Несколько дней Арсен и Яцько петляли по горным хребтам и долинам, пока добрались до зеленых склонов Кызыл-Ирмака.
Наточив на камне кинжал, Арсен побрил себе голову, подрезал бороду и стал похож на турка. Красивая одежда Ферхада очень шла ему. Худощавое лицо с густыми темно-русыми бровями и носом с горбинкой было красиво и горделиво. Встречные каратюрки, завидев вельможу, издали кланялись ему чуть не до земли.
На многолюдных дорогах бо́льшую часть пути Яцько шел пешком, привязанный к седлу. Он изображал из себя раба и, если вдали появлялись прохожие, понуро плелся впереди коня. Тогда Арсен покрикивал на него по-турецки и замахивался нагайкой. А когда они сворачивали на безлюдную горную тропинку, паренек тоже влезал на коня и они мчались вскачь.
Туго набитый золотыми монетами кошелек Ферхада открывал перед путниками двери придорожных харчевен. Никто не смел приставать к знатному страннику с расспросами, кто они и куда едут. Это навело Арсена на мысль: пересечь таким образом всю Турцию и добраться до Черного моря.
На правый берег Кызыл-Ирмака они переправились паромом. Теперь дорога шла над рекой: то уходила в горы, то сбегала к реке. С утра до вечера беглецы упрямо продвигались на север и за два дня успели оставить за собой добрых двадцать фарсахов пути.
Однажды, когда дорога проходила по узкому ущелью, наперерез им из зарослей выскочило несколько вооруженных людей.
Арсен осадил коня. Черные, мрачные фигуры с короткими ятаганами и острыми пиками в руках кинулись к нему. Передний схватил коня за уздечку, двое наставили пики.
– Слезай, эфенди! – приказал передний, великан с черным, рябым, не то от оспы, не то от окалины, лицом. – Приехали!
Арсен спрыгнул на землю, но едва успел наградить тумаком нападающих, как его обезоружили и связали за спиной руки. Яцько стоял сбоку – о нем все забыли. Заметив, что на него не обращают внимания, паренек потихоньку отступил к обочине и юркнул в кусты.
Не дав пленнику опомниться, ему накинули на шею аркан и потащили вверх по еле заметной лесной тропинке.
Поднимались долго. Сзади вели коня. Впереди и по бокам шла стража с пиками.
Наконец отряд остановился на берегу небольшого горного озера. Здесь сновало много вооруженных людей. Под скалами стояли серые шатры из кошмы. Горели костры. Над ними на треногах висели казаны.
Посреди поляны, перед пещерой на цветном ковре сидело несколько человек. Арсена подвели к ним. Они с интересом осмотрели его богатую одежду и оружие, которое воины положили перед ними на ковер.
– Кто ты? – спросил чернобородый мужчина средних лет, судя по одежде и оружию, главный здесь.
– Сначала развяжите, – мрачно сказал Арсен, чувствуя, как немеют туго затянутые руки.
Чернобородый кивнул охране, и кто-то кинжалом разрезал веревки.
– Кроме того, я хотел бы знать, к кому я попал и на каком основании меня задержали.
– Эфенди, у тебя, видимо, Аллах отнял разум! – повысил голос Чернобородый. – Твое время спрашивать прошло. Теперь отвечай, кто ты? Как твое имя?
– Я невольник. Запорожский казак, если вам хочется знать точнее.
– О! – Чернобородый многозначительно поднял указательный палец. – Пленник, по-видимому, со страха спятил или насмехается над нами. Но хитрит он напрасно! Ведь его имя выбито на этом оружии, которое отобрали у него мои воины. Не так ли, достопочтенный эфенди Ферхад?
– Я не Ферхад… – начал было Арсен, но Чернобородый перебил его:
– Сказки нам не рассказывай! Уж если ты вздумал одурачить нас, Ферхад, то придумай что-нибудь правдоподобней. Какой же простак поверит тебе, что у беглеца-невольника будет в распоряжении чистокровный конь, дорогое оружие, прекрасный наряд да в придачу туго набитый динарами и курушами[68] кошелек?
«Что ему ответить? – подумал Арсен. – Что я убил Ферхада и забрал его вещи? Но кто знает, как посмотрит на это Чернобородый… Не прикажет ли повесить за убийство?.. Однако настаивать на своем, не объясняя, откуда у меня вещи и оружие Ферхада, тоже опасно… Куда ни кинь, всюду клин… Лучше говорить правду!»
– Я убил Ферхада и воспользовался его вещами, – сказал твердо. – И если хотите судить меня, то судите за мою вину, а не за чужую.
– Это что-то новое, – насмешливо промолвил Чернобородый и обратился к своим помощникам: – Как, друзья, поверим ему на этот раз?
– Я поверю ему лишь после того, как он окажется в петле, собака! – воскликнул рябой великан, руководивший нападением на дороге. Он зло взглянул на Звенигору опухшим после стычки глазом.
– Я тоже не верю, – вставил один из сидевших на ковре рядом с Чернобородым. – Мы все слышали о жестокости Ферхада. Теперь узнали и о его лживости… Я предлагаю допросить его огнем. Посмотрим, что запоет спахия, когда станцует босыми ногами на раскаленной жаровне…
– Да! Да! – закивали головами остальные. – Допросить огнем!
Звенигора побледнел.
Чернобородый хлопнул в ладоши – к нему подбежал молодой воин, дежуривший поблизости.
– Принеси жаровню!
Вскоре принесли жаровню с горящими углями и кузнечные принадлежности – клещи, молоток, железный прут. К жаровне подошел великан с подбитым глазом, положил железо в жар.
– Ну, сейчас Ахмет Змея заставит его заговорить! Он развяжет ему язык! – послышались голоса.
Арсен рванулся из крепких рук стражи, но его ударили чем-то тяжелым по голове, а на шею накинули петлю аркана.
«Ну вот, – подумал, – попался как кур в ощип. Попробуй теперь, освободись!»
– Начинай! – приказал Чернобородый.
Пленника подтянули арканом к жаровне.
– Стойте, стойте! – закричал он. – Клянусь, я не Ферхад! Я запорожец! Невольник!..
– Прижгите его! Сразу запоет по-другому! – выкрикнул кто-то из свиты Чернобородого.
Ахмет Змея схватил из жаровни клещами раскаленное железо и приблизил его к ногам Арсена. На лице кузнеца, почерневшем от въевшейся копоти, на миг промелькнула растерянность.
Ему впервые приходилось пытать человека, и он еще не освоился со своей новой обязанностью. Но на него были направлены властные взгляды Чернобородого и других главарей отряда: они заставляли, приказывали. И кузнец, зажмурив глаза, медленно приближал раскаленное железо к живому человеческому телу…
Но тут раздался чей-то пронзительный крик. Клещи дрогнули, и железо упало на землю.
Сквозь толпу оторопевших воинов прорвался оборванный, замурзанный паренек, оттолкнул Ахмета Змею и упал на ноги пленника.
– Не троньте! – крикнул он. – За что вы его?
Это был Яцько. Голубые глаза мальчика с ужасом смотрели на раскаленное железо. Левой рукой он обхватил ноги Арсена, а правую поднял, словно защищаясь от удара.
Ахмет Змея, устыдившись своего слабодушия, поднял над пареньком здоровенный кулак. Но Чернобородый остановил его:
– Подожди. Подними этого оборвыша. Кто он такой?
Паренька поставили на ноги. Яцько быстро затараторил:
– Да посмотрите сами – это невольник! Мой друг Арсен Звенигора! Он был невольником Гамид-бея и убежал от него. Взгляните на его руки и ноги, на них еще следы кандалов!..
Вспомнив, как это сделал Ферхад, Яцько быстро поднял рукав Звенигоры. Все увидели багровые следы выше запястья. Переглянулись. Чернобородый воскликнул:
– Гнев Аллаха на ваши головы! Что все это значит?..
– Только то, повелитель, что ты чуть не ошибся, приказав испытать меня огнем, – ответил Арсен, поняв, что от пыток спасен. – Этот мальчик – пастух Ферхада. Он может рассказать, как я убил его хозяина.
Но ни Яцько, ни сам Арсен не успели больше произнести ни слова. На поляне вдруг поднялся шум, раздались крики, и к Чернобородому подскакал всадник в сером джеббе и голубой чалме, затенявшей лицо. Он спрыгнул на землю и поздоровался:
– Салям!
– Салям! Пусть бережет тебя Аллах, Бекир! – поднялся Чернобородый. – Какие новости?
– Мы перехватили посланца Гамид-бея к паше. Гамид-бей просит для охраны своего замка отряд всадников. А пока вооружил слуг, усилил охрану и не высовывает носа из своей берлоги. Мне удалось заслать в замок под видом прислуги одну женщину, которая передала, что моя дочка Ираз там, да продлит ее дни Аллах! Она сообщила также, что сегодня ночью сбросит из окна восточной башни камень, к которому будет привязана веревочная лестница…
– Это чудесно, Бекир! Считай, что замок в наших руках. Сегодня же мы и рассчитаемся с проклятым Гамид-беем!.. Ты оказал мне великую услугу, друг! Даром что всего лишь неделю в отряде!
– Мне понятна твоя радость, Мустафа, ведь нас объединяет общая ненависть к нашему врагу. Но радоваться преждевременно. Гамид-бей хитер как лиса, а стены его замка высоки. Только милость Аллаха сможет помочь нам овладеть замком Аксу! Только Аллах дарует нам победу!
– Пусть славится имя его! – набожно сложил руки Мустафа Чернобородый. – Ты, Бекир, иди отдохни перед походом, а мы подготовимся. Но прежде закончим дело с этими людьми, называющими себя невольниками.
Бекир оглянулся, и его глаза округлились от удивления. Он узнал Звенигору:
– Аллах экбер! Да это же Арсен! – И обратился к вожаку отряда: – Мустафа, чем провинился мой друг, что ты хочешь пытать его? Я вижу здесь жаровню и Ахмета Змею! Неужели вы его испытывали огнем?
С этими словами Бекир сорвал аркан с шеи Звенигоры и обнял его.
Глухой ропот пронесся над толпой. Чернобородый развел руками, не зная, радоваться ему или сердиться такому неожиданному повороту событий.
А освобожденный казак, прижимая к себе с одной стороны Бекира, а с другой – Яцька, весело сверкал белыми зубами и говорил, обращаясь к Мустафе:
– Мустафа-ага, теперь ты знаешь, кто я такой… Друг твоего друга не может быть твоим врагом! Если ты возвратишь мне оружие Ферхада или дашь другое, то пополнишь свои ряды еще одним воином, который ненавидит Гамид-бея не меньше, чем ты с Бекиром.
– Верни ему оружие, Мустафа, прошу тебя, – обратился к Чернобородому Бекир. – Арсен знает замок Аксу лучше всех нас. Он долгое время был невольником Гамид-бея и поможет нам при ночном нападении.
– Но он же гяур…
– Ну и что из этого? Гамид-бей – правоверный мусульманин, а хуже иноземного врага разоряет и обдирает нас, издевается над нашими дочерьми, отбирает нашу землю…
Чернобородый обвел взглядом своих воинов. Все ждали его ответа.
– Инч алла! Да сбудется воля Аллаха! – произнес он торжественно. – Верните оружие этому храброму гяуру, победившему бешеного пса Ферхада! Мы надеемся, что северный волк поможет нам разорвать в клочья гнусного шакала Гамид-бея! А сейчас – всем готовиться к походу. Выступаем, как только тень Эшекдага упадет на скалу среди озера!
Отряд быстро продвигался по извилистым горным дорогам. Луна поливала землю холодным светом. Густо-синее, почти черное небо низко висело над головой, казалось, протяни руку – и схватишь лучистую золотую звезду.
В глубине ущелий виднелись стройные кипарисы, призрачными тенями темнели разлапистые лавры. От них веяло холодом и острым запахом. Там, в ущельях, отрывисто тявкали голодные гиены и тревожно кричали ночные птицы.
Арсен внимательно всматривался в чужую ночь. Горы стояли настороженные, молчаливые. В этой тишине звонко отзывался эхом топот конских копыт да позади слышалось тяжелое дыхание Яцька. Хлопец не отставал от Арсена ни на шаг. Перед походом его вооружили луком с десятком стрел в кожаном сагайдаке, а также кривым турецким кинжалом, и он теперь чувствовал себя настоящим воином.
В Аксу прибыли в полночь. Там их встретил Исмет, которого Бекир оставил наблюдать за замком. Повсюду было тихо. Замок спал: Гамид не ожидал нападения. Только в узкой амбразуре восточной башни мерцал одинокий желтый огонек.
Мустафа разделил людей на три части. Арсен и Яцько попали в отряд Бекира, на который возлагалось самое важное задание – незаметно проникнуть в замок и открыть ворота.
Бекир отдал короткий приказ, и все двинулись за ним, залегли на дне рва, напротив восточной башни. В свете луны зубчатые стены замка походили на гребенчатую спину гигантского ящера.
Через час, показавшийся повстанцам вечностью, между зубцами стены промелькнула закутанная в черное покрывало женская фигура, по стене скользнула веревочная лестница.
– Пора, – прошептал Бекир и полез вверх.
За ним поднялся Арсен. Один за другим к ним присоединились остальные. Последним влез Исмет. Вытянув лестницу, он осторожно опустил ее во двор. Там было темно, как в колодце. Только в сторожке тускло мигала свеча.
– Я полезу первым, – сказал Арсен. – Я знаю, как открыть ворота.
Он осторожно начал спускаться во двор: как огромная черная птица, тихо покачивался на колеблющейся лестнице, опускаясь все ниже и ниже.
Заглянув с лестницы в окно башни, увидел трех сторожей, которые при свете восковой свечи играли в деньги. Вопреки приказу хозяина, они оставили свои посты в башнях и коротали ночь за более приятным занятием. На столе лежали кучки серебряных акче[69]. Сизая копоть от свечи поднималась к потолку.
Арсен усмехнулся, представив, как вытянутся их лица, когда через минуту он откроет ворота и в замок ворвутся повстанцы. Но в это самое время где-то во внутренних комнатах второго этажа раздался отчаянный вопль женщины. Он сразу же затих, оборвавшись на самой высокой ноте, но все же успел поднять тревогу.
Охранники, услыхав крик, вскочили из-за стола и бросились к оружию. Кто-то из них опрокинул свечу – стало темно. Послышалась ругань. Хлопнули двери.
Арсен спрыгнул вниз. Затрещали кусты, затарахтела какая-то пустая бочка, неизвестно зачем поставленная в углу.
Теперь – быстрее к башне. Здесь на него налетел перепуганный часовой. Но увидев блеск сабли, бросился в противоположную сторону, однако Арсен успел подставить ему ногу, и тот рухнул на землю.
Где-то вверху вспыхнул факел, загалдели встревоженные голоса. Заплакали женщины, завизжали дети.
Не ожидая товарищей, Звенигора вихрем помчался к воротам. Эфесом сабли выбил тяжелый железный клин. Под натиском повстанцев, напиравших снаружи, ворота распахнулись настежь, и темная грозная толпа с ревом хлынула во двор замка.
Из селямлика и с верхней галереи гарема прогремело несколько выстрелов. Запылали факелы, освещая мрачный двор, подобный растревоженному муравейнику.
Выбежала наружная стража Гамида. Завязался рукопашный бой. Арсен вместе со всеми куда-то бежал, кого-то рубил саблей, яростно кричал. Когда принявшие первый натиск стражники пали и повстанцы начали штурмовать двери дома, с галереи и окон на головы им посыпались металлические подсвечники, стеклянные вазы и глиняные горшки, ковры и перины, тяжелые дубовые скамьи и посуда.
– Закрывайте двери! Заставляйте их шкафами! – слышался сверху голос Гамида. – Мы перестреляем эту нечисть из пистолетов!
– А, ты здесь, бешеный шакал! – вскричал Мустафа Чернобородый. – Клянусь Аллахом, настал твой смертный час! Выходи сюда, презренный трус, на честный поединок! Я отомщу тебе за свою семью, которую ты пустил по миру, пока я защищал нашего падишаха от неверных! За мою землю, захваченную тобой хитростью и обманом! За оскорбление наших дочерей и сестер!.. Молчишь? Боишься? Ты знаешь, подлый, что пощады тебе не будет, и трясешься за свою паскудную жизнь! Трясись! Скоро мы доберемся до тебя!.. Эй, друзья, давайте сюда огня – выкурим лисицу из норы!
– Подожди, Мустафа! – крикнул Бекир. – Там моя дочка Ираз! Не надо поджигать! Мы и так возьмем Гамида и его псов! Исмет, Арсен! Друзья! Несите сюда бревно – вышибем дверь! Захватим Гамида живьем!
Возбужденная толпа с криками и свистом ударила крепким бревном в дубовые двери раз, второй… Затрещало дерево. Дрогнули каменные стены. В черный проем, откуда блеснуло пламя выстрела, ринулись повстанцы…
Арсен ворвался внутрь одним из первых, позади него с факелом в руке бежал Яцько. Паренек ни на шаг не отставал от своего старшего друга. Бой, как игра, захватил его: лицо раскраснелось, юные глаза блестели. Настоящий тебе воин!
В кровавых отсветах факелов на мрачных переходах селямлика они сразу узнали Гамид-бея, который выбежал из боковой комнаты и, увидев повстанцев, шмыгнул куда-то в сторону.
– Стой! Стой! – закричал казак и выстрелил из пистолета.
Но пуля, видно, прошла мимо, ибо дородная фигура спахии исчезла в темноте. Навстречу Арсену выскочили охранники Гамида – Осман и Кемаль. Узнав невольника, они с ревом кинулись на него, извергая страшные проклятия.
На просторе они, конечно, имели бы преимущество, но здесь, в тесном помещении, освещенном только факелом Яцька, мешали друг другу, и Арсен теснил их к площадке, соединявшей селямлик с гаремом.
На площадке вдруг стало свободнее. Осман, более хитрый и находчивый, оставил Кемаля драться с запорожцем один на один, а сам в темноте обежал колонну, чтобы напасть на казака сзади.
– Арсен! – воскликнул Яцько, заметив врага.
Но в пылу боя казак его не услышал; отбив выпад Кемаля, он пронзил ему грудь клинком.
Тогда, пренебрегая смертельной опасностью, Яцько кинулся наперерез Осману и, когда тот уже замахнулся на Звенигору, ткнул ему в лицо горящий факел.
Душераздирающий вопль перекрыл шум и грохот боя. Осман выпустил саблю и, отшатнувшись, схватился руками за лицо. С головы слетел каук. Как молния сверкнула сабля Арсена и опустилась на бритое темя врага.
Осман тяжело осел и с глухим грохотом покатился вниз по деревянным ступеням.
– Спасибо, братик, – обнял Арсен паренька. – Молодец! Из тебя выйдет настоящий воин. Бери Османову саблю – она твоя по праву!
Яцько схватил саблю. Окрыленный похвалой, он словно подрос и готов был броситься за другом куда угодно, хоть в самое пекло.
…Тем временем люди Чернобородого ворвались в гарем. Оттуда доносился дикий женский визг и плач детей.
Впереди всех мчался Исмет. С факелом в одной руке и саблей в другой, он бежал узкими переходами, ногой вышибая двери в комнаты.
– Ираз! Ираз! – звал он громко.
Но крик его тонул в общем шуме и воплях. Ираз не откликалась. В гареме ее не было: перепуганные насмерть жены Гамида клялись, что впервые слышат о девушке по имени Ираз.
Повстанцы, заполнившие гарем, тащили из комнат одежду, драгоценности и меньше всего думали об Ираз, хотя знали, что это дочь их товарища. Своими криками, беготней и руганью они мешали Исмету. Потеряв надежду найти свою невесту, он кинулся к выходу.
В дверях он вдруг столкнулся с толстым евнухом Али Резою, который спешил спрятаться в темном углу.
Исмет коршуном вцепился в него, прижал к стене:
– Где Ираз, кизляр-ага?[70] Говори, где Ираз!
Выпученными от страха глазами тот смотрел на парня и не узнавал его, лишь что-то пискляво бормотал.
Исмет повторил вопрос.
– Н-не знаю… Видит Аллах – не знаю! – отвечал евнух.
– Я убью тебя, Али Реза, как вонючую свинью, и твой жирный труп сожрут шакалы, еслы не скажешь, где Гамид скрывает Ираз! Ты слышишь? Отвечай!.. – и Исмет замахнулся ятаганом.
Евнух вскрикнул и заслонился рукой.
– Я скажу… Я покажу тебе, добрый ага, – пропищал он, тяжело, как мешок, опускаясь на пол.
Исмету пришлось поднять и встряхнуть перепуганного толстяка.
– Где она? Веди!..
По крутой лестнице евнух вывел юношу на чердак. Исмет, держа в одной руке факел, подталкивал евнуха сзади саблей. Перед входом на чердак Али Реза остановился и молча показал на большой деревянный шкаф.
– Где? – не понял Исмет.
– Открой шкаф, там есть еще одна дверь в потайную комнату, о которой мало кто знает. Ираз была там.
Исмет рванул дверцы шкафа, выкинул какие-то старые лохмотья, висевшие там, и действительно увидел дверь. Евнух не соврал. В замочной скважине торчал большой ключ. Исмет повернул его – дверь со скрипом открылась.
– Ираз! Это я, Исмет! Ты здесь, Ираз? – крикнул он в темноту, не решаясь зайти, чтобы хитрый евнух не запер его в этой комнате.
Темнота ответила ему молчанием.
Исмет посветил факелом. Красноватый свет выхватил из тьмы стройную девичью фигуру, белые руки, безжизненно повисшие вдоль тела, маленькие босые ноги, не касающиеся пола.
– Ираз! – Из груди Исмета вырвался дикий крик и звонко прокатился под крышей. – Ираз!..
Насмерть перепуганный Али Реза кувырком покатился вниз.
Ираз молчала. Тонкая веревка, как струна, стянула ей шею. Исмет взмахнул саблей – и девушка упала ему на грудь. Ее холодное тело показалось юноше таким чужим и тяжелым, что он чуть было не уронил его.
Он нес ее осторожно, как ребенка, заглядывая в полуоткрытые глаза, а из груди вырывались горькие, саднящие душу слова:
– Ираз! Джаным! Для чего ты сделала это? Почему не дождалась меня? Не посоветовалась со мной? Разве ты виновата, мой весенний цветок, что холодная жестокая рука сорвала тебя? О, почему ты не дождалась меня, джаным?..
Он нес ее медленно, как на суд. За ним шли повстанцы, и гробовая тишина, сопровождавшая их, была страшнее бури.
В коридоре, у выхода, мрачную процессию встретил Бекир. Он издали узнал Ираз. Хотел закричать, но из его груди вырвался только глухой стон. Исмет протянул ему свою непосильную ношу.
– Бери, отец, – произнес он глухо. – Она не захотела пережить свой позор. Не захотела смотреть нам в глаза… Глупенькая… Но, клянусь Аллахом, – тут голос его окреп, – я страшно отомщу!.. Друзья, где Гамид? Где его проклятый выводок? Я хочу видеть, как течет его кровь и кровь детей его!..
Как безумный, ринулся он к гарему. Пронзительный женский и детский крик сотряс замок. Но он не остановил юношу и повстанцев, ринувшихся за ним. Вихрем влетали они в комнаты, и их сабли сеяли смерть, не жалея ни женщин, ни детей…
По коридорам, как снег в метель, закружились белые перья из распоротых перин. По полу заструились красные потоки.
На дикий крик и гвалт в гарем ворвался Арсен. Ему показалось, что повстанцы поймали Гамида и на радостях подняли такой шум. Однако вместо пленного спахии он увидел жуткую картину.
В конце коридора, перед закрытыми дверями, старая женщина загородила дорогу Исмету. Судя по одежде она была няней. Исмет хотел оттолкнуть старуху, но та, словно кошка, крепко вцепилась в него, не давая свободно орудовать саблей.
– Не входи! Умоляю тебя! – кричала женщина хрипло. – Не убивай Адике! Она не дочь Гамида!..
Услыхав имя Адике, Звенигора ринулся вперед.
– Прочь, старая ведьма! – ревел Исмет. – Отпусти меня! Смерть Гамидову отродью!
– Безумный! Опомнись! Адике – сама жертва Гамида! Она дочка болгарского воеводы… Ее зовут Златкой! Пожалейте ее!.. Я тоже болгарка. Гамид вывез меня из Болгарии, чтобы я присматривала за девочкой, когда она была маленькой. Будь человеком!.. Опомнись! Убей лучше меня, а ее не трогай!..
Звенигора остолбенел, пораженный услышанным.
А Исмет не улавливал смысла полных отчаяния слов старухи. Оторвав от себя ее сухие руки, оттолкнул к стене и ударил саблей. Женщина упала. Исмет распахнул ногой дверь. В комнате раздался отчаянный девичий крик.
– Подожди, Исмет! – крикнул Арсен, вбегая за повстанцем в комнату и остановившись перед ним. – Стой! Не тронь дивчину!
Исмет словно не понимал, чего от него хочет казак. С налитыми кровью глазами он мрачно смотрел на Адике, которая стояла в углу на кровати в белой сорочке, скрестив на груди руки. В ее глазах светился ужас. Мертвенная бледность разливалась по лицу. Она, кажется, не узнавала Звенигору, считая его одним из убийц.
Видя, что Исмет старается обойти его и ударить девушку саблей, Арсен схватил юношу за руку и изо всех сил рванул ее назад, за спину. Исмет вскрикнул от резкой боли. Сабля упала на пол.
Боль отрезвила повстанца.
– Чего ты хочешь, Арсен? Зачем остановил меня? – спросил вяло.
– Хочу, чтобы ты не трогал эту девушку! Ты же слышал, она сама – жертва Гамида. Понимаешь? – и отпустил руку парня.
Исмет, понурив голову, немного помолчал, а потом с глубокой скорбью в голосе сказал:
– Делай как знаешь. Мне теперь все равно. Нет моей Ираз!.. Нет моего счастья!.. Зачем мне жить на этом свете?
Он поднял саблю и, убитый горем, поплелся из комнаты.
Арсен повернулся к Адике. Девушка, все еще не веря, что опасность миновала, стояла в углу и расширенными от ужаса глазами смотрела на струйку крови, тоненькой змейкой вползавшей из коридора в комнату.
– Адике, не бойся меня, – произнес казак, подавая ей руку. – Иди сюда. Я защищу тебя. Пошли! Здесь оставаться опасно. Сходи с кровати, Адике… Или лучше я буду звать тебя Златкой… Ты знаешь это имя? Его только что сказала твоя няня…
– Где она? – прошептала девушка, не отводя взгляда от крови, которая уже достигла середины комнаты.
– Ее уже нет… Но ценой своей жизни она спасла тебя…
Девушка закрыла лицо руками. Плечи затряслись от рыданий. Арсену показалось, что он увидел, как под тонкой сорочкой затрепетало ее сердце. Он глухо произнес:
– Не плачь… Одевайся быстрее. А я подожду за дверью.
Выйдя в коридор, оттащил труп няни в соседнюю комнату, чтобы не попал на глаза девушке.
Со двора доносились радостные крики повстанцев. Где-то там затерялся и Яцько. Но о нем теперь можно не тревожиться. Не маленький, воин уже – и доказал это в бою. Арсена мучила мысль, как быть со Златкой. Куда ее деть? Взять с собою в отряд? А потом?
Вскоре девушка вышла одетая. Взяв ее за руку, нежно сказал:
– Пойдем. Не отставай от меня. И не бойся – все лихое позади!
Во дворе к ним подбежал Яцько, возбужденный, с горящими глазами.
– Арсен, я тебя всюду ищу! Надо освободить невольников! Я уже пытался, но у меня не получается…
Арсен задумался, а потом сказал строго:
– Яцько, я поручаю тебе охранять эту дивчину… Отвечаешь за нее головой. Чтоб пальцем никто ее не тронул! Понял? – Это – Адике. Златка. Я тебе рассказывал о ней. Смотри мне!.. А я открою подземелье.
– Понял, – сказал паренек, но по тому, как он взглянул на девушку, было видно, что это ему совсем не понравилось. Однако перечить Арсену не посмел. Ответил по-взрослому, степенно: – Коль надобно, о чем говорить…
Тем временем небо становилось ярко-голубым, даже бирюзовым. Где-то за горами всходило солнце.
Повстанцы сносили во двор дорогие вещи, оружие, тащили из погребов съестные припасы. Всюду стоял тот нестихающий галдеж и крики, что так присущи восточным базарам и стихийным народным бунтам.
Сбив с двери подвала замок, Арсен сбежал вниз. Невольники давно не спали. Разбуженные выстрелами и криками, столпились у окошка, стараясь понять, что творится наверху.
– Братья, воля! Выходите все!..
Подвал сразу наполнился радостными восклицаниями. Все кинулись к выходу. Пан Спыхальский, не стыдясь слез, стекавших по его рыжим усам, зажал запорожца в своих могучих объятиях.
– А най его шляк трафил, я знал, что настанет для нас такой день! Ты слышишь, пан Квочка? Не говорил ли я тебе, что мы еще будем на воле? А то, что сказал Мартын Спыхальский, то, проше пана, есть правда, то… всегда сбывается! А ты скулил – пропадем, пропадем!.. Теперь не пропадем, разрази всех гром среди ясного неба!..
Квочка расправил свои согнутые плечи и сразу на целую голову стал выше Звенигоры и пана Мартына. На его узком продолговатом лице появилась блаженно-радостная улыбка. Он так хватил кулачищем Спыхальского под бок, что тот аж охнул.
– Не пропадем, пан Мартын! А если и пропадем, то со славой!
Каждый невольник старался пробиться вперед, пожать руку Арсену, обнять, поблагодарить освободителя. Но Арсен торопился. Хотелось поскорее увидеть Якуба. Он вырвался из чьих-то объятий, бросился через двор к темнице Якуба и столкнулся с Ахметом Змеей, который нес перед собой охапку женской одежды.
– Будь другом, кузнец, – усмехнулся Арсен, вспомнив, как тот едва не обул его в огненные сапоги, – раскуй моих земляков! Век буду Аллаха молить за тебя!
Тот бросил свою ношу на землю.
– А чем? Не голыми же руками!
– Здесь кузница есть. Пошли!
Крохотная кузница расположилась у самых ворот. Ахмет Змея быстро нашел зубило, молоток, призывно стукнул по наковальне:
– А ну, подходи!..
Его обступили радостно-возбужденные невольники. А тем временем Арсен, схватив тяжелый молот, выбежал из кузницы. Дверь темницы массивная, а запоры крепкие. Хотя во дворе уже почти рассвело, здесь стоял густой мрак.
От нескольких ударов замок слетел. Дверь с грохотом и визгом распахнулась.
– Якуб-ага, ты жив?
Сквозь открытую дверь внутрь струился голубоватый утренний свет. Меддах заворочался, прикрывая глаза рукой. Седая косматая грива спадала ему на плечи. Загремели кандалы. На исхудалом, измученном лице промелькнула слабая недоверчивая улыбка:
– Это ты, Арсен? Я рад снова слышать твой голос, друг!
– Я пришел освободить тебя, Якуб-ага. Ты сам говорил – ничто не вечно под луной. Сегодня – конец твоей неволе!..
– Пусть будут благословенны дни твои! – пожелал меддах. – Что случилось? Как ты очутился здесь? И с оружием…
– Замок в руках восставших крестьян, Якуб! – И Арсен с силой ударил молотом по шкворню, вмурованному в стену.
Шкворень сломался. Арсен подхватил Якуба под руки, помог выйти из темницы.
Тем временем из-за далеких гор взошло солнце.
Появление меддаха произвело на повстанцев подавляющее впечатление. Во дворе сразу утих шум. Все молча смотрели на выходца с того света.
Якуб брел с закрытыми глазами: боялся ослепнуть от солнечных лучей. Длинная седая грива спадала на плечи и на бледное восковое лицо. Одежда на нем истлела, – оставшиеся лохмотья едва прикрывали тело. Руки и ноги коротко скованы тяжелой цепью.
– Правоверные, вы думаете – это гяур перед вами? – воскликнул Арсен. – Ничего подобного! Это такой же, как и вы, правоверный магометанин, турок!.. Смотрите, что сделал с ним Гамид-бей!.. Скажите, кто-нибудь из вас убил этого презренного пса? А может, его схватили живым? Пусть он ответит перед нами за мерзкие дела свои!
Повстанцы угрюмо молчали. Ответил Мустафа Чернобородый:
– Гамид исчез. Мы обыскали весь замок. Нет никаких следов.
– Он спрятался где-то! Сидит, как хитрый лис в норе. Ждет, пока мы не оставим замок.
– А мы его выкурим! – воскликнул Бекир. – Ребята, дайте огня!
– Предать огню! Поджечь! – гремело вокруг.
Исмет метнулся к деревянной галерее с факелом, швырнул его в кучу хлама. Вспыхнул огонь. Затрещало сухое дерево. Малиновые язычки взобрались наверх, на второй этаж, и над галереей быстро взметнулось пламя.
Во дворе поднялся галдеж. Каждый торопился вынести добычу за ворота замка. Раскованные невольники сбрасывали с себя лохмотья, надевали одежды Гамида или его челяди. Наиболее проворные вооружились копьями, а то и саблями.
Ахмет Змея разрубил кандалы меддаха Якуба, большими кузнечными ножницами укоротил ему волосы. Арсен принес одежду. Старик суетился, торопясь одеться, все еще не веря в счастье, так нежданно свалившееся на него. Он жмурился, из глаз его то ли от яркого непривычного света, то ли от радости текли слезы.
А огонь разгорался все сильней. Покончив с галереей, он перекинулся на крышу и внутренние помещения. Во дворе, как в каменном котле, становилось жарко. Повстанцы торопливо оставляли замок.
Пока Мустафа Чернобородый наводил в отряде порядок, самые бойкие подожгли маслобойню, кошары. Долину Аксу затягивало удушливым бурым дымом.
Увидев, как через проломленные двери в селямлик ворвалась толпа повстанцев, Гамид понял, что все потеряно и надо спасать свою жизнь. Он бросил родных на произвол судьбы и метнулся к потайному ходу. Пока телохранители сражались в коридоре, Гамид спустился в подземелье. А через полчаса, грязный, вспотевший, вылез через хорошо замаскированный выход и оказался в долине, поросшей кустарником.
Убедившись, что поблизости никого нет, он быстро пересек узкую полянку, на другой стороне которой стоял небольшой сарай, сплетенный из хвороста. Навстречу ему кинулся лохматый пес, но, узнав хозяина, замолчал. На лай собаки из сарая вышел заспанный старик-сторож.
