1

На каменистом берегу бурного Кызыл-Ирмака стоит закопченная саманная маслобойня. Она приносит Гамиду немалую прибыль, так как он подрядился поставлять масло для всех гарнизонов санджака[61]. Здесь с раннего утра пылает огонь под железным вращающимся барабаном, в котором поджариваются семена рапса и рыжика[62]. Гремит каменный каток. Возле огромного пресса хекают усталые люди.

Дым и чад выедают глаза.

Звенигора, Спыхальский и Квочка, упершись грудью в толстые дубовые бревна, катят по деревянному желобу громадный камень, круглый, как жернов. Камень перетирает семечки. Он желто-зеленый от густого, тягучего масла.

Арсен и Квочка молчат, а пан Спыхальский, тараща от натуги глаза, ухитряется подшучивать над работниками-каратюрками.

– Что, Юсуп, не байрам[63] ли у вас сегодня?

– Байрам.

– Что-то непохоже. Ты и сегодня такой же замасленный и закопченный дымом, как и всегда. Какой же это байрам?

– Молчи, гяур! – шипит старый, высохший Юсуп и грозит костлявым кулаком. – Не терзай сердце! Не то разозлишь – получишь по уху! Вонючий шакал! Ишак!

И Юсуп, и его товарищи злые с самого утра: даже в такой праздник Гамид заставил их работать. Какое ему дело до того, что правоверные не смогут вовремя совершить омовение и намаз[64]? Ему бы только масло давали! Ежедневно большими бочками его отправляют из Аксу во все концы округа. Плывет их работа и в чужие края, как ручьи в ливень, чтобы потом возвратиться золотой струйкой в карман хозяина.

Юсупа успокаивает Бекир.

– Придержи свой язык, Юсуп! Гяур правду говорит: Гамид, собака, уже на голову всем нам сел. Земля наших отцов и наша земля почти вся оказалась у него в руках. Чтобы построить лачугу, мы залезаем к нему в кабалу. Вот уже шесть лет на него работаю, как на каторге, а конца и не видно…

– А я отрабатываю отцовский долг, – сказал Реджеп, молодой длиннорукий человек, и сплюнул в сторону. – Как запрягся в пятнадцать лет, так и до сих пор… Думаешь, долг уменьшается? Куда там! Женился – пришлось одолжить у Гамида снова. Каждую зиму тоже одалживаю, чтобы не сдохнуть с голоду… И так без конца. Шайтан забери такую жизнь вместе с Гамидом! Говорят, возле Эшекдага опять появился со своими ребятами Мустафа Чернобородый… Плюну на все да пойду к нему!

– Сдурел ты, Реджеп? Шайтан помутил твой разум, несчастный! Узнает о таких словах Гамид, пропала твоя голова! – зашипел Юсуп и зло закричал на невольников, которые, прислушиваясь к разговору, остановились: – Крутите каток, проклятые собаки! Чего уши развесили?.. Грязные свиньи!

Невольники снова налегли грудью на перекладины. Заскрипел каток, зазвенели кандалы. Но вдруг снаружи донесся пронзительный крик. Все бросились к дверям.

По дороге от Аксу что есть сил бежала девушка с корзинкой в руке. Это была Ираз, дочурка Бекира. Ее догонял Осман и старался схватить за длинный белый шарф, перекинутый через плечо. За ними трусил на лошади Гамид и что-то кричал смеясь.

Бекир растолкал плечами товарищей и побежал навстречу. Хотя Осман был вооружен и на голову выше Бекира, маслобойщик налетел на него как ястреб и с размаху ударил кулаком по уху. Ираз вырвалась из рук охранника и вскочила в круг людей.

Ошеломленный неожиданным нападением, Осман поначалу растерялся. На его сытом круглом лице мелькнуло удивление. Но тут же лицо стало наливаться кровью. Телохранитель набросился на Бекира с нагайкой. Посыпался град тяжелых ударов.

– Стой, Осман, – унял его Гамид, подъезжая на красивом коне. – Я хочу поговорить с Бекиром. Оставь нагайку.

Осман, проклиная все на свете, отошел в сторону. Бекир тоже не хотел оставаться в долгу и обещал своему обидчику свернуть шею, желал сдохнуть, как паршивой собаке, или подхватить добрый десяток наихудших болезней.

– Да замолчите, шайтаны! – гаркнул на них Гамид, слезая с коня.

Бекир направился к маслобойне. Гамид не отставал от него.

– Я и не знал, что у тебя такая красивая дочка, Бекир, – говорил Гамид. – Сколько ей лет?

– Пятнадцать, ага, – мрачно ответил Бекир.

– Ты мог бы давно избавиться от долгов, если б послал ее на работу в замок. Она будет чесать и прясть шерсть или прислуживать в гареме…

Они остановились на пригорке.

– Йок! Йок![65] – воскликнул Бекир, порывисто поворачиваясь лицом к спахии. – Не трогай ее, Гамид-бей! Она еще молода, ей хватает работы и дома. У меня больная жена…

Но Гамид настаивал на своем.

– Ты уже много лет отрабатываешь то, что взял на строительство сакли, Бекир, а долг не уменьшается, ибо человек так создан Аллахом, что должен есть и пить… А тут ты сразу избавишься от долга, как от надоевшей болячки! Подумай!

– Я сам отработаю тебе свой долг, Гамид-бей! Буду работать еще два года, но дочь в замок не отдам! Это не место для молодых девушек!

Гамид вспыхнул.

– Думай, что говоришь, Бекир! – зашипел он со злобой. – Рано или поздно ты все равно пошлешь ее ко мне. Долг давно просрочен… Ну, чего ты упираешься? Одумайся!

