Капитан полулежал на койке, прислонившись спиной к промерзшей стене, ледяную сырость которой ощущал даже через сукно шинели. Он устало смотрел на дверь, обреченно ожидая, когда она откроется и очередной гонец сообщит еще одну безрадостную весть. Какую именно – это уже не имело значения. Все вести, которые ему приносили в эти дни, были одинаково безнадежными и повевало от них порохом и смертью.

Беркут чувствовал, что плечи его уже сцементировал обжигающий холод, понимал, что нужно оторваться от стены, но все та же обреченная усталость сковывала его волю, мешая поступать так, как подсказывал рассудок.

Иногда он закрывал глаза, и ему грезился огромный заснеженный гребень амурского берега, высившийся недалеко от дома, где прошло его детство, и он, совершенно обессиленный, долго, упорно поднимается к его гребню, словно альпинист – к заветной вершине. При этом Андрей ощущал всю неимоверную тяжесть этого подъема, и в то же время как бы наблюдал за ним со стороны.

Именно раздвоение мешало ему окончательно установить, что это: бред, видение смертельно уставшего человека, или еще что-то такое, сущность чего постичь он пока что не в состоянии? Одно он понял: нужно прекращать это интеллигентское самокопание в своей взбудораженной душе, не ко времени сейчас это.

– Еще один к гарнизону прибился, товарищ капитан. В плавнях выловили.

– Божественно. Бойцы нам нужны, – проговорил Андрей, не открывая глаз. Голос лейтенанта Глодова долетел до него приглушенным эхом, зарождающимся где-то за гребнем той вершины, на которую он в очередной раз восходил. – В строй его.

– Без оружия он. Гражданский.

– Все равно в строй. Оружие выдать. В отечественную войну гражданскими могут быть только женщины и дети. Гражданских мужчин в Отечественную быть не должно.

– Он считает по-иному, – устало ответил лейтенант, грузно опускаясь на низенькую самодельную лавку, стоявшую у противоположной стены, слева от двери. – Требует переправить его на тот берег.

– Скажи, что переправой на этой реке я не ведаю. И в строй его, в строй! Если артачится, – в подчинение к Мальчевскому, тот его быстро в кавалергарда превратит.

– Но он говорит, что несет какие-то особо ценные сведения. Не подлежащие разглашению. Потому и требует срочно переправить к своим.

– Это он хорошо придумал: потребовать, – все еще примерзал лопатками к стене капитан. И глаза его оставались закрытыми. Вот только видение наконец исчезло. Беркут даже пожалел об этом. – Кто он: разведчик, подпольщик, окруженец?

– Больше похож на колхозного кладовщика. Местный житель. Сейчас у старшины возле кухни отогревается. Никаких документов, удостоверяющих личность, у него нет.

– Это уже любопытно.

– И подозрительно.

– Отогревается, говоришь? Мне бы тоже не мешало отогреться. Ну-ка зови его, кладовщика с особо ценными сведениями, не подлежащими никакому разглашению.

Глодов устало посмотрел на капитана, как бы вопрошая, на кой черт ему понадобился этот кладовщик, зябко передернул плечами, предчувствуя возвращение в морозную серость плато, и, тяжело вздохнув, вышел.

Капитан слышал, как, стоя на тропинке возле дома, он окликнул кого-то из бойцов. И через несколько минут вернулся уже с «кладовщиком» – плотно скроенным пятидесятилетним мужиком, с широкоскулым землисто-серым лицом, каждая черта которого была обрисована настолько грубо, что Беркуту показалось, будто это еще и не лицо, а всего лишь заготовка из засохшей глины, из которой еще только предстояло слепить нечто человекообразное.

Все еще сидя на кровати, Беркут молча указал ему на стул за маленьким квадратным столиком, накрытым тонкой плитой из красного гранита и, поеживаясь от нахлынувшего на него коридорного холода, прошелся по комнате.

– Слушаю вас, слушаю…

– Значит, вы тут главный, если так, под протокол?

– Если «под протокол», то да. – Беркут остановился, удивленно посмотрел на пришельца и пожалел, что не может видеть его глаз. И не только из-за слабого освещения. Они были полностью упрятаны под косматыми, совершенно седыми бровями.