– Кого тут носит? – спросил он, всматриваясь в тьму.
– Быстрее коня! – приказал Гамид.
Сторож, услыхав знакомый голос, молча повернул назад и вывел оседланного коня. Гамид вырвал из его рук поводья, вскочил в седло. Застоявшийся конь рванулся вскачь. На оторопевшего сторожа полетели комья влажной земли.
К вечеру Гамид почувствовал, что силы совсем оставляют его и что коню тоже необходима передышка. Вместо того чтобы ехать прямо к санджак-бею[71], он повернул вправо, переправился паромом через Кызыл-Ирмак и вскоре въехал на просторный двор своего давнего приятеля и свата Энвера Исхака.
Слуга, приняв повод, помог Гамиду сойти с коня.
– Что случилось, дорогой Гамид-бей? – поспешил навстречу ему с протянутыми для приветствия руками высокий и черный, как ворон, Энвер Исхак-бей. – В таком виде! Конь весь в мыле… Ты будто бежал от смертельной опасности.
– Это и вправду так, дорогой друг. Мой жалкий вид и разодранная одежда сами говорят, что я едва спасся. Аксу взяли приступом повстанцы, мерзкие каратюрки. Не знаю, остался ли кто в живых, кроме меня…
– О Аллах, что творится на свете! – воскликнул Исхак-бей. – Я думал, что горе посетило только меня…
– У тебя тоже горе? Какое?
– Неизвестный разбойник едва не убил нашего дорогого Ферхада. Твоя дочка могла остаться вдовой, Гамид-бей. Спас его верный слуга из гяуров. Теперь Ферхаду лучше, и он будет рад дорогому гостю… Прошу, заходи, Гамид-бей.
К ужину вышел и Ферхад. Он знал от отца о несчастье тестя и сдержанно поздоровался, потому как не к лицу правоверному проявлять чрезмерный интерес к несчастью ближнего.
Гамид уже выглядел лучше: помылся и переоделся в пристойную одежду.
После того, как гость немного утолил голод и выпил пиалу сладкого шербета, хозяин сказал:
– Мы с сыном собирались на днях к тебе, дорогой Гамид-бей.
– Я был бы рад видеть вас у себя, – учтиво ответил Гамид, не спрашивая о причине предполагавшегося визита и ожидая, пока Исхак-бей сам объяснит ее.
– Мой невольник-пастух сообщил, что покушение на Ферхада совершил твой невольник-беглец…
– Мой невольник? – возбужденно воскликнул Гамид. – Проклятый урус! Это он одним из первых ворвался в мой замок и пытался убить меня! О, если бы он попал в мои руки!..
– Мы поймаем его, – заговорил Ферхад. – Если он в отряде повстанцев, то мы найдем пути проникнуть туда.
– Как?
Вместо ответа Ферхад хлопнул в ладоши. Вошел слуга.
– Позови Свирида!
После того, как пастух Свирид спас молодого хозяина, Исхак-бей окружил невольника невиданным до сих пор вниманием. Дал ему новую одежду, приказал кормить с хозяйской кухни, обещал даже отпустить на волю. Свирид будто помолодел. Плечи его расправились. Щеки округлились, в глазах появился хищный блеск. На товарищей-невольников стал смотреть с нескрываемым превосходством.
Войдя в комнату, он низко поклонился и тихо произнес приветствия:
– Мир вам, о правоверные! Приветствую тебя, мой добрый господин Гамид-бей! – отдельно поклонился он прежнему хозяину.
Исхак-бей указал на войлочный коврик, лежавший у порога. Это была высокая честь для вчерашнего раба.
– Алейкюм селям, Свирид-ага, – ответил старший хозяин. – Садись, садись. С тобой хочет говорить мой сын Ферхад.
– Свирид-ага, очевидно, хорошо запомнил того разбойника, который совершил на меня нападение? Не так ли? – спросил Ферхад.
– Да, эфенди.
– Мой высокочтимый отец и я обещали тебе, Свирид-ага, волю за то, что ты спас меня… Но ты должен сделать для нас еще одно одолжение. После этого я сам отвезу тебя в Стамбул, разыщу польских или молдавских купцов, и они за вознаграждение, которое я им дам, доставят тебя на Украину…
– Что я должен сделать? – спросил с плохо скрытой радостью Многогрешный.
– Ты должен разыскать того мерзавца и убить его или сообщить мне, где он находится. Есть сведения, что он пристал к шайке грабителей и убийц, которые называют себя повстанцами. Ты проникнешь к ним под видом беглеца. Узнаешь, сколько их, какое у них оружие и где их лагерь. Постарайся понравиться их главарям и выведать их ближайшие намерения. Если все это закончится удачно, ты станешь свободным и не бедным человеком.
– Благодарю, эфенди. Я сделаю все, что смогу.
Когда пастух вышел, Гамид поднялся:
– Позволь мне, уважаемый Исхак-ага, немного отдохнуть, так как на заре я должен ехать дальше. Завтра с войском санджак-бея тронусь в обратный путь, и дня через два-три мы вступим в бой. Я жду тебя, Ферхад, с твоим отрядом. Думаю, что у вас наберется сотня преданных и отважных людей…
На другой день утром во двор влетел султанский чауш – гонец. С коня клочьями падала желтая пена, а сам он едва держался на ногах. Слуги ввели его в селямлик, где Исхак-бей, Ферхад и Гамид завтракали после утреннего намаза.
– Воля и слово падишаха, – устало объявил вместо приветствия чауш.
– Пусть славится имя светлейшего повелителя! – склонились в низком поклоне спахии.
– Что привело тебя к нам, почтенный чауш повелителя Полумира? – спросил хозяин, когда гонец отпил из пиалы глоток шербета.
Тот молча вынул из-за пазухи бумажный свиток. Исхак-бей удивленно воскликнул:
– Фирман[72] султана! О Аллах, война с неверными! С урусами!
Гамид и Ферхад переглянулись: фирман обязывал их в недельный срок собраться вместе со своими людьми в поход. Но кого мог теперь выставить Гамид? Вся его стража погибла, а оружие разграблено. Ехать одному?
Когда чауш, поев и отдохнув немного, уехал, Исхак-бей дал волю чувствам.
– О вай, вай! – закачался он вперед и назад, подняв молитвенно руки вверх. – Какое несчастье! Гордыня обуяла сердце падишаха! Мало ему победы над Ляхистаном! Хочет покорить еще и урусов… Однако той земле ни конца ни края, народу – не счесть, леса непроходимые, а зимы такие лютые, что птицы замерзают на лету!.. О вай, вай, горе мне! Единственный мой сын, единственное утешение моей старости, должен идти в поход, в тот далекий край!.. Три моих сына уже сложили головы во имя и славу падишаха!.. Ферхад – последняя моя радость и надежда!.. И его забирают у меня! О вай, вай!
– Не все погибают в походе, – старался утешить отца Ферхад. – Зачем ты заранее оплакиваешь меня?
– Я знаю, что такое война, сынок. На ней гибнут люди…
Гамид некоторое время хмуро молчал. Потом заявил:
– Высокочтимый Исхак-бей, мой дорогой Ферхад, послушайте меня. Аллах разгневался на меня, наслал шайку разбойников, которые разорили мое гнездо, мое имущество. Я не знаю, остался ли кто в живых из моих… Сердце мое обливается кровью, а разум отказывается верить в то, что случилось… Мести! Вот чего я жажду. Кровавой мести!.. И, клянусь Аллахом, я сумею отомстить, хотя бы пришлось уничтожить все население Аксу!.. Но не об этом речь. Мне жаль Ферхада, мужа моей любимой Хатче. Хотя я намного старше его, но сумею еще удержать в руке саблю. И если будет ваша милость и согласие, мой дорогой Исхак-эфенди, я стану во главе вашего отряда вместо Ферхада. А Ферхад останется дома. У него и причина есть – он еще не поправился после нападения гяура.
Ферхад, с трудом скрывая радость, вяло пытался протестовать, но Исхак-бей растроганно обнял Гамида и прижал к своей груди:
– Спасибо, Гамид-ага! Аллах подарил тебе доброе сердце, и он не обойдет тебя на дорогах войны своей милостью. Ты вернешься из похода увенчанный славой, с богатой добычей. Снова расцветет долина Аксу, снова забурлит жизнь в твоем поместье, а потомки будут прославлять твои подвиги!
– Во всем воля Аллаха! – торжественно произнес Гамид.
После успешного нападения на замок Аксу повстанческий отряд Чернобородого третий день отдыхал в труднодоступном ущелье на берегу горного озера.
Перед шатрами из кошмы, навесами из бычьих шкур и суконных одеял, перед пещерами, размытыми дождевыми потоками в мягких известняках окрестных скал, полыхали костры. Над ними, в висящих на треногах казанах варилась баранина, приправленная лавровым листом и ароматными кореньями каких-то съедобных трав.
Хотя ислам запрещал правоверным пить вино, в лагере многие были пьяны. Повстанцы пили, распевали песни и рассказывали неистощимые анекдоты о Ходже Насреддине, который так горазд на выдумки.
Все это настораживало Звенигору. Люди распускались от безделья и, вместо воинского обучения, занимались кому чем заблагорассудится.
– Так мы плохо закончим, – посетовал казак, когда Мустафа собрал вожаков отрядов на совет. – Кроме ближних дозоров у нас нет никакой охраны, не следим ни за дорогами, ни за врагом. Да и ближние дозорные пьяные. В лагере шум и гам, повсюду песни горланят, словно это не военный лагерь, а сборище ошалевших ослов! И потом – почему сидим сложа руки? Нужно самим нападать, пока не поздно!
– Ты слишком много на себя берешь, урус, – раздраженно заявил Арсену Мустафа. – Люди в бою заработали себе отдых и пускай пользуются им как хотят. А заведем в отряде муштру, как у янычар, все разбегутся…
– Военная наука – очень важное дело, – не сдавался Арсен, вспоминая, как учат запорожцы молодых казаков. – А наши люди не умеют оружия держать в руках… Порядка нет.
– Замолчи, урус! – гаркнул Чернобородый. – Тебя не спрашивают! Благодари Аллаха, что в живых остался!..
Это была откровенная угроза, и Арсен умолк. Сидел, по-турецки сложив под собой ноги, насупившись, равнодушно слушал неторопливую беседу турок.
Речь шла о подготовке нового нападения на усадьбу какого-нибудь спахии, спорили, где можно больше поживиться. Арсену показалось, что если бы не угроза голода, никто из них и не подумал бы о новом военном походе. Это настроило казака на грустные мысли.
Возникший за шатром шум и гвалт прервал совещание.
– Что там? – недовольно спросил Мустафа часового.
– Дозорные захватили какого-то гяура. Он так избит, что еле держится на ногах.
– Давай его сюда, – приказал Мустафа. Если это спахия, который выдает себя за бессловесного гяура, мы быстро развяжем ему язык, клянусь Аллахом!
Два вспотевших дозорных подтащили к шатру оборванного окровавленного человека, почти висевшего у них на руках.
– Ой Боже, что они со мною сделали! Ой горюшко мое неутешное! – причитал человек, размазывая заскорузлой ладонью кровь по лицу. – Не жилец я на белом свете!.. Ой потише, черт вас забери! Не тащите так, иродовы души!
Дозорные поставили незнакомца перед главарем отряда и отошли в сторону.
Арсен едва удержался, чтобы не вскрикнуть от удивления: перед ним стоял Многогрешный. Сквозь лохмотья просвечивало исполосованное кнутами тело; под левым глазом – огромный припухший синяк; из разбитой губы стекала на бороду струйка крови.
– Кто ты? – спросил его Мустафа.
– Я раб спахии Энвера Исхака-бея, пусть проклято будет имя его и имя сына его Ферхада! – воскликнул Многогрешный на ломаном турецком языке. – Это он с сыном, которого я на свою погибель выходил от смерти, чуть не убил меня в долине Трех баранов…
– Почему в долине Трех баранов? И откуда ты знаешь эту долину, гяур?
– Как? Разве почтенный ага не знает, что там стоит отряд Гамид-бея и Ферхад-бея? – удивленно воскликнул Многогрешный.
– Гамид живой! Посчастливилось сбежать собаке! – заговорили вокруг.
Арсен вскочил на ноги и встал перед Многогрешным, тот сразу узнал запорожца, и его глаза сверкнули злобой.
– А, это ты, висельник! – закричал он. – Лучше бы мне с тобой не встречаться! Видишь, к чему привела та встреча! На мне живого места нет…
– Не об этом сейчас разговор, – перебил его запорожец. – Сколько у Гамида и Ферхада войска и из кого оно состоит?
– У Ферхада тридцать воинов, его слуг… Да еще Гамид привел полсотни или чуть больше… таких же проходимцев.
Звенигора перевел Мустафе ответ и снова спросил:
– Почему они стоят в долине Трех баранов?
– Они ждут подкрепления от санджак-бея, который обещал подойти через несколько дней с большим отрядом янычар…
– Какие у них замыслы?
– А кто знает?.. Да уж, наверное, не ради развлечения жарятся на солнце в этих проклятых Богом ущельях! Особенно злющий Гамид… Так зол, что готов без помощи санджак-бея напасть на вас…
– А как же ты, дядько Свирид, вдруг оказался среди них?
– После того как я спас Ферхада, он проникся ко мне благодарностью и сделал своим слугой. Таскал меня всюду за собой, кормил как на убой… Одел, обул, дал коня. Казалось, лучшей доли для невольника и желать не надо…
– Почему же ты убежал от него?
Многогрешный провел языком по разбитой губе, помрачнел, маленькие желтоватые глазки заблестели.
– Посылал меня шпионом к вам. А я отказался. За это Ферхад заехал мне в зубы, а Гамид велел приготовить из меня шашлык… Чуть было и вправду не сделали, шайтановы дети, но я ночью сбежал. Подобрали меня ваши люди… еле живого.
Арсен пересказал Мустафе разговор с Многогрешным.
– Он принес важные вести, если все это правда, – задумчиво проговорил Чернобородый. – Безусловно, Гамид сделает все, чтобы разгромить нас. Но мы будем хитрее. Надо сегодня же напасть на Ферхада и Гамида, пока к ним не подошел санджак-бей. До долины Трех баранов – два фарсаха. Если мы выступим через час, то к вечеру будем там и захватим обоих врагов сразу, вместе с их людьми.
– А если Гамид заманивает нас в западню?
– Ты подозреваешь этого человека в вероломстве? – быстро спросил Мустафа. – Он твой единоверец. Тебе видней.
– Я не подозреваю, просто не исключаю и такой возможности.
– Ладно, пошлем вперед лазутчиков. Если они выявят бо́льшие силы, чем те, о которых сказал этот старик, мы скроемся. Поднимайте людей! Через полчаса выступаем… А этого перебежчика возьмем с собой. Если обманул – гнев Аллаха на его голову! По отрядам, друзья! Торопитесь! На этот раз Гамид не выскользнет из моих рук!
Солнце быстро опускалось за далекие вершины гор. В долинах сгущались прохладные сумерки и бодрили утомленных ходьбою повстанцев.
Дозорные донесли, что в долине Трех баранов, названной так, очевидно, потому, что ее обрамляли скалы, чем-то похожие на диких жителей этих пустынных мест – баранов, стоит небольшой отряд врага. Мустафа Чернобородый приказал с ходу напасть на него и уничтожить всех до единого. Только Гамида велел поймать живьем.
– Слушай, урус, – обратился он к Звенигоре, когда они остановились на перевале, с которого открылся вид на глубокую долину, поросшую редким кустарником. – Ты видишь ущелье, которое справа прилегает к долине Трех баранов? Оно идет до Кызыл-Ирмака. Возьми свой отряд урусов и часть людей Бекира, зайди в тыл Гамиду по тому ущелью и перережь ему дорогу к отступлению – чтоб ни одна собака не ушла. Иди и пусть бережет тебя Аллах!
Бекир передал Арсену часть своих воинов во главе с Исметом. Среди них находился и меддах Якуб. За эти дни он отдохнул и, хотя годы, проведенные в подземелье, наложили на его лицо тяжкий отпечаток, довольно бодро ходил по земле. Голубая чалма прекрасно гармонировала с белыми серебристыми волосами, а кривая, инкрустированная перламутром сабля придавала ему воинственный вид.
Подходя к отряду Арсена, Мустафа Чернобородый улыбнулся:
– Собака Гамид и не подозревает, что в четверти фарсаха собрались люди, желающие ему ужаснейшей смерти. Но, друзья, во имя пророка, если он попадется вам в руки, оставьте его живым! Я должен посмотреть в его глаза, когда мои пальцы сожмут его жирную шею, хочу услышать его предсмертный хрип! Оставьте его живым для меня!
– Хорошо, атаман, – ответил Арсен и велел трогаться.
Отряды отправились каждый в своем направлении. С вершины долго видна была сгорбленная фигура Свирида, за которым неотлучно следовал Ахмет Змея. Мустафа Чернобородый приказал кузнецу строго следить за гяуром и при попытке сбежать – перерезать ятаганом горло.
Среди кустарников отряд Чернобородого наткнулся на вражескую засаду. Пронесся тревожный крик. И хотя оба дозорных упали под саблями, долина сразу наполнилась бряцаньем оружия, топотом, криками…
Мустафа Чернобородый первым ринулся вперед. За ним двинулся в наступление весь отряд. Навстречу повстанцам из-за скал ударил залп из самопалов и пистолетов. Просвистели в воздухе стрелы. Кто-то споткнулся, вскрикнул от боли, кто-то упал на землю…
Многогрешный бежал вместе со всеми. От него не отставал Ахмет Змея. Заметив, что перед ними упал пронзенный стрелой повстанец, Многогрешный нагнулся и выхватил из холодеющих рук убитого ятаган.
– Не смей брать, гяур! – закричал кузнец.
Но Многогрешный или действительно не слышал, или же не обратил внимания на эти слова и быстро помчался вперед. Ахмет Змея бросился за ним.
Впереди уже завязался рукопашный бой.
Опьяненный мыслью, что Гамид на этот раз не выскользнет из рук, Мустафа Чернобородый вскочил на большой валун и окинул быстрым взглядом весь вражеский отряд. Гамида нигде не было видно. А воины врага были похожи не на слуг спахии, а, скорее, на хорошо вымуштрованных янычар. Они закрывались прочными щитами из дерева и буйволовых шкур и медленно отходили на середину долины под натиском повстанцев.
«Где же Гамид? Неужели это другой отряд? Или тот старый гяур обманул нас? – думал вожак отряда. – Проклятье на его голову! Надо допросить его немедленно!»
Он заметил Ахмета Змею, на целую голову возвышавшегося над повстанцами, а рядом с ним гяура. Мустафа хотел подбежать к ним, но тут по обеим сторонам долины разнесся грозный многоголосый боевой клич.
Глаза Чернобородого расширились от ужаса. Из потайных засад, из расселин и пещер, из-за кустов и скал вынырнули свежие вражеские отряды и быстро начали окружать повстанцев.
«Нас обманули!» – пронеслось в голове Мустафы.
Первым его порывом было убить гнусного гяура-изменника, который завел их в западню. Но не успел он соскочить с камня, как Многогрешный вдруг повернулся к своему охраннику и всадил ему в грудь ятаган. Ахмет Змея несуразно взмахнул руками, в беззвучном крике широко раскрыл огромный черный рот и медленно осел на землю. Убийца быстро, как молодой, помчался навстречу воинам Гамида.
– Проклятье! – проревел Чернобородый. – Задержите его! Убейте, собаку!
Несколько повстанцев кинулись вслед за беглецом. Кто-то метнул копье, но не попал. Преследователи, увидев, что на них надвигается вражья лавина, повернули назад. Их отчаянные крики и вопли внесли в ряды повстанцев неуверенность и страх.
Какое-то время Чернобородый не знал, на что решиться. Как безумный смотрел он на две лавины, которые вот-вот сомкнутся и захлестнут собой не приученных к бою повстанцев. Отряд оказался в западне. В чем спасение? Неужели его беспечность и легкомысленное доверие приведут к гибели всего отряда, всего дела, на которое он поднял этих людей? Что делать? Увидев, что Звенигора ударил по врагу с тыла, Мустафа спрыгнул с камня и, размахивая над головой длинной кривой саблей, рванулся в самую гущу боя.
– Вперед, друзья! Бейте шакалов! – загремел его голос – За мной! За мной!..
Уверенность вожака придала людям смелости и силы. Громкий клич «Алла, алла!» подстегнул их и кинул вперед. Засверкали над головами сабли, замелькали в синеватой вечерней мгле темные копья.
Натиск был таким сильным и неожиданным, что многие вражеские воины упали под ноги повстанцев.
– Нажмем, нажмем еще, друзья! – подбадривал Мустафа Чернобородый своих людей. – Вперед! Вперед! Не дадим окружить себя! Бекир, прорывайся правым краем!..
Бекир с группой повстанцев пытался пробиться из окружения, но никак не мог. У него осталось совсем мало людей. Остальные либо полегли, либо были ранены. Однако он отважно налетел на вражью лавину, саблей прокладывая дорогу товарищам. За ним ринулись другие…
Златка с Яцьком сидели под скалой и прислушивались к далеким крикам. Яцько был явно не в духе. Ему совсем не хотелось охранять эту турчанку, о которой заботился Арсен. Яцько хотел стать участником настоящего боя. Штурм замка он не принимал в расчет. Разве это настоящий бой? Куда-то бежал, что-то кричал в исступлении. Ткнул факел какому-то турку в рожу – вот и все… Паренек мечтал о таком бое, где бы на него налетали десятки врагов, а он одним взмахом сабли разрубал бы их от плеча до пояса!.. И все поражались бы необычайной храбрости молодого героя…
– Я пойду с тобой, Арсен, – просился Яцько, когда тот собирался в бой. – Ну позволь!.. Златка и одна посидит…
– Молчи и делай, что приказываю! – строго отрезал тогда Арсен и подошел к девушке.
Златка встала, вздохнула. В последние дни ее закрутило, как щепку в водовороте. Не успела прийти в себя после нападения повстанцев на замок Аксу, как рассказы Арсена, а потом Якуба о ее далекой отчизне и родных еще больше растревожили душу. Сердце замирало от сознания того, что осталась она одна-одинешенька, как сломленная ветка на дороге. Разве может она надеяться на встречу с родителями? Они существуют словно в другом времени и в другом мире. Встретиться с ними так же невозможно, как и с теми, кто в могиле. Девушку охватывал страх. И только ласковые слова Якуба и полный нежности взгляд отважного казака, который уже дважды спасал ее от смерти, удерживали ее от отчаяния.
– Златка, – сказал Арсен, беря девушку за руку, – наступают минуты, которые могут навеки разлучить нас. Иду в бой. А в бою все случается, даже смерть! Поэтому я хочу тебе сказать, что мне очень не хочется погибнуть теперь, когда я встретил тебя… Встретил и полюбил…
Златка вспыхнула и опустила глаза. Однако руку не отняла. Сердце ее тревожно забилось. Приятно слышать это, но как жаль, что заветные слова, о которых мечтает каждая девушка, произносятся при таких обстоятельствах.
Арсен словно прочел ее мысли и, помолчав, сказал:
– Если меня не станет, положись на Якуба. Он найдет путь в Болгарию… Если и его убьют, тогда твоим защитником останется один Яцько. Пусть прикинется глухонемым, и вы, как брат с сестрой, сможете, помогая друг другу, пробираться куда захотите – в Болгарию или на Украину. Мир огромен, и ты еще найдешь свое счастье… А чтобы легче было в дороге, я оставлю тебе свой пояс – в нем золото. Пока я жив, оно не принадлежит мне, а если погибну, ты можешь воспользоваться им.
Он протянул ей тяжелый широкий черес.
– Надень на себя.
Златка спрятала пояс под покрывало.
– Пусть бережет тебя Аллах, – пожелала девушка чуть слышно. – Иди! Я буду ждать тебя…
Из долины долетели крики. Арсен пожал холодные пальцы девушки, прошептал:
– Златка… Милая…
Потом обернулся к Яцько:
– Ты все понял, что я тебе приказал?
– Да.
– Смотри мне – без проделок! Увижу на поле боя – высеку, как мальчишку, при всех! – Арсен взобрался на скалу, окинул взглядом местность и махнул рукой отряду. – Вперед, друзья!
Отряд выскочил из засады и помчался в долину на помощь товарищам…
Яцько примостился на вершине скалы, ничуть не опасаясь вражеских стрельцов из лука, так как свято верил в победу повстанцев. Хотя уже смеркалось, он хорошо видел все происходящее в долине, имевшей в длину более полумили. Ближе к нему, шагах в двухстах, Чернобородый прилагал отчаянные попытки прорваться через вражеские ряды. Вот отряд Арсена налетел на неприятеля с тыла. Враги смешались было, но, увидев подкрепление, двигавшееся к ним с обеих сторон, стали спинами друг к другу и начали ожесточенно отбиваться от повстанцев.
Яцько понял, что с повстанцами ведут бой не слуги Ферхада или Гамида, а хорошо вооруженные и вышколенные воины, которые противопоставили большей численности повстанцев выучку и воинское мастерство. Они нарушили все расчеты Чернобородого. Хотя многие из них пали во время боя, оставшиеся сдерживали повстанцев до подхода свежих подкреплений.
Ряды повстанцев быстро редели.
У паренька сжалось сердце, когда он увидел, как две вражеские лавины, хлынувшие из укрытий, окружили повстанцев со всех сторон. Битва разгорелась еще сильнее. Звенигора со своим отрядом мог бы вырваться из кольца врагов, но, видимо, и не помышлял об этом, он врубался все глубже и глубже в строй янычар, блеск его сабли наводил на них ужас: они расступались перед ним, как отара перед разъяренным быком. Рядом с ним рубились Якуб с Исметом, и эта тройка, как клином, раскалывала густые ряды врагов…
Зашло солнце, и в глубоком горном ущелье сразу стало темно. Все слилось в глазах у Яцька, – казалось, что копошится огромный муравейник. Вскоре тьма черной пеленой окутала и его. Долетали лишь жуткие крики озверевших людей, бряцанье оружия да стоны и проклятия раненых.
Постепенно шум боя начал стихать, и паренька охватила тревога. Теперь нечего и думать о победе повстанцев – чересчур неравны были силы. Оставалось лишь надеяться, что кто-нибудь из своих спасется и он не останется одиноким в этой кровавой долине.
Но вот до его слуха донесся голос Арсена:
– Яцько, беги! Не жди нас! Беги!..
Яцько вздрогнул и напряг все внимание, стараясь хоть что-нибудь увидеть внизу или еще раз услышать голос старшего друга. Но ничего больше не услышал и не увидел. Битва закончилась. Воцарилась тишина, изредка нарушаемая предсмертными хрипами умирающих да радостной перекличкой победителей.
Что же делать? Бежать со Златкой подальше от этого страшного места? А как же Арсен? Может, он раненый лежит где-нибудь под кустом и ждет помощи?
Златкины плечи вздрагивали от беззвучных рыданий.
– Все наши погибли, – не то утверждала, не то спрашивала она.
– Может, и не все, – утешал ее Яцько, – стемнеет, пойду поищу…
Эта мысль – пойти на поиски – возникла внезапно и не давала пареньку покоя. Он еле дождался, когда в долине стихла суетня победителей, которые стаскивали своих раненых к кострам, запылавшим под горой, в стороне от поля боя.
Издалека было слышно, как перекликаются часовые.
Строго наказав Златке никуда не отлучаться, Яцько осторожно спустился со скалы и лощиной, между кустами, пополз к полю битвы.
Больше часа шнырял он, стараясь среди множества трупов отыскать Арсена. Ночь была темная, далекие костры давали лишь слабые отблески. Паренек поднимал головы убитых, поворачивал к свету костров и тихо опускал на землю. Арсена нигде не было.
Где же он? Может, раненый и в плену?
Одержав полную победу, вражеские воины устраивались вокруг костров на отдых. Лишь несколько силуэтов часовых виднелось на границе лагеря.
Яцько осторожно подкрался поближе к ним и залег под кустом. Послышался тихий стон, долетевший из ночной тьмы, а вслед за ним грубая ругань часового:
– Буду я еще искать для тебя воду, нечестивый! Сдохнешь и так до утра! Замолчи, а то прикончу, собака!
Кому так отвечает часовой? Наверняка не своему раненому, а пленному повстанцу. А вдруг и Арсен там же?
Яцько пробрался за кустами и оказался рядом с часовым, который сидел на камне, подстелив под себя какие-то лохмотья. Перед ним в неглубоком овражке, размытом дождевыми потоками, лежало несколько связанных пленных. Ближний костер начал уже гаснуть.
Сердце паренька забилось сильнее. Значит, не все повстанцы погибли! Может, и Арсен среди них, ведь в самом конце боя он был еще живой.
Он задумался: как же помочь пленным освободиться?
Проще всего – убить часового. Так и решил поначалу: подкрасться и ударить ятаганом по склоненной шее. Но тот мог вскрикнуть, поднять тревогу – и тогда все пропадет. Нет, так не годится. Может, подождать, пока он заснет?
Но часовой, как назло, не засыпал, а тихонько мурлыкал себе под нос какую-то песенку, покачиваясь с боку на бок.
Яцько был в отчаянии. Время шло, уносилось бесповоротно. Скоро взойдет луна, и тогда вообще ничего нельзя было сделать. Нужно на что-то решаться! Но на что?
Вытянув ятаган, юноша осторожно пополз вперед, замирая при малейшем шорохе. Сердце громко стучало в груди. От волнения вспотели руки и пересохло во рту. Сейчас, впервые в жизни, ему нужно убить человека! Пусть врага – но все равно человека!
Однако убивать ему не пришлось.
Часовой зашевелился, встал и поплелся к костру, на ходу собирая сухой хворост. Яцько, согнувшись, мигом перебежал через открытое место и прыгнул в яму. Скатившись по крутому склону на дно, он ударился лицом обо что-то твердое.
– Что за черт тут топчется? – послышался знакомый голос.
– Арсен! – прошептал Яцько. – Это ты? Не ранен?
– Яцько? – обрадовался казак. – Как ты сюда попал? – в голосе прозвучала тревога. – Сам пришел или привели?
Яцько не ответил. Судорожно нащупал связанные руки казака и ятаганом разрезал веревку.
– Быстрее! Пока нет часового, бежим!
– Здесь еще Исмет и Якуб. Исмет ранен. Дай ятаган!..
Он быстро освободил от пут товарищей и выглянул из ямы. Часовой возвращался назад.
– Жаль, не успеем выбраться до него. Придется отправить к праотцам… Ты ляг, Яцько, мы с Якубом сами. Если поднимется тревога, беги, не дожидаясь нас!
Арсен и Якуб притаились в тени за валуном. Часовой, ничего не подозревая, примостился на своем джеббе и сладко зевнул, закрыв в истоме глаза. В тот же миг жесткий шерстяной кляп заткнул ему рот, а железные руки сдавили горло. Часовой заметался, стараясь вырваться, захрипел, но быстро умолк.
– Айда, друзья! – шепнул Арсен и поднял на плечо Исмета.
Хворост, который янычары подбросили в это время на костер, пригасил огонь. Три фигуры проскользнули незамеченными через мрачное поле, где вперемешку лежали повстанцы и янычары. На земле повсюду валялось оружие. Беглецы взяли по сабле и прошмыгнули в ущелье, где пряталась Златка. Забрав с собой девушку, быстро растворились в ночной темноте.
К полуночи достигли берега Кызыл-Ирмака. Начала всходить луна, и мутные волны реки заиграли мерцающими серебристыми блестками. Слева виднелось какое-то небольшое село. На кольях, вбитых в землю, сушились рыбацкие сети. Возле причала темнело несколько остроносых челнов.
Исмет не приходил в сознание. Его положили на землю и прикрыли шерстяным одеялом.
– Что станем делать, друзья? – спросил Арсен. – Скоро утро, и по нашим следам кинутся преследователи. Якуб, ты старше нас всех, хорошо знаешь страну, посоветуй, как нам поступить.
– Я думаю так: бежать отсюда немедленно и подальше. Удобнее всего – спуститься на лодке вниз по Ирмаку. Течение здесь быстрое, и мы затемно отплыли бы на десять, а то и на пятнадцать фарсахов… Правда, на реке есть пороги, но я их знаю. Переплывем!
– А что – это недурно! Толковый совет! Айда!
Они подбежали к причалу, отвязали челн побольше. Вместо весел вырубили длинные шесты. Но вдруг настороженный слух уловил глухой стон. Потом послышался топот ног. Беглецы замерли, притаились за кустами. Не сомневались, что по их следам идет погоня. Выплывать на середину реки было опасно, и Арсен держался руками за ветви, хорошо защищавшие их от постороннего взгляда.
Кто-то быстро приближался. Под ногами шелестела трава, трещали сухие ветки.
Якуб прикрыл лицо Исмета кауком, чтобы стон раненого не выдал их. Яцько сжал в руке ятаган. Златка съежилась, дрожа от ночной прохлады и страха. Только Арсен, уловив острым слухом, что идет кто-то один с тяжелой ношей, спокойно ждал, пока неизвестного поглотит ночная тьма.
Но неизвестный остановился за кустом как раз напротив лодки и пробормотал что-то неразборчиво. Арсен подумал с досадой, что придется, должно быть, отправить непрошеного гостя к чертям в пекло.
Держась левой рукой за ветку, начал осторожно вытягивать из ножен саблю. Но за кустом послышались знакомые голоса:
– Брось меня здесь, пан Мартын. Не тащи… Я уж не жилец на белом свете… Спасайся сам, пока не поздно…
– Э, пан Квочка, это было бы не по-рыцарски, – прогудел в ответ Спыхальский. – Разрази меня гром, если я оставлю товарища в беде!
– И сам погибнешь – и меня не спасешь…
Арсен убрал саблю в ножны и, облегченно вздохнув, позвал шепотом:
– Сюда, пан Спыхальский, сюда! Спускай раненого в лодку.
– О Матка Боска! – воскликнул пан Спыхальский. – Ты чуешь, пан Квочка? Там наши! Теперь мы спасены!
На берег вышел, сгибаясь под тяжелой ношей, мокрый от крови и пота поляк. Арсен принял у него раненого, положил на дно лодки.
– Быстрее садись, пан Мартын! Отплываем.
Спыхальский сел на лавочку. Арсен и Якуб сильно оттолкнулись от берега, и лодка, подхваченная стремительным потоком, выплыла на середину реки.