– Нет, Гамид-бей, этому не бывать! – решительно ответил Бекир. – Все знают, что девушек, которые служили в замке, никто не берет замуж! Зачем ты хочешь сделать несчастными сразу четырех человек: меня, мою жену, дочку и ее жениха Исмета?

– Поганая собака! – заверещал спахия. – Ты еще пожалеешь! Я не забуду твоих слов!.. Паршивая свинья, вонючая гиена, как ты смеешь болтать такое о своем господине?.. Даю тебе неделю для уплаты долга! Если не уплатишь или не отработаешь вместе с женой и дочкой, я выброшу тебя из дома и выгоню из Аксу!

– Ла хавла![66] – поднял вверх руки Бекир. – Пусть будет так, как суждено быть. Но дочь я тебе не отдам! Ты сможешь ее взять, только если я умру, Гамид-бей! Таково мое последнее слово.

Бекир произнес это так решительно, что все с удивлением посмотрели на него. До этого времени он никогда ни в чем не перечил ни Гамиду, ни телохранителям, которые постоянно сопровождали хозяина. Поэтому Гамид, считая Бекира умным и опытным маслобойщиком, назначил его старшим над другими батраками и невольниками. Работу свою тот выполнял старательно, и Гамид был доволен им. Теперь Бекира трудно было узнать: глаза горят, кулаки сжаты, скажи ему еще хоть слово – в горло вцепится!

Гамид ничего не ответил. Только пристально посмотрел на Ираз, испуганно выглядывавшую из-за плеч работников, вскочил на коня и, нахлестывая нагайкой, погнал его галопом. Осман поспешил за хозяином.

– Собака! Жирная свинья! – прохрипел Бекир. – Я свободный турок, а он хочет превратить меня в раба. Он хочет посягнуть на честь моей дочери и на мою честь! Но мы еще посмотрим, чья возьмет! Неспроста появился в наших краях Мустафа Чернобородый: может, найдет он тропинку и к замку Аксу!

– Хвалилась курка, что будет на байраме у турка, да и вправду побывала – зажаренной на столе! – охладил его запал Юсуп. – Напрасно ты раздразнил этого дикого вепря! Теперь не жди от него пощады. Нужно было обойтись ладком – вот и перестал бы приставать к Ираз. Он правоверный, и сердце у него такое же, как и у нас…

– Зверь он, а не человек! И сердце у него каменное! – воскликнул Реджеп. – Кол ему в бок – и весь с ним разговор!

Бекир обвел всех долгим мутным взглядом и сразу же сник, приуныл. Плечи опустились, на лице появилась виноватая улыбка.

Он подошел к Ираз, обнял ее за плечи, словно желая защитить от беды, взял корзинку с едой и тихо сказал:

– Посиди здесь в холодке и подожди меня – домой пойдем вместе!

Девушка села на скамье под стеной маслобойни, а работники, толпясь в низенькой узкой двери, начали заходить в помещение.

«Вот какая она, Туретчина, – подумал Арсен, положив закованные руки на балку и налегая на нее грудью. – И тут, как и у нас, оказывается, – бедные внизу, а богатые наверху! Правда, стиснув зубы, молчит, а кривда, бесстыжая, распоясалась и слепо, нахально шагает по хребтам человеческим».

За те несколько недель, что Арсен работает в маслобойне, он окреп после пребывания в подземелье, выспросил у Бекира, каким путем удобнее и быстрее можно добраться до моря, и начал подумывать о побеге. Его ничто не пугало: ни невзгоды в дороге, ни преследования, ни даже гибель. Хотелось одного: чтобы к тому времени не было дома Гамида. Но хозяин, по всей видимости, пока никуда не собирался уезжать. И это осложняло осуществление предполагаемого побега.

2

Вечером, когда Бекир привел невольников в крепость, Осман рассвирепел. Даже в сумерках было видно, как злобно блеснули его круглые глаза. Он толкнул Бекира в спину, гоня его со двора.

– Прочь отсюда, нечестивец! И не смей совать сюда свой кривой нос, красномордый лис!

У Бекира и вправду нос смотрел немного набок, а пропитанное маслом лицо отдавало красной медью.

Бекир огрызнулся:

– Убери руки, Осман, а то они у тебя слишком длинные!

– Не собираешься ли укоротить? А? – Он снова толкнул Бекира в спину, да так, что тот отлетел к воротам. – Иди, иди, там я тебе покажу, сколько весит мой кулак!

Ругаясь, Осман вытолкал Бекира за ворота. На некоторое время невольники остались одни. Пан Спыхальский и Квочка сели в изнеможении под стеной на каменную плиту, а Арсен отошел в сторонку и остановился под окном, где как-то видел Адике.

Потом девушка появилась в окне еще раз и, как ему показалось, сделала рукой какой-то знак. Но тогда надсмотрщики быстро загнали невольников в погреб, и он так и не понял, что же она хотела ему сказать. Приветствовала его? Или еще раз благодарила за спасение? А может, поманила, чтобы подошел ближе, и опять бросила бы кусок пирога?

В окне промелькнула легкая тень. Адике! Из-под покрывала показалась белая ручка, и на землю упала какая-то маленькая черная вещь.

Арсен оглянулся – не следит ли кто? Потом быстро нагнулся. Сердце радостно екнуло: ключ от кандалов! Он быстро спрятал его в карман и с притворным равнодушием стал рассматривать галерею, в душе надеясь увидеть ту, которая ради него так рисковала. Но в окне уже никого не было. Девушка исчезла.

Окрыленный радостной надеждой на освобождение, он не обращал внимания на ругань и тумаки, которыми разозленный Осман загонял их в погреб. В голове не умолкая звенела мысль: «Скоро окажусь на свободе! На свободе! А там все будет зависеть от удачи. Только бы добраться до моря! Должен же я выполнить наказ Сирко! Обязательно должен!»

– Что ты так радехонек? – спросил Квочка.

– Видать, припомнил, как год назад угощали его варениками со сметаной… Теперь приятно облизнуться, проше пана! – засмеялся Спыхальский.

В погребе зашелестел смешок, но Арсен не обиделся. Улегся на свое место под оконцем у стены, положил под голову руку и задумался. Пора серьезно обмозговать возможные варианты побега. Бежать – одному! Поймают – никто не упрекнет его. Выжгут глаза – ему одному. Да и пройти всюду, спрятаться одному легче… А главное – ему доверено такое важное задание кошевого! Не выполнив его, он не может, не имеет права возвратиться на родину!.. Ключ же обязательно оставит товарищам. Захотят бежать – пускай воспользуются!..

Он попробовал представить себя без кандалов – и легкая улыбка оживила его усталое лицо. Отяжелевшие веки неудержимо смыкались. Расслабленное тело приятно ныло… Вдруг в сознании зримо возникла стройная фигурка Адике, он протянул к ней руки, пошел навстречу… но тут же споткнулся и рухнул в какую-то черную бездонную пропасть…

На следующий день, к полудню, стала собираться гроза. Воздух навис тяжелый и душный. На юге в горах громыхало. Небо закрыли черные, с багряно-бурым отсветом тучи. Их то и дело разрывали ослепительно-белые молнии. И хотя над Аксу ярко светило солнце, батраки-каратюрки забеспокоились.

– Будет сель, – сказал Реджеп. – Надо скорее идти домой, пока не поздно.

Арсен не знал, что такое сель и почему так встревожились турки.

– И вправду будет сель, – подтвердил Бекир и, глянув на кучу поджаренных семян, добавил: – Давайте быстрее закончим и пойдем. Не можем же мы бросить все это так!..

– А почему бы и нет? – спросил Реджеп. – Не твое же… Пускай лежит до завтра! Шайтан его не заберет!

– Если бы не вчерашняя ссора, – ответил Бекир. – Теперь опасно… Узнает Гамид, будет мне еще хуже. Впрочем, я вас не держу, идите. Мы с урусами сами закончим…

Когда все ушли, Бекир горячо взялся за работу. Он летал, будто на крыльях. Мгновенно насыпал семечки в полотняные мешочки, закладывал их под пресс. На его круглой бритой голове выступил обильный пот. Загоревшее худое лицо пылало.

Невольники не отставали от него. Бекир всегда хорошо к ним относился, и им хотелось помочь ему в беде. Все же работу закончили только перед вечером. Пока добрались до селения, на землю опустились сумерки.

Селение, где жил Бекир, лежало на противоположном берегу небольшого тихого ручья Аксу, который впадал в Кызыл-Ирмак. Его всегда переходили вброд или по большим серым валунам, выступавшим из воды. А теперь он превратился в глубокий бурный поток, кативший камни, несущий на своих волнах вырванные с корнем деревья, кусты и всякий мусор.

Бекир опрометью кинулся к берегу, выкрикнув короткое слово:

– Сель!

Невольники тоже ускорили шаг. Перед ними открылась жуткая картина. Весь левый, низинный, берег Аксу с одноименным селением был залит грязной водой. Бешеный поток рушил глиняные халупы и хлевы каратюрков, уносил на себе их бедняцкий скарб. Оттуда долетали крики отчаяния, рев обезумевшей скотины.

Так вот что такое сель!

Арсен с товарищами подошел к Бекиру, который стоял над водой, сжав голову руками. В черных глазах застыло безмерное отчаяние.

– О Аллах, там у меня остались больная жена и дочка! – простонал он. – Сель подступает уже к нашему дому! Еще минутка – и его снесет… Слышите, как кричат люди? Они выносят самое необходимое, выгоняют скот… А кто поможет моим?

– Люди и твоим помогут, – утешил его Звенигора.

Но Бекир безнадежно махнул рукой.

– Ты сам видел, как помогли мне мои соседи. Поднялись и пошли, а я для них хоть и не будь… Нет, надо перебираться на ту сторону! Да поможет мне Аллах – я хорошо плаваю… И здесь, кажется, не так глубоко. А вы, – обратился он к невольникам, – идите в замок сами… Вы же не убежите, правда?

Он шагнул в бурлящую муть и с опаской начал медленно переходить речку. На середине споткнулся – и поплыл. Сильное течение подхватило, закружило, понесло в Кызыл-Ирмак. Бекир пытался плыть, но безуспешно. Его сносило на середину потока… Вдруг он пропал под водой. Потом сразу же вынырнул, и над шумом и ревом паводка пронесся полный ужаса крик:

– А-а-а!..

Этот крик ударил Арсена в самое сердце. Он бросился вниз:

– Куда? – крикнул Квочка. – Ты с ума сошел!

Но Арсен уже был в воде. Если бы год назад кто-нибудь сказал, что он, запорожец Звенигора, будет рисковать жизнью ради турка, он первый обозвал бы такого выдумщика дурнем. А вот довелось!

Ему повезло. Несколько валунов пронеслось мимо, но ни один не задел. Тяжелые кандалы тянули вниз, сдирали кожу на руках и ногах, но он не обращал на это внимания. Рассекал воду, не спуская глаз с того места, где последний раз видел тонущего. Широкая накидка, которую обычно носил Бекир, на этот раз хорошо услужила своему хозяину: среди волн мелькнули ее полы, и Арсен схватил их, а затем вытащил и Бекира. Почувствовав под ногами землю, Звенигора взял его на плечи и понес на ту сторону.

Бекир долго отплевывал воду, стонал. Потом открыл глаза. Увидев склоненное над собой лицо невольника, слабо улыбнулся:

– Спасибо, друг… Помоги мне подняться… Надо идти!.. Спасать своих!

Они пошли вместе. Переправляться назад через Аксу было бы безумием, и Арсен решил остаться здесь до утра.

Густели сумерки. На чистом небе загорались звезды. Вдали черными призраками вздымались громады гор. Из селения долетали крики людей, рев скотины и вой собак.

Бекир и Арсен свернули в узенькую боковую улочку. Здесь вода доходила уже до пояса. Кто-то маячил впереди и ругался, не находя в темноте дороги. Где-то на крыше жалобно мяукала кошка. По улицам, огороженным глиняными заборами, плыли разные лохмотья, солома, хворост.

За углом они столкнулись с темной фигурой.

– Это ты, Бекир? Торопись! У тебя несчастье…

– Какое? – кинулся Бекир.

– Исчезла Ираз.

– Утонула? О Аллах!..

– Нет, ее схватили люди Гамида.

– Люди Гамида?! Проклятье! – Бекир простер к черному небу руки. – Неужели это правда? О Аллах, как же ты допустил это!.. Как же ты не поразил громом тех вонючих шакалов?.. Моя Ираз, мое единственное утешение!..

Он ринулся вперед, охваченный отчаянием. Арсен едва поспевал за ним.

Еще издали они услышали женский плач. Бекир как безумный закричал:

– Гюрю, почему ты не уберегла Ираз? Как это случилось? Гнев Аллаха на твою голову, несчастная! Почему ты не уберегла Ираз?

Растрепанная мокрая женщина упала на грудь Бекира, забилась в безудержном рыдании:

– Я не пускала ее… Она сама вышла на Аксу стирать белье… О моя доченька!.. Там он ее и схватил…

– Кто?

– Осман… Кто же еще?

– Бешеный пес! А Исмет уже знает?

– Знает… Смотреть на него страшно! Прибегал спасать меня от селя. Вынес несколько узлов – все, что смог, и выгнал скотину… Да вот он снова идет!

К ним приблизился забрызганный грязью юноша. Не здороваясь, тихо спросил:

– Бекир-ага, об Ираз ничего нового не слышно?

– Ничего…

– Я убью Гамида!

– Нет, это я должен его убить, – сказал Бекир твердо.

– Тогда мы убьем его вместе! Я не успокоюсь до тех пор, пока не омою свои руки его бешеной кровью!

– Хорошо, сынок. Мы это сделаем вместе, – согласился Бекир.

Они стояли по пояс в воде и беседовали так, словно дело шло о покупке бычка или о поездке на базар.

– О чем вы говорите? – воскликнула Гюрю. – Не прибавляйте к одной беде другую! Спасайте, что осталось! Скоро все затопит…

Мужчины молча подняли мокрые узлы и двинулись в темноту ночи. Арсен с мешком в руке брел позади.

У подножья горы пылали костры. Суетились люди. Ревела напуганная скотина. Никто не спал.

Бекир опустил свою ношу возле костра Реджепа. Люди расступились, освобождая для него место. Все уже знали о горе Бекира и искренне сочувствовали ему и Гюрю. Даже черствый душою и набожный до фанатизма Юсуп воспылал гневом на Гамида.

– Не тужи, Бекир, – сказал он. – Аллах покарает этого разбойника! Наши слезы отольются ему на том свете втрое!

– Долго ждать до «того света». Они отольются ему кровью еще на этом свете! – воскликнул Исмет, отжимая мокрую одежду.

Юсуп пошевелил сухими губами, словно собираясь что-то сказать, но, так и не решившись, отошел молча в сторонку.

Гюрю трясла лихорадка. Она тяжело кашляла. Жена Реджепа дала ей сухую одежду, укутала в теплый шерстяной платок, но это мало помогло больной женщине. Глаза ее блестели нездоровым блеском, а на худых щеках выступили малиновые пятна. Она лежала вблизи огня и дрожала от холода, не отпускавшего ее высохшее тело.

Бекир держал руку жены в своих руках и чувствовал, что это конец. Давняя болезнь, которую вселил в нее шайтан, потеря любимой Ираз доконали бедную женщину.

– Гюрю, родная моя, радость моего сердца, – шептал он, всматриваясь безумным взглядом в измученное лицо жены. – Не покидай меня! Не уходи в страну предков! В страну райских снов!.. Мы еще разыщем нашу Ираз!.. Нашу щебетунью!.. Мы еще будем счастливы!.. Ты слышишь меня, Гюрю?

Гюрю слышала, но ответить не имела сил. По остывающим щекам скатывались скупые слезы, в отсветах пламени казавшиеся прозрачными каплями крови.

– Гюрю! – воскликнул Бекир. – Клянусь бородой Аллаха, я отомщу Гамиду за нашу Ираз и за тебя! Я больше не вернусь в Аксу, пусть будет проклято это место! Я помчусь к Эшекдагу!.. Там Мустафа Чернобородый собирает каратюрков-бедняков, чтобы отплатить нашим обидчикам!.. Ты помнишь Мустафу, Гюрю? Нашего бывшего бесталанного соседа… Он долгое время скрывался в чужих краях после неудачного нападения на спахию, а теперь вот снова появился здесь… Его сабля отыщет путь-дорогу к темени Гамида. И я помогу ему в этом. Аллах тому свидетель!

Гюрю зажмурила глаза и отрицательно покачала головой:

– Не проливай крови, Бекир. Аллах покарает тебя за это!

Но Бекир, возбужденный гневом и собственными жгучими словами, не слушал ее. Схватив Исмета и Реджепа за рукава, горячо зашептал:

– Мы зажарим Гамида на огне, как жирную дрофу! Вы слышите? Я должен увидеть, как он будет подыхать! Как станет просить у меня пощады! Но пощады не дождется! Не дождется – даже если Аллах потом ниспошлет на мою голову все кары, земные и небесные!.. Вы пойдете со мной, друзья?.. Ты, Исмет, пойдешь?

– Пойду!

По сухому блеску глаз и по плотно сжатым губам видно было, что он не отступится от своих слов. – А ты, Реджеп?

Реджеп молчал. Только выразительно посмотрел на жену, которая, отвернувшись, кормила младенца, а потом утвердительно кивнул головой.

Арсен вслушивался в этот разговор и с удивлением отметил про себя, что люди повсюду одинаковы в горе. Горе сближает их, раскрывает сердца. Подумал также и о том, что сейчас очень удобное время для побега. Ключ от кандалов в кармане. За ночь отойдет от Аксу верст за сорок – и ищи ветра в поле! Нужно лишь незаметно выйти из лагеря… Но, вспомнив о товарищах, оставил эту мысль. Нельзя, нужно обязательно передать им ключ. Может, еще кому улыбнется доля и посчастливится добраться домой? Впрочем, нет, должно быть, ни одного невольника, который не думал бы о побеге, об освобождении. Все мечтают о воле, все грезят ею. Он должен, обязан помочь товарищам.

Арсен сидел поодаль и, задумавшись о своем, уже не слышал, что говорит Бекир. Сон постепенно склонил отяжелевшую голову. Так, сидя, и заснул…

Проснулся от громких рыданий Бекира. Костер догорел. Потрескивая, тлели головешки. Вокруг толпились люди. Позади слышались вздохи и всхлипывания женщин.

Вскочив на ноги, Арсен посмотрел через головы. Там, в кругу, на черном саване, неподвижно лежала Гюрю. Возле нее, крича, бил себя в грудь Бекир.

На востоке занималась заря.

3

Сель сошел так же быстро, как и нахлынул.

Утром, когда взошло солнце, Арсен медленно шел по берегу Кызыл-Ирмака. Брел по жидкому илу, таща тяжелые кандалы.

Над рекой поднимался розовый утренний туман. Глухо рокотали мутные воды. Их шум напоминал рокот днепровских порогов.

Арсен остановился над обрывистым берегом, вдыхая полной грудью ароматный весенний воздух и любуясь обширными видами, открывавшимися вдали.

Вдруг за спиной послышался конский топот.

– Вот где он, Гамид-бей! – послышался радостный возглас Османа. – Поймали собаку!

Три всадника подскакали к Арсену.

– А я и не думал бежать, – сказал тот спокойно. – Вечером я спас Бекира, когда он чуть не утонул, переплывая Аксу. Там с ними и заночевал…

Но Гамид зло закричал:

– Не выкручивайся, гяур! Никто не заставлял тебя спасать Бекира. Пускай бы тонул, собака!.. Ты знал, что каждый вечер должен быть в замке! Тебя ничему не научил каземат? Ты заставил нас всю ночь искать тебя, негодяй!.. Эй, Осман, отрежь ему на первый раз ухо! Это будет напоминать, что он всего лишь раб. Да и другим будет наука!

Осман схватил невольника за руку, ему на помощь ринулся Кемаль, на ходу вынимая из-за пояса небольшой кривой кинжал.

Арсен бросил быстрый взгляд вокруг, как бы ища спасения, и вдруг, оттолкнув от себя Османа, прыгнул с высокого берега вниз, в рыжие воды Кызыл-Ирмака.

– Держи его! Лови!.. – орал Гамид, приподнявшись на стременах. – Осман, Кемаль, растяпы, догоните собаку!

Но быстрое течение подхватило беглеца и вынесло на середину реки. Телохранители бежали по берегу, кидали камни. Но не попадали. Они, очевидно, жалели, что не взяли с собой луков или пистолетов. Теперь только стрела или пуля могли догнать невольника.

Посреди реки Арсен почувствовал под ногами каменистую отмель. Это оказалось очень кстати: как бы хорошо он ни плавал, железо тянуло на дно. Подхватив рукою цепь, чтобы не цеплялась за камни, перебежал мель и остановился передохнуть.

Гамид кричал с берега:

– Все равно тебе не убежать, раб! Возвращайся назад, пока не поздно! Не то поплатишься жизнью!..

Арсен не отвечал. Молча смотрел на разъяренного спахию, бесившегося на другом берегу, шагах в пятидесяти, от гневных мыслей сильнее забилось сердце. В короткое мгновение сплелось в сознании все то мерзкое, что узнал про спахию от других, что сам претерпел от него, и он содрогнулся. Почему до сих пор никто не убил эту гнусную тварь? Этот негодяй всюду сеет только горе, всем приносит несчастье и всегда выходит сухим из воды!

Он погрозил Гамиду кулаком, подобрал цепь и снова бросился в бурлящее течение узкого, но опасного потока.

Противоположный берег был мрачным и пустынным. Нигде ни души! Над самой водой нависали дикие скалы, поросшие кое-где кустами кизила и дрока.

Звенигора выбрался наверх. Гамид все еще гарцевал на другом берегу, а телохранители, подбежав к маслобойке, снаряжали челн. Скоро они переплывут на эту сторону. Теперь надежда только на собственные ноги! Быстро достав ключ, Арсен отомкнул замок кандалов, забросил их в густые кусты и, не мешкая, кинулся наутек.

Он бежал, изредка переходя на шаг, до самого полудня без отдыха, не чувствуя ни усталости, ни голода. Страх подгонял его. Он опасался преследователей и случайных встречных, которые могли задержать его, боялся заблудиться и вернуться назад к реке или сорваться со скалы и сломать ногу или руку. Теперь, когда он вдохнул свежий воздух свободы, когда забрезжила надежда вырваться из неволи, он боялся любой неожиданной помехи, которая могла все свести на нет…

Шел без отдыха до самого вечера. Обошел стороной два селения, незамеченным пробрался вдоль виноградников, где работали несколько женщин и подростков, пересек сухой неприветливый горный кряж и, наконец, остановился на ночлег в роще. На толстом развесистом дереве соорудил из веток и листьев нечто вроде гнезда и, хотя донимал голод, заснул крепким, беспробудным сном.

Проснулся, когда всходило солнце. Лес звенел птичьим гомоном. Не медля ни минуты, спустился на землю, пожевал горьковатую – с росою – траву, чтобы унять жажду, и пошел навстречу солнцу.

Местность начала понемногу меняться. Горные хребты остались позади. Перед беглецом открылась холмистая равнина, на которой кое-где торчали кусты колючего терновника или молодой полыни. Арсен не торопился. Погони не было, да, похоже, и не будет, – должно быть, преследователи потеряли след.

Вторую ночь провел в пещере, заложив вход каменными глыбами, так как вокруг слышался вой гиен и шакалов. Сон был некрепкий, с кошмарами, но все же немного восстановил силы, а хмурое утро вселило надежду, что пойдет дождь.

Взобравшись на крутую вершину, Арсен осмотрелся. Позади синели горы, но, хотя там была вода, возвращаться к ним было и далеко и опасно: можно нарваться на преследователей. Впереди – бесконечная пустыня, сухая, безлюдная. Лишь слева, в далеком мареве, невысокие горы. Ну что ж, туда! Там, наверное, можно найти воду и пищу. В них теперь спасение. Особенно – в воде. Итак, только туда!

Шел быстро. По пологим склонам сбегал рысцой. С надеждой поглядывал на серое облачное небо, ждал от него хоть капли дождя. Но тучи бледнели, таяли, и вскоре сквозь них блеснули первые утренние лучи солнца.

В полдень Арсен почувствовал, что дальше идти не сможет. Внутри все жгло нестерпимым огнем. В висках стучит горячая, как расплавленное олово, кровь. Безжалостное солнце отбирает у тела последние капли влаги, немилосердно печет неприкрытую голову. Ноги подкашиваются, отказываясь нести отяжелевшее тело.

Но он не останавливается. Нет, нет, только не останавливаться, не упасть, это – смерть!

Ему мерещится, что он лежит где-то здесь, на каменистой, раскаленной, как огонь, земле и к нему подкрадываются шакалы и гиены. В руках и ногах нет сил подняться, отогнать зверей, которые только и ждут той минуты, когда можно будет полакомиться нежданной добычей. Потом прилетят орлы-стервятники, расклюют то, что останется от зверей, и разнесут белые кости в разные концы пустыни. Бр-р-р!..

Нет, ему никак нельзя здесь погибнуть! Где-то далеко, далеко, на Украине, его ждет мать. Выходит на высокий курган над Сулою и долго смотрит в степь – не едет ли Арсен, ее сын любимый, ее надежда?.. Потом молча спускается вниз, к хате, разговаривает с дедом и Стешей. Наконец, ложится спать. Но сон медлит, не идет к ней, тоска обвивает ее сердце, а непрошеные горючие слезы до утра выедают глаза… Нет, он должен одолеть все, даже смерть, должен идти дальше, чтобы наступил тот радостный день, когда улыбнется от счастья мать и ласточкой кинется сыну на грудь!..

Ему нельзя бесследно уйти из жизни еще и потому, что на совести лежит тяжким камнем долг перед кошевым Сирко, перед всем сечевым товариществом. Ведь как полагался на него кошевой атаман! Как надеялся, верил, что поездка будет удачной, что Арсен и брата из неволи выкупит, и важные вести привезет из Турции… Но человек предполагает, а Бог располагает! Вместо счастливого возвращения сам попал в неволю, как птица в силок. Что теперь думает о нем кошевой? Проглядел глаза? Надеется? Ждет? Напрасно: не скоро доведется казаку ступить на родную землю. Да и доведется ли? А все из-за Чернобая!

Чернобай – вот еще кто крепко держит его на этом свете! Жгучая ненависть распирает грудь, толкает все вперед и вперед! Выжить, вернуться, чтобы встретиться с изувером с глазу на глаз!

Арсен вытирает грязным рукавом лицо, облизывает потрескавшиеся губы распухшим, словно войлочным, языком и упрямо идет дальше…

На четвертый день, после полудня, совсем обессилев, он вскарабкался на гребень горы и увидел широкую отлогую долину, на противоположной стороне которой паслась большая отара овец.

Сердце радостно забилось… Там люди! Там есть вода! Пастухи никогда не отходят далеко от нее. Поблизости, наверное, колодец или ручей, где они поят овец.

Он остановился и перевел дух. На радостях чуть ли не сразу бросился вперед, но вовремя смекнул, что и с пастухами встреча может плохо кончиться для него. Пастухи, конечно, вооружены луками, пиками, ножами, а у него только голые руки, да и те отказываются ему служить от усталости, голода и жажды.

Казак превратился в охотника, выслеживающего дичь. Осторожно, прячась за каждый кустик, за каждую глыбу, что попадались по пути, стал окольным путем приближаться к отаре. В голове гудело, руки и ноги дрожали. Но он полз все ближе и ближе.

Разумней было бы свернуть в сторону и соседней долиной обойти пастухов, но Арсен чувствовал, что на это у него уже не хватит сил. К тому же над костром он увидел закопченный казанок, из которого доносился необычайно приятный, щекочущий запах вареного мяса. Этот запах дурманил беглеца и манил к себе.

Почти полчаса потратил Звенигора на то, чтобы незаметно приблизиться к костру. Подкрадывался с подветренной стороны, чтоб не учуяли собаки. Наконец, зажав в руке острый камень, притаился за глыбой известняка, выжидая удобный момент, чтобы ударить пастуха по голове.

Бородатый пожилой пастух в поношенном джеббе и островерхом войлочном кауке помешивал длинным блестящим ножом в котелке. Потом, отложив нож в сторону, вытащил из кожаной торбочки узелок, наверное с солью, и начал подсыпать в варево, мурлыкая какую-то песенку.

Наступило самое подходящее время для нападения. Занятый своим делом, пастух не слышал тихих, крадущихся шагов. Арсен на мгновение замер, как бы собираясь с силами. Медленно занес над головой бородача камень. Но тут его словно толкнуло что-то в грудь; рука с камнем дрогнула и опустилась вниз. До сознания дошла родная, знакомая еще с детства песня:

Он весь подался вперед и глухо вскрикнул:

– Брат!.. Земляк!

Пастух от неожиданности выронил узелок с солью и обалдело смотрел на камень, упавший к ногам незнакомца.

– Свят, свят, свят! Животина ты или сатана… сгинь, нечистая сила! – бормотал тот, отступая назад.

Арсен с удивлением и радостью узнал в пастухе Свирида Многогрешного. Поспешил успокоить его:

– Не бойся, дядько Свирид, я такой же невольник, как и ты… Помнишь запорожца Звенигору?.. У Гамида, будь он проклят, погибали вместе… А сейчас помираю от жажды… Пить!.. Ради всего святого, дай попить! Потом все расскажу…

Пастух, все еще опасливо поглядывая на оборванного, обросшего незнакомца, в котором с трудом узнавал дюжего запорожца, вытащил из-под кошмы овечий бурдюк и деревянную чашку, налил синеватого овечьего молока, разбавленного водой.

– Пей, это айран…

Арсен жадно припал к чашке, одним духом опорожнил ее. Айран отдавал запахом бурдюка, но был прохладный, кисловатый и хорошо утолял жажду. После четвертой чашки почувствовал облегчение. Огонь, который жег грудь, стал затухать.

Он сел возле костра. Теплая, пьянящая истома разлилась по всему телу. Из котелка пахло вареным мясом и лавровым листом.

Арсен втянул ноздрями ароматный запах, предвкушая сытый обед. Заметив это, Многогрешный крикнул напарнику, который находился возле отары:

– Эй, хлопец, иди обедать!

Через несколько минут подошел второй пастух. Арсен даже руками всплеснул: перед ним был Яцько.

– Ты-то как сюда попал?

Паренек сразу узнал казака. Глаза его загорелись от радости, словно встретил родного отца.

– Нас Гамид подарил своему зятю Ферхаду. Боялся я, когда уходил от своих; думал, совсем пропаду. Но вышло к лучшему. Меня поставили подпаском к дядьке Свириду. – И тихо добавил: – Дядька Свирид стал потурнаком…[67] Поэтому поблажка ему. Видишь, без надсмотрщиков ходим, имеем что поесть и попить, кандалы на руках и ногах не носим… А другим невольникам – беда! Работают, как волы, а живут в ямах, как звери…

Тем временем Свирид Многогрешный вывалил из котелка на потресканное и довольно-таки грязное деревянное блюдо тушеную баранину, бросил на землю засаленную бурку.

– Подсаживайся, земляк! Чем богаты, тем и рады.

Арсену показалось, что он никогда в жизни не ел ничего вкуснее. Пастухи подкладывали ему куски мяса побольше и помягче и подливали в его чашку кисловатый айран. Когда Арсен утолил голод, он рассказал землякам о бегстве от Гамида и о мытарствах в пустыне. Удивлению пастухов не было границ. Яцько с восторгом смотрел на Звенигору. Узнав, что он за три дня пересек безводную пустыню, воскликнул:

– Не может быть! Тут почти пятьдесят фарсахов! Это нагорье турки называют Кара-шайтаном – Черным чертом, так как немало смельчаков погибло там.

– Мне, братцы, повезло – набрел на вас, – улыбнулся Арсен. – Иначе бы и я сложил голову…

После сытного обеда его клонило ко сну. Глаза слипались, голова падала на грудь. Многогрешный это заметил:

– Э-э, друг, тебе не только попить и поесть надо, но и отоспаться. Постелю-ка я тебе в холодочке, и спи на здоровьице!

Он бросил под скалой кошму, в изголовье подложил джеббе. Арсен лег, с хрустом расправил измученное тело.

– Разбудите, в случае чего, – едва успел, проваливаясь в сон, попросить пастухов.

Проспал он чуть ли не сутки и проснулся оттого, что кто-то тряс его за плечо. Открыв глаза, увидел перепуганное лицо Яцька.

– Арсен, вставай! Беги скорей за скалы! Хозяин наш едет, Ферхад! – шептал паренек.

Сон – как рукой сняло. Вскочил на ноги, хотел бежать, но было поздно. К ним галопом подъехал молодой круглолицый турок на темно-гнедом коне. Арсен сразу узнал Ферхада. На нем была дорогая одежда из тонкого синего сукна, на голове – белый тюрбан, на боку – кривая сабля, усыпанная драгоценными камнями, за поясом – пистолеты с инкрустированными перламутром рукоятками. Конь тяжело поводил вспотевшими боками: всадник, видно, любил быструю езду или же спешил.

– О, Ферхад-ага! Салям! – поклонился Яцько. – Вы один? Что заставило уважаемого хозяина ехать на пастбище? Где же телохранители?

– Они поскакали к другим отарам… А я – сюда, размять застоявшегося коня, – проскрипел Ферхад. – Гоните отару домой! Приехал покупатель – будем продавать. Да не мешкайте! Слышите?

– Слышим, – ответил Яцько.

Ферхад соскочил с коня.

Не обращая внимания на Арсена – по-видимому, принял его за Свирида, – Ферхад бросил повод Яцьку. Прошелся у костра, разминая ноги, и только тогда заметил незнакомца. Лицо его вытянулось от удивления. В глазах мелькнуло подозрение. Он положил руку на эфес сабли и строго спросил у Яцька:

– Это кто?

Яцько замялся.

– Это прохожий, – сказал он неуверенно и показал рукой в сторону пустыни. – Оттуда пришел…

Ферхад пристально оглядел обросшее лицо беглеца, пыльную одежду и разбитую в клочья обувь. Его явно не удовлетворил ответ невольника. Он подошел ближе, вытянув вперед скуластое лицо, словно хотел обнюхать незнакомца.

– Кто ты?

– Я погонщик мулов в караване одного купца из Болгарии. Отбился от каравана и чуть не погиб в пустыне.

– О, гяур… – процедил турок. – Может, ты просто беглец-невольник? А? Ну-ка, покажи руки!

Он внезапно схватил Арсена за рукав, подвернул его и увидел багряно-сизые рубцы от кандалов.

На какое-то время турок растерялся и отпрянул. Этим воспользовался Арсен. Сильный удар в челюсть свалил Ферхада на землю. Выхватив у него из-за пояса пистолет, казак ударил врага рукояткой по голове. Ферхад вскрикнул и затих.

Все произошло так неожиданно, что Яцько успел лишь ахнуть:

– Ой, беда! Что же теперь будет?

Из долины к ним бежал, расплескивая из деревянного ведра овечье молоко, Многогрешный.

Арсен сбросил с себя тряпье и быстро переоделся в дорогую одежду Ферхада, прицепил саблю, засунул за пояс пистолеты. Когда прибежал Многогрешный, то сначала не узнал казака, приняв его за незнакомого турка, и начал голосить над телом хозяина. Но вскоре заметил, что хозяин лежит почти голый. Он ошалело глянул на Звенигору.

– Что ты наделал, разбойник? – налетел с кулаками пастух. – Теперь же нас живьем съедят! Ты сел на коня – да ищи ветра в поле! А нас… Идолище проклятый, ты даже помыслить не можешь, какие муки придумает нам хозяин! Он выпустит из нас всю кровь – капля по капле! Из живых кишки вытянет, выжжет глаза, отрежет уши, вырвет язык!.. Никто же не подтвердит, что это не мы с Яцьком убили Ферхада. Вся вина на нас падет! Не сегодня, так завтра нас схватят как шакалов и замучают до смерти… О-о!..

Яцько стоял рядом растерянный и молча следил, как дядька Свирид то выговаривал Звенигоре, то кидался к телу хозяина, то бил в отчаянии себя в грудь, рвал на голове волосы. Арсен с усмешкой наблюдал за переживаниями Многогрешного, но это вскоре ему надоело.

– Довольно, старик!.. Замолчи! – гаркнул наконец сердито. – Нашел родича, черт бы его забрал! Неужто до смерти нанялся к нему в батраки?

– До смерти? – переспросил встревоженно Многогрешный и захлопал маленькими покрасневшими глазами. Но, видя, что Звенигора по крайней мере не собирается его бить, снова поднял голос: – До смерти или нет, а раньше срока никому помирать не охота. Ежели тебе, запорожец, захотелось к чертям в пекло, то других незачем за собой тянуть!..

– Почему в пекло? Бегите вместе со мной! Глядишь, судьба улыбнется – вернемся домой, к своим!

– У глупого попа и молитва глупа! – вновь рассердился Многогрешный. – Ты что, совсем рехнулся, парень? Отсюда никто еще не убегал. Шутка ли – полсвета отмахать, чтобы до дому добраться. И всюду ждут тебя опасности: непроходимые моря и реки, военная стража и каждый вооруженный турок, голод и жажда! Легко сказать – бегите! А ты подумал, как это сделать?

Но тут вмешался Яцько:

– Хочешь не хочешь, дядька Свирид, а бежать придется! Сам же говоришь – замучает хозяин…

– И ты туда же? – окрысился на паренька Многогрешный. – Дурень, мы здесь почти на свободе, сыты, одеты… Что тебе еще надо?

Арсена охватило негодование. Так вот как запел этот проклятый потурнак! Плевать ему на свободу, на родную землю! Ему бы брюхо набить бараниной, а там пропади все пропадом! Эх, тяпнуть бы саблей по дурной голове, чтоб треснула, как переспелая тыква! Да нельзя – пользовался его гостеприимством. Поэтому ответил сдержанно:

– Воля всем нужна, дядька Свирид. Неужто не тянет тебя домой, к детям, к жене, к родным? А если и нет их, то просто в наши обширные степи, где пахнет чабрецом и пшеницей, любистком и медоносной гречкой…

Многогрешный поскреб лохматый затылок. На какое-то мгновение в глазах вспыхнул огонек, как воспоминание о давно утраченной жизни, но сразу же потух. Снова на Звенигору смотрели исподлобья маленькие злые глазки.

– Не баламуть души, запорожец! Иди себе прочь, с глаз долой!

– Ну и пойду. Оставайтесь! Пропади вы пропадом! – воскликнул в сердцах Арсен и вскочил на коня.

– Подожди! – кинулся к нему Яцько. – Я тоже с тобой!

Он прыгнул на круп коня позади Звенигоры, и они быстро исчезли с глаз ошеломленного Многогрешного, который, понурив голову, продолжал стоять над распростертым телом своего хозяина.