Беркута это удивило: чтобы волосы на голове (кладовщик еще на пороге снял кепку) лишь слегка были подернуты изморозью старости, а брови уже выглядели совершенно седыми – такого видеть ему еще не приходилось.

– Как ваша фамилия, будьте добры? – спросил задержанный. – Чтобы, как говорится, под протокол.

– Это не имеет значения. Важно, что я командую гарнизоном. О чем вам уже доложено… под протокол. Поэтому представьтесь. И коротко, очень коротко, изложите суть. Времени у нас немного.

– Так надо бы тогда с глазу на глаз. Потому как сведения… – покосился на любопытствующего Глодова. – Не подлежащие… Тут уж под протокол.

– Допустим, – неохотно согласился Беркут. – Лейтенант, оставьте нас. – А как только дверь зa Глодовым закрылась, вновь ожидающе уставился на задержанного.

– Фамилия моя ничего особого вам не скажет, – «кладовщик» подошел к маленькому столику и оперся об него кулаком. Другую руку он заложил за борт ватника. Эта поза очень напоминала Беркуту позу штатных армейских ораторов, когда они приезжали выступать к ним в училище или в часть. – Но кое-кому сказала бы. Видите ли, я в каком-то роде особо доверенное лицо.

– Не понял. Что значит: «особо доверенное лицо»? Чье «особо доверенное»?

– То есть как это «чье»? Вам, капитану Красной армии, такое надо понимать. «Особо доверенное лицо» – оно и есть «особо доверенное». Такие у нас в каждом селе были. Чтобы, значит, в любое время…

– Вот теперь прояснилось, – поморщился Беркут. – Вы из тех, кто пользовался правом первого доноса. Неотъемлемое право донести первому, пока не донесли на тебя.

– Ну, знаете, за такие высказывания… Любой энкаведист… Это уже под протокол.

– Слушайте вы, «протокольщик», – хрипло остудил его Андрей. – Ваша фамилия, кто вы и откуда? И живо, не то я тут же пущу вас в расход, как вражеского агента. Особо доверенного. И Бог мне судья, поняли?

– Понял-понял, – сразу поостыл задержанный, и рука его как-то сама собой выпала из-за борта. – Я… я ведь и не скрываю. Упаси бог. Лазарев, Иван Никодимыч.

– Лазарев. Ясно. Откуда родом? Откуда и куда идете?

– Местный я. Из Подкаменки. Село здесь рядом. По карте видно, – вдруг зачастил Лазарев, поняв, что своей «особой доверенностью» должного впечатления на командира гарнизона он не произвел. А шлепнуть тот горазд. Именно как лазутчика. – До войны был районным уполномоченным по кусту. Какое-то время бригадирствовал в колхозе.

– Почему «какое-то»? – вдруг захотелось Беркуту придраться к его словам. – Сняли, небось еще и судить должны были.

– Скажем так: перевели на другую ответственную работу, это под протокол.

– Божественно. Какие же у вас секреты? Что-то важное выведали у немцев?

– Да кабы у немцев, кабы у немцев… – доверительно приблизился тот к Беркуту. – Тут за своими – нашенскими не углядишь. Чтобы, значит, потом, когда опять оперуполномоченный наш появится, все под протокол, как полагается…

– Так что, что там у вас? Список неблагонадежных составили? Я спрашиваю: список приготовили? На стол его, быстро!

– Но я не имею права. Только оперуполномоченному.

– В роли уполномоченного здесь я. Особо уполномоченного.

С минуту Лазарев растерянно смотрел на Беркута, не понимая, с кем это свела его судьба и почему капитан так бездумно ведет себя. Затем отвернулся, но все же Беркут заметил, что он прощупывает полу ватника, а потом, вспоров подкладку, на удивление долго извлекал – не извлекал, а святодействовал! – свою бумаженцию.

– Здесь неблагонадежные из двух сел, – протянул ее капитану.

– Из двух сразу?

– Тридцать девять человек. Но из тех, самых-самых, которые в прямом услужении у немцев.

– Полицаи, что ли?

– Ну что вы?! Полицаев я даже не заносил. Те – само собой, особым протоколом. Они от суда не уйдут. А эти притихнут, трудоднями колхозными откупятся и будут поживать себе, как ни в чем не бывало.

– Почему же вы не отдали этот список кому-либо из «особистов», когда в села эти вошли наши?

