Прикосновение женских рук…

Беркут ощутил его еще во сне. И там же, во сне, не поверил своему ощущению. Слишком уж сладостным, а потому нереальным, оно почудилось. Сколько раз вот так же, во сне, бредил он женскими ласками. Как часто, со всей возможной достоверностью, ощущал близость женского тела, а порой даже упоительно обладал им…

Но потом сон вдруг развеивался, и с мучительной тоской на душе Андрей обнаруживал себя в затхлом доте или отсыревшей партизанской землянке; под упоительно пахнущей кроной сосны или на нарах лагеря военнопленных…

Даже приоткрыв глаза и ощутив на груди голову женщины, Андрей все еще не решался ни притронуться к ней, ни просто пошевелиться. Настолько невероятной казалась сама мысль о том, что рядом с ним действительно может оказаться женщина.

– А-а, вот ты и проснулся!.. – жарко и почти ликующе дохнул ему кто-то в ухо. – Но лучше вновь закрой глаза. И помолчи, теперь уже только помолчи.

Резковатый запах солдатского одеколона смешивался с приторью настоянных на дымных кострах волос. Чуть ниже соска – упругий клубок девичьей груди.

– Ты, Клавдия…

– Какая еще Клавдия?! – не зло, а томно как-то возмутилась женщина. – Никакой Клавдии не было и быть не может, – горячечно и все еще безо всякого намека на ревность или огорчение, продолжила Войтич. – Жди, дураша, придет она к тебе, подстилка майорская! Поэтому лежи и молчи. Слышишь меня: закрой глаза и молчи, а то опять все не сложится.

– Почему опять?

– Ну, как тогда, в моем «бункере».

– Тогда я попросту не решился.

– Дурак, значит. Раз уж облапил девку, то что ж тут решаться? Уже, считай-радуйся, все решено.

Только теперь Андрей понял, что он уже полуоголен. Нога женщины жарко обвила его ногу; одной рукой Калина нервно теребит волосы где-то у него на затылке, другой беспощадно расправляется с остатками одежды.

Не выдержав этой пытки, Беркут захватил Калину за талию, плавно перекатил через себя и, обнаружив, что под короткой, из шинельного сукна, юбчонкой – лишь голое, пылающее жаром тело, подмял под себя и попытался яростно наброситься на нее. Ошибки, которую допустил при первой встрече, он уже не допустит. Однако Калина вывернулась, отжав подбородок мужчины, слегка успокоила его и только тогда молвила:

– Это ж тебе не в рукопашной, капитан. Тут все нужно делать спокойно, деликатно, а главное – умеючи.

– То есть как это «умеючи»? – нервно переспросил он.

– То есть так это, что женщину так заласкать нужно, – тихо, рассудительно наставляла его Войтич, – чтобы она упала в обморок, и, так и не воскресая, всю ночь напролет отдавалась тебе.

– Всю ночь, и не воскресая?

– Желательно, не воскресая. Томная женщина всегда отдается слаще.

– Чего же ты упираешься?

– Ты же еще и не пробовал ласкать! – возмутилась Калина.

Вывернувшись из-под массивного тела Андрея, она тотчас же принялась деловито, словно к молодому жеребцу приценивалась, ощупывать его мощный торс, а проделав это, восхищенно заохала.

– Но сюда кто-то может войти, – вдруг некстати спохватился Беркут.

– Как войдет, так и выйдет. И черт с ним. А нахрапа полезет, пристрелю, – спокойно заверила Калина. – Дверь я закрыла. Входную и нашей комнаты. Разве что немцы в ночную атаку попрут, но и тогда пусть без тебя их попридержат. Сегодня моя ночь. Зря что ли вечером баньку устраивала. Для себя отмывала, старалась.

– Отмывался вроде бы я сам.

– Только потому, что не позвал.

– Как сюда шла, никто не видел?

– Клавдии, во всяком случае, не заметила. Так что можешь успокоиться.

– При чем здесь Клавдия?

– Но ты же назвал ее, а не меня.

Окончательно расправившись с одеждой мужчины, Калина вновь похвалила себя за то, что отмыла его, и сладострастно повела губами по груди, животу, опускаясь все ниже и ниже.

– После этой ночи никакой Клавки тебе уже не понадобится, – пригрозила она, прежде чем предаться тому способу первородного греха, предаваться которому Андрею приходилось только с Анной Ягодзинской. Впрочем, до сих пор он все еще весьма смутно представлял себе, как это делается.

Тем не менее с первого же мгновения понял, что Калина права: чувство, нахлынувшее на него при первых же прикосновениях женских губ, не подлежало никакому сравнению. Оно было настолько яростным и всепоглощающим, что в какие-то мгновения Андрею показалось, будто он впадает в магнетический транс и, теряя чувство реальности, возносится к вершинам блаженства.

– А все же, почему ты назвал ее, а не меня, капитан? – вернул его к реальности томный голос Калины, совсем не такой грубый, к какому Андрей привык, и вообще совершенно не похожий на голос Войтич.

– Просто к тому времени я еще не проснулся.

Войтич улеглась рядом с капитаном, завлекая его на себя, и долго, страстно исцеловывала грудь, шею, щеки, глаза…

– Теперь, просыпаясь, ты будешь произносить только мое имя. Только мое! Кто бы ни оказался к утру в твоей постели.

– Это будет ужасно.

– Наоборот, сразу же будешь вспоминать ночи, проведенные со мной, – все так же нежно и игриво уточнила Калина. – Я ведь тебе нравлюсь.

– Ну… в общем… – растерялся Андрей, явно не ожидавший подобного утверждения, ибо молвлено это было женщиной не в форме вопроса.

– Нравлюсь-нравлюсь. Просто ты еще этого не понял. Но уже завтрашней ночью, обнаружив, что меня нет рядом с тобой в постели, поймешь это. И так затоскуешь… Если б ты только мог представить, как ты затоскуешь по мне.

На том берегу реки вдруг ожил пулемет. Очередь его легла почти рядом с домом, в котором они блаженствовали, и это «напоминание» войны заставило Андрея и Калину приумолкнуть, а главное, вспомнить, где они и что на самом деле происходит за стенами – пусть и довольно мощными, сложенными из огромных диких камней, – их дома.

– В каких-нибудь пятистах метрах от нас – враги. Они со всех сторон. Мы в окружении. И тем не менее лежим в постели и занимаемся черт знает чем.

– Что значит «черт знает чем»? – встрепенулась Калина. – Как ты можешь такое говорить? Может быть, мы только что зачали сына: а ты говоришь: «черт знает чем»?

– Так уж сразу и сына!

– А все может быть. На всякий случай предпримем еще одну попытку, – рассмеялась Калина. – И не обращай внимания на пулемет. Ты что, впервые попадаешь в окружение? Ты ведь партизанил, был диверсантом, еще кем-то там.

– Но никогда еще не лежал в домашней кровати посреди двух фронтов. Да к тому же – с женщиной.

– С такой красивой женщиной.

– С такой красивой… И не зачинал сыновей под пулеметную дробь.

– Зато каким мужественным вырастет этот, зачатый под пулеметную дробь, сын! Настоящим солдатом.

Калина благодарно вздохнула и, свернувшись калачиком, приложилась виском к его солнечному сплетению. Он видел, как хладнокровно действовала эта женщина, выступая в роли снайпера. Знал, что в течение нескольких лет она была надзирательницей женского лагеря политзаключенных и, судя по ее намекам, даже принимала участие в казнях этих несчастных, объявленных «врагами народа». Но теперь ему казалось, что женщина, с грациозностью тигрицы свернувшаяся рядом с ним в постели, не имеет ничего общего ни с Калиной Войтич – надзирательницей, ни с воинственной, при всяком удобном случае хватающийся за оружие, амазонкой.

– Назови меня еще раз красивой.

– Не стоит, зазнаешься.

– Зазналась я еще после первого раза. Так что теперь уже не жадничай.

– Ты и в самом деле красивая. Просто никогда раньше не видел тебя такой вот – оголенной, покорной, а главное – в постели.

– Теперь всегда буду рядом с тобой.

– Это невозможно.

– Хотя бы до тех пор, пока стоим гарнизоном в Каменоречьи.

– Кто знает, сколько это продлится и чем кончится…

– Да чем бы не заканчивалось! – решительно молвила Калина. – А сына я тебе выношу. К тебе же только одна просьба: почаще ласкать меня.

– Почаще не получится.

– Клавдии опасаешься? Так вот, с ней я сама разберусь. Если однажды утром в каменоломнях ее не окажется, не надо слишком уж удивляться.

– Клавдия здесь ни при чем.

– Ты ведь переспал с ней, там в выработке.

– Что за чушь?!

– Я следила за вами.

– Брось, Калина, – как можно спокойнее попытался Андрей урезонить девушку.

– Говорю тебе… Подсмотрела, выследила, а там, наверху, под потолком, есть узенькая щель. Если подползти по полке, все слышно. Так я взяла и подползла. Видеть не видела – врать не стану. Но все слышала.

– Не ври. Ничего ты там не могла слышать.

– Могла, все могла.

– Между нами ничего не было. «К сожалению», – мысленно добавил Андрей.

– Не ври, вы действительно выкобеливались там. Все так и было, ты проговорился. Мне Арзамасцев сказал, что ты увел Клавдию в дальнюю выработку.

– Не мог он сказать такое. Мы искали место для госпиталя.

Однако Войтич уже не слушала его.

– То ли ненавидит тебя этот Арзамасцев, то ли ревнует.

– Не хочет простить того, что оказался здесь. Считает, что из-за меня. Собственно, так оно и было на самом деле, мы ведь сейчас могли где-нибудь в тылу отсиживаться, после возвращения из-за линии фронта.

– Знаю, рассказывал.

– Когда?

– Не ты, а ефрейтор Арзамасцев.

– Когда вы с ним оказались в той самой, дальней выработке?

– Пристрелю, капитан. Ни с кем, нигде, кроме тебя, я здесь не была.

– Извини, пошутил. И, как всегда, неудачно.

* * *

То ли пулеметчику что-то мерещилось, то ли просто постреливал, чтобы разогнать сон. Правда, на сей раз очередь прошла над плавнями. Зато в той, степной, стороне все по-прежнему оставалось спокойно. И Беркут не мог понять: то ли Ганке все еще не увел свою роту и продолжает придерживаться условий перемирия, то ли командир нового подразделения счел, что ради кучи этих камней рисковать своими обстрелянными фронтовиками не стоит.

– Как ты догадался, что я действительно ничего не слышала, а просто беру тебя на понт?

– Если бы ты оказалась где-то рядом и застала нас, то наверняка швырнула бы в выработку гранату. Или перестреляла.

– Это уж точно! – все с той же детской шаловливостью и наивностью рассмеялась Калина. – Сдержаться не смогла бы. Ну и как она как баба, учиха эта твоя?

– На такие вопросы не отвечают.

– Хотя бы намекни как-нибудь.

– Как намекнуть? – решил Андрей, что спорить с Войтич бесполезно. Лучше принять условия ее игры.

– Как угодно, я пойму.

– Тогда можешь считать, что намекнул.

– Лучше, чем со мной? – не на шутку встревожилась Калина.

– Нет. Очевидно, нет… не должно… так мне кажется.

– Попробовал бы сказать, что лучше. Смотри мне, пристрелю. Когда я уже была в девятом классе, к нам в школу прибыла новая учительница украинского языка. Киевлянка. Жена заместителя начальника лагеря. Того самого. Она казалась мне такой красивой и настолько суровой и недоступной, что по грешности своей девичьей я не раз спрашивала себя: неужели и она тоже… ну это… как все, с мужиками. Как любая сельская баба. Неужели и ее мужики… тоже? Не верилось как-то. Казалось, что учительницы – особенно эта, городская, – какие-то особенные. Ты ведь тоже впервые с учительницей переспал.

– Впервые, – непроизвольно как-то вырвалось у Андрея, о чем он тотчас же пожалел, почувствовав себя неловко перед Клавдией. – Только не переспал, а так, немного поласкал. Но осознание того, что ласкаешь не просто женщину, а учительницу, – да, признаюсь, на психику это здорово давило. Но только ты…

– Не боись, не выдам, – успокоила его Войтич. – У нас ведь с тобой теперь сугубо мужской разговор. А потому не ври. И вообще на будущее запомни: в постели я – женщина. На кухне тоже, а вот, во всех остальных житейских передрягах рассчитывай на меня, как на мужика. Потому и говорю, что здесь, в Каменоречье, буду стараться не отходить от тебя, оставаясь в роли телохранителя.

– Этого не будет, Калина. Никаких «телохранителей». И чтобы я никогда больше не слышал об этом.

– Понятно, стесняешься. Ничего, я ненавязчиво. Подстраховывая. Очень страшно потерять тебя.

– А себя?

– Я не знаю, что такое страх, капитан. По-моему, совершенно не знаю.

– Божест-вен-но.

– В самом деле, не вру. Почти не ощущаю его. Там, где на обычных, нормальных людей снисходит леденящий душу страх, на меня – леденящая душу ярость.

– Вот оно что! Спасибо, это многое проясняет в твоем характере.

– Нет-нет, внешне это почти никак не проявляется. Внешне я остаюсь спокойной, разве что иногда даю волю языку. Но когда должен появиться страх, у меня появляется ярость. Она-то и глушит любое другое чувство. А еще – терпеть не могу слез, особенно причитаний. Если кто-либо метнет в мою сторону нож или выстрелит-промажет, – еще могу простить. А плач-рев услышу – пристрелю, не задумываясь. Терпеть этого не могу. Веришь?

– Поверить в это так же трудно, как и не поверить. Но если страх действительно обходит тебя… Жаль, что ты не встретилась мне за линией фронта. Очень даже могла бы пригодиться. Появляться в городе в немецкой форме, с надежной женщиной – куда лучше, чем бродить в одиночку.

– Вот и подумай теперь над этим.

– Да поздновато думать, война уже идет к концу.

– Не так скоро она закончится, как тебе кажется. И потом, со мной что по ту, что по эту сторону фронта – надежно. То, что в конвое я немного «сзечилась», то есть от зеков словечек всяких и повадок нахваталась, пусть тебя не пугает. Нужно будет, стану вести себя, как польская аристократка. Опять не веришь?

– Почему же… Все может быть.

– Кстати, во мне ведь течет польская кровь. Стопроцентная, и почти голубая. Это я по отцу Войтич, кстати, тоже поляку, а по матери Даневская. Были в здешних краях такие гербовые шляхтичи Даневские. А, как тебе пани Даневская? Кончится война, перейду на фамилию матери. Все равно отец бросил нас, когда мне еще и двух лет не было. Хочешь, с завтрашнего дня предстану перед тобой польской шляхтянкой?

– Любопытно было бы взглянуть.

– Только пообещай, что станешь любить меня еще сильнее.

«Разве ты уже объяснился ей в любви?» – попробовал было возмутиться Беркут. Но только мысленно, про себя. Эта женщина все решительнее вторгалась в его жизнь, и с ней приходилось считаться.