, когда лишние свидетели нежелательны, приказал янычарам выйти во двор.
Только после этого порывисто открыл дверь.
Это была довольно большая комната – наверное, спальня. Воевода и Анка – связанные – сидели на кровати. Анка, закрыв глаза, склонила голову на плечо мужа. Увидев Сафар-бея и янычара, они выпрямились, но позы не изменили. Глаза их, полные ненависти и презрения, говорили о том, что ни пытки, ни смерть не испугают их.
Арсен плотно прикрыл дверь и стал рядом с Сафар-беем, насупленным и молчаливым.
Младен скользнул уничтожающим взглядом по их лицам и вскочил на ноги. В его глазах промелькнули удивление, затем тревога и ярость.
– Арсен?! Ты?.. С Сафар-беем? Предатель! – воскликнул с гневом. – Теперь ясно, кто помог янычарам проникнуть сюда! О Боже, зачем ты лишил меня разума? Почему не помог разгадать в этом человеке гадюку? Я оторвал бы ядовитое жало вместе с головой подлого изменника!..
– Успокойся, воевода, – промолвил казак, вынимая ятаган и разрезая веревки на руках пленников. – Я не изменник и не помогал янычарам захватывать гайдуцкий стан. Просто я немного запоздал выполнить обещанное. Но все же я выполнил… Ага, покажи правую руку! – обратился он к Сафар-бею. – Прошу, закатай рукав!
Сафар-бей побледнел еще больше. Неимоверная догадка тупо ударила в сердце. Он молча закатал рукав, протянул вперед руку, обезображенную длинными узкими шрамами.
И Младен, и Анка, едва успев взглянуть на его руку, в один голос воскликнули:
– Ненко!..
Теперь сомнений не было. Родители сами признали в Сафар-бее своего давно пропавшего сына. Арсен отступил в глубину комнаты. Он сделал все, что мог.
– Сын! – Анка вскочила, хотела закричать, но из груди вырвался лишь хриплый стон: – Сынок!.. Ненко! Как же это?.. Боже… Ты… Сафар-бей?!.
Она покачнулась, теряя сознание. Сафар-бей подхватил ее и подвел к кровати. Младен бросился на помощь. Руки отца и сына соприкоснулись… Арсен стиснул зубы.
Тяжело было смотреть на этих двух людей, которые полчаса назад рубились насмерть, а теперь склонились над той, которая одному дала жизнь, а второму долгие годы была верным другом.
Арсен не помнил, когда плакал. А теперь чувствовал, как дыхание перехватил удушливый ком, а глаза подернулись туманом. Он отвернулся и отошел в угол.
Но Анка была женой воеводы и не зря делила с ним тяготы суровой жизни. Она вскоре пришла в себя. Отец и сын взглянули друг на друга, одновременно опустили глаза и отступили на шаг от кровати.
– Младен, он ранен! – воскликнула Анка, заметив, что из левой руки Сафар-бея капает кровь. – Подай полотно!
Младен достал из сундука небольшой сверток выбеленного тонкого полотна, передал Анке. Арсен протянул ей ятаган. Женщина ловко отрезала кусок полотна, закатала рукав повыше и перевязала рану.
Все молчали. Были так ошеломлены, что не находили слов. Нужно было некоторое время, чтобы опомниться, осмыслить, что же, собственно, произошло, привести хотя бы в какой-нибудь порядок взбудораженные мысли и чувства.
Арсен решил открыть все карты сразу. Ведь они еще ничего не знают о Златке. Младен и Анка, потрясенные невероятной встречей, забыли даже спросить о дочке. А Сафар-бей вообще не знает, что у него есть сестра.
– Вы должны знать еще и то, – выступил вперед Арсен, – что нашлась и Златка…
Младен и Анка встрепенулись.
– О небо, что за день сегодня! – воскликнул Младен. – Где она?
– Драган повез ее и Якуба в хижину кмета Петкова… Там они будут в безопасности.
– Спасибо, друг! Прости, что я плохо подумал о тебе… Так переплелось все сегодня – и горе и радость… С ума сойти можно! – растроганно произнес Младен.
– И надо еще сказать, ага.... – обратился Арсен к Сафар-бею, медленно приходившему в себя. – Златка – это Адике. Твоя сестра.
Сафар-бей подскочил как ужаленный:
– Что-о?.. Ты шутишь!
– Это правда! Адике – твоя сестра… Об этом хорошо известно Гамиду.
– Гамиду? А он тут при чем?
– Это он разлучил вас с родителями. Выкрал маленькими и вывез в Турцию. Тебя поместил на воспитание в янычарский корпус аджем-огланов[108], а Златку завез к себе в Аксу… Разве ты не припоминаешь этих комнат, где провел раннее детство? Оглянись вокруг – здесь ты родился и рос вместе со Златкой…
– Значит… ты выкрал и Адике? А кто же такой Якуб?
– Я не выкрал, а освободил Златку… А Якуб… Это долгая история. Сейчас не время, да и не мне ее рассказывать.
Сафар-бей тяжело опустился на скамью, обхватил голову руками и бессмысленно уставился взглядом в угол.
– Рассказывайте! – простонал он, не глядя ни на кого и не меняя позы. – Хочу все знать: кто я, почему все так случилось со мной…
Воевода переглянулся с женой, как бы договариваясь, кто будет говорить, нерешительно кашлянул. Было заметно, что встреча с сыном больше взволновала его и потрясла, чем обрадовала. Не такой представлял ее себе старый воевода, ох не такой!.. И не мог до сих пор полностью осознать страшную истину, что Сафар-бей, злейший враг гайдуков – его сын… Не укладывалось в голове! Не верилось! Но сомнений не могло быть. Эти знакомые шрамы на руке… А глаза! Это же глаза его Анки… А крутой высокий лоб и нос с горбинкой – это от него, от отца!.. Нет сомнений – сын. Все их, родное… Одно чужое – сердце…
Воевода тяжело вздохнул и начал рассказывать. Издалека. С того дня, когда Ненко появился на свет…
Сафар-бей не перебивал, не переспрашивал. Сидел молча, опустив голову. И трудно было понять, какие мысли бороздят его душу. Когда же услышал о коварной двойной измене Гамида, о краже детей воеводы, еще ниже опустил плечи, а руками впился в края скамьи.
– Теперь мне все понятно… – сказал глухо, с болью. – Но хватит воспоминаний. Я слышу, сюда идут. Это, пожалуй, посланец Гамида… Что же мне с вами делать?..
За дверью послышался шум голосов: «Где бюлюк-паша? Где Сафар-бей?»
Арсен распахнул дверь. В зале толпились янычары. Увидев агу, они поклонились, радостно загалдели:
– Слава Аллаху, победа! Нас прислал Гамид-бей!
– Взяли в плен несколько десятков гайдуков!
– Многих порубили!
Сафар-бей поднял руку. Шум стих.
– А где же сам Гамид-бей?
– Он не может прибыть. Ранен. Его повезли в Сливен…
– Гм… – Сафар-бей задумался. – Хорошо. Идите!.. Хотя нет, подождите! Возьмите этого гайдука в янычарской одежде! – Он указал на Арсена. – Но осторожно: он вооружен.
Янычары мгновенно окружили казака, схватили за руки.
– Сафар-бей, это же подло! – возмутился пораженный Арсен. Тот ему не ответил.
– Отведите его к пленным. Усильте охрану. Я скоро приду…
Арсена увели. Сафар-бей остался наедине с родителями. Анка с Младеном удрученно молчали.
– Ну вот, – произнес тихо, – мы одни и можем говорить откровенно… Очевидно, можно поверить, что я ваш сын! Но должен вас разочаровать: особой радости я от этого не испытываю… Всю жизнь я разыскивал родных, хотел встретиться с ними. Но, видимо, я очень прогневил Аллаха, если он так посмеялся надо мной! Разве это не злая насмешка – мне оказаться сыном гайдуцкого воеводы?
– Ненко! – воскликнул Младен. – Опомнись! Гайдуки – такие же воины, как и ты, только они борются за свободу своего народа, а ты угнетаешь его! Это не твоя вина, конечно! Тебя насильно отуречили, сделали янычаром…
– Я благодарен за это Аллаху, – надменно перебил его Сафар-бей. – И горжусь тем, что я янычарский чорбаджия! Такая честь выпадает не каждому!
Воевода умолк и горестно покачал головой. Бледная, как полотно, Анка протянула к сыну руки:
– Ненко! Сынок! Неужели мы еще раз потеряем тебя?
– Лучше б вы меня не находили!..
Эти слова хлестнули мать, как хлыст. Руки опустились, она сразу сжалась, поникла. В глазах заблестели слезы.
– Изверг!.. – Тихое слово упало, как глыба.
Сафар-бей встрепенулся:
– Нет, я не изверг! И докажу это тем, что сохраню вам жизнь. Хотя мне это наверняка дорого обойдется… Есть отсюда выход?
Отец и мать молчали.
– Должен быть. В таких местах всегда строят потайной ход на случай осады.
– Мы выйдем отсюда только вместе с казаком Звенигорой, – сказал воевода.
– Он не выйдет вместе с вами! – решительно ответил Сафар-бей. – Он мне нужен. Но я обещаю сохранить жизнь и ему! Где ход?
Воевода отодвинул кровать, поднял за кольцо деревянную ляду. Внизу зиял черный лаз. Сафар-бей криво усмехнулся:
– Уходите скорее!
Анка спустилась первой. За ней последовал Младен. Уже стоя на ступенях, так, что над полом виднелась только его голова, он взглянул на Сафар-бея затуманенным от слез взглядом, приподнялся, обнял колени сына и прижался к ним щекой:
– Прости меня, сынок, что не уберег тебя и Златку! Я сам виноват, что потерял вас. Сам… Потому что не разгадал коварного замысла собаки Гамида… Прощай!
И быстро исчез в темноте.
Сафар-бей долго стоял над лазом. Потом молча нагнулся, опустил ляду и подвинул на место кровать. С болезненным стоном, похожим на рыдание, опустился на нее и склонил голову на спинку.
«О Аллах… – простонал глухо. – За что ты покарал меня сегодня? Зачем разбил мое сердце и поселил в нем змею сомнений, боли и терзаний?.. Чем провинился я пред тобою, о Всемогущий, что ты лишил меня совести и душевного покоя?.. Я чувствую, как адский огонь пожирает мою душу, испепеляя все внутри!.. Аллах экбер, пытаясь остаться твердым и холодным, как камень, я оттолкнул от себя людей, которые хотели принять меня в свои сердца… Прости меня, о Аллах, – все это я делаю во имя твоего могущества и твоей славы!.. Я – твой раб, я – твой сын! Научи, как стать мудрым, и защити от коварных посягательств шайтана на мою душу!..»
Он бился головой о твердую спинку тисовой кровати, возносил к небу руки и горячо шептал слова молитв и проклятий. А в его возбужденной, обескураженной и встревоженной душе бурлили неведомые до сих пор чувства и мысли…
Он вспоминал, как глухими, темными ночами думал о том, что и у него, одинокого, безродного янычара, где-то, возможно, есть мать, отец, родина, что, может, когда-нибудь встретит их…
И вот он встретил их… Но радости от этой встречи нет. Только боль и мука!.. Ну разве мог он вот так, сразу, склониться сердцем к тем, кого долгие годы считал своими злейшими врагами?
А Гамид?..
Он содрогнулся, вспомнив жирного спахию, которого всю жизнь, сколько помнил себя, считал старшим другом и наставником, почти родным… «О Гамид! – воскликнул он зло. – Ты не человек, а гадина! Шайтан! С тобой у меня еще будет крутой разговор!.. У-у…»
Мысль об Адике будто ятаганом пронзила его сердце. Он понимал, что, потеряв ее как любимую, нашел как сестру, но не знал, радоваться ли этому. Все перемешалось в его воспаленном воображении. «Адике… Златка… Сестра… О Аллах! Спасибо тебе хотя бы за то, что не допустил взять в жены свою сестру!..»
Вспомнил, что служба в ени чери – новом войске, иначе, янычарском корпусе – не принесла ему ни счастья, ни богатства, а только мрачную славу жестокого убийцы…
«Но я же все делал для прославления и укрепления власти солнцеликого султана, – оправдывался перед самим собой. – Во имя пророка! Во имя могущества Османской империи… А может, и здесь меня обманули, о Аллах?»
Подумал и о Звенигоре…
Какая прихоть судьбы свела его с этим невольником? Если бы не он, все, может, сложилось бы по-иному…
По-иному?
Но как? Убил бы воеводу, а жену его, свою мать, отдал бы бейлер-бею на истязания? И женился бы на Златке…
Его передернуло. Нет, хорошо, что Аллах не допустил всего этого!.. И тут же подумал: правильно ли поступил, задержав казака-уруса? Это был минутный порыв – свести Гамида с его прежним невольником. Посмотреть, как будет выкручиваться, оправдываться Гамид. И что скажет, когда увидит своего прежнего раба в роли свидетеля на справедливом суде над собой? А может, лучше было бы отпустить казака?.. Да, надо отпустить! С Гамидом он и сам поговорит, без свидетелей!
Разные мысли теснились в голове Сафар-бея, обгоняя друг друга. Но ни одна не приносила облегчения, а только боль, душевные муки… Одно знал твердо: никогда он не сможет признать родными Младена и Анку! Нет, нет!.. Это было бы ужасно!.. Пропало бы все, во что он верил и за что боролся… Разумом принимал, как безусловную истину, – доказательства все налицо, – а сердцем не мог принять. Не мог примириться с тем, что он, Сафар-бей, – сын гяура Младена, вожака презренных гайдуков!
Сафар-бей в исступлении поднял руку и сильно ударил ею по кровати. С раны сползла повязка, хлынула кровь. В глазах поплыли желтые круги, покачнулись стены, и он, теряя сознание, безвольно свалился на пол.
Когда Сафар-бей открыл глаза, то первое, что он увидел, было жирное темное лицо Гамида.
– Слава Аллаху, ты пришел в себя, мой мальчик! – радостно произнес спахия. Слегка прихрамывая на раненую ногу, тот приблизился к нему и грузно опустился на край кровати. – Тебе лучше? Ничего, грек Захариади быстро поставит тебя на ноги!
От неожиданной встречи у Сафар-бея снова поплыли перед глазами круги, и он опять потерял сознание. Очнулся от того, что Гамид брызнул ему в лицо холодной водой.
– Ай, как ты истек кровью… – словно из тумана пробивался голос Гамида. – Мне рассказали, что эту рану нанес тебе старый пес Младен… Жаль, что он сбежал со своей волчицей! Ты мог бы расквитаться за такой удар!..
– А может, Гамид, расквитаться мне следует с тобой? – тихо спросил Сафар-бей, чувствуя, как вместе со злостью, мгновенно заполнившей сердце, к нему возвращаются силы.
Гамид недоуменно глянул на молодого агу:
– Как тебя понимать, мой мальчик?
– Не смей называть меня так, Гамид! – закричал на него Сафар-бей. – Я все знаю!
– Что ты знаешь?
– Как ты выкрал меня и мою сестру… Что Младен – мой отец… Анка – мать… А ты… – Сафар-бей умолк и вызывающе смотрел на спахию.
Лицо Гамида посерело. Он беззвучно открывал и закрывал рот. Казалось, что вот-вот он задохнется. Такого поворота в разговоре он не ожидал и, сникший, молча собирался с мыслями. Наконец, запинаясь, промямлил:
– Опомнись, Сафар-бей! О чем ты говоришь?.. Это грязный наговор моих врагов! – Он поднялся с кровати и заковылял по комнате.
Сафар-бей горько улыбнулся, облизнул сухие горячие губы.
– Не прикидывайся невинным ягненком, Гамид! Ты совсем не похож на него… Не изворачивайся, как гадюка, – теперь не выкрутишься!.. Я презираю тебя, коварный шакал! Жирный ишак!.. На твоей совести гибель всего отряда! Ты предал товарищей, как потом предал и гайдуков! Ты выкрал меня, сестру мою…
– Сафар-бей! – перебил Гамид. – Одумайся! Ты пожалеешь, что посмел сказать мне столь неучтивые слова! Да простит Аллах тебя, несчастный!.. Припомни сам – не я ли относился к тебе, как к сыну! Ты учился в привилегированном военном училище, служишь в янычарском корпусе, стал бюлюк-пашой!.. Разве мог тебе дать все это твой отец-разбойник?.. Нет! Все это дал тебе я! А твоя сестра Адике… Если бы я был таким негодяем, как ты меня считаешь, то сделал бы ее своей женой или наложницей… Но я этого не сделал. Она воспитывалась вместе с моей дочерью, и я считал ее за родную… А тебе открыт путь к наивысшим должностям в государстве! Ты можешь стать пашой! Мало того, – даже бейлер-беем!.. Кто для тебя Младен и Анка? Неужели ты хотел бы возвратиться к ним и разделить их судьбу – судьбу людей, объявленных вне закона?.. Лучше совсем не знать таких родителей! Подумай: тысячи янычар, твоих побратимов по оружию, не знают своих родных и прекрасно обходятся без них. Образумься, Сафар-бей! Я спас тебя и дал тебе будущее!
Гамид замолчал, подошел к окну и сделал вид, что вытирает слезы.
Сафар-бей изменился в лице. Аллах экбер! Гамид словно читал его мысли!.. Разве не сам он отказался признать Младена и Анку своими родителями, оттолкнул их от себя? Он занимает очень высокий для его лет пост в янычарских войсках и надеется еще на повышение. Он мусульманин, наконец. Так чего же он хочет от Гамида? Зачем придирается к нему? Нет, он ничего не хочет… Просто ему стали противны толстая рожа Гамида и его лживые глаза. Он не может, не хочет находиться с ним под одной крышей! Нет, нет, прочь отсюда! Прочь с его глаз!
– Спасибо, Гамид, – с иронией произнес Сафар-бей. – Но после того как я узнал о твоем мерзком злодеянии в ущелье Белых скал и в Чернаводском стане, мне противно видеть тебя, говорить с тобой… Окажи мне услугу – позови лекаря Захариади. Я хочу немедленно перебраться из этого дома. Пожалуйста, протяни руку – позвони!
– Сафар-бей…
– Нет, нет, оставь пустые слова! Я сейчас же перейду к себе… А ты, если имеешь хоть каплю совести, немедленно со своим отрядом выступишь из Сливена… Чтобы глаза не мозолил мне! О давнем твоем грехе, о преступлении против наших войск и Якуба-аги, я буду молчать. А ты забудешь навсегда о нашем сегодняшнем разговоре… Звони!
Гамид подумал минуту, потом молча подошел к дверям и дернул за красный шелковый шнур. За стеною послышался хриплый протяжный трезвон.