– Так ведь не успел. Тот, старый список, пожелтел весь, а новый… пока уточнял да расписывал «заслуги» каждого, пока переписывал начисто – немцы вас и… потеснили. Однако на сей раз, кумекаю, потеснили ненадолго. А тут все под протокол, все под статью. Только так. У нас в этом деле порядок, – угоднически-иезуитски ухмыльнулся Лазарев.

– Ясно. Читайте. Только вдумчиво читайте. Вместе со всеми «заслугами».

– Что, весь список?

Вряд ли он рассмотрел выражение лица капитана, однако молчание, которым тот ответил на его вопрос, оказалось довольно красноречивым.

– Базук Мария Дмитриевна… Я здесь по алфавиту, строго под протокол.

– Не отвлекайтесь, – резко осадил его Беркут.

– Как прикажете. Так вот, Базук Мария… всю оккупацию работала в больнице. Госпиталя здесь, вблизи, у немцев не было, – оторвался от листика, – так они несколько своих из местных гарнизонов и тыловых служб прямо в эту больницу и ложили. И врач у них из немцев, фольксдойч. Им гражданка Базук и прислуживала.

– Но сельчане ваши тоже лечились в этой больнице?

– В ней, понятное дело. Хотя какое там лечение? А главное, там лежали германские солдаты.

– Значит, сельчанам вашим она тоже прислуживала? – пропустил Беркут мимо ушей сообщение о солдатах. – Вы это подтверждаете?

– Не-ет, – помахал бумажкой Лазарев. – Свои – это свои. Кабы только свои. А тут немцы. Солдаты. Так что все под протокол. Вы человек военный, в этом деле не спец. А те, кому надо, сразу разберутся. И под статью. Читаю дальше. Митнюк Иван. Раненым в село прибился, от своих отстал. Умышленно – не умышленно, это без меня уточнят.

– Ранен он был куда?

– Ну, вроде как в грудь… Так вот, подлечившись, на лесопилке работал. Ходил сгорбившись, еле ноги волочил, а работал справно. На фашистов.

– Семья у него есть?

– Двое детей было. Так он еще третьего… Ну да это дело Божье. А вот то, что лес этот в Германию шел, – это под протокол. Да что там. Митнюк как Митнюк. Человек он малограмотный, ему – что Маркс, что Гитлер. А есть одна особа, которая прямо под протокол. И по всем статьям. Учительница. 3оренчак Клавдия Виленовна. Эта сама в райцентр поехала, сама предложила немцам школу открыть и сама же преподавала в ней. Русскому и немецкому учила. Еще и нескольких учениц-старшеклассниц к услужению немцам повела. Одна из них взялась учить детишек химии, другая вроде как вместо математички была.

– Стоп-стоп. Как вы назвали имя-отчество этой учительницы?

– Клавдия Виленовна. Неужто знакомая какая?

Беркут поднялся, прошелся по комнате. Остановившись напротив Лазарева, выхватил из его руки листок и еще раз перечитал все, что касалось учительницы. Да, это она. Спасительница майора. Сама говорила, что учила детей русскому и немецкому.

– Это ж додуматься надо: немцы полстраны оккупировали, молодежь в Германию угоняют, а она им «шпрехен зи дойч» преподносит.

В том, что Лазарев говорил сейчас, было что-то и от заискивания, однако произносил он эти слова грубо, бубня себе под нос, сурово сдвинув на переносице косматые, подернутые сединой брови.

– Но вы же сами сказали, что учила она не только немецкому.

– Не только. Русскому – тоже. Но ведь школа-то немецкой была.

– Почему немецкой? Дети учились местные, сельские. Химию, физику, математику изучали. Ну а немецкому они и до войны там обучались. И после войны будут. Великий европейский язык…

– Что-то я не пойму вас, товарищ капитан, – агрессивно насторожился Лазарев, удивленно уставившись на командира гарнизона. – По-вашему, во всем этом… – попробовал он снова завладеть своей бумажкой, но Беркут отстранил свою руку, – вообще нет никакой политики? Вроде бы и не было сотрудничества с оккупантами, не было пособничества…

– Послушайте, вы, «особо доверенный», вы-то сами чем промышляли все годы оккупации? Только правду, правду! Я ведь все равно проверю.

– Я? – хмыкнул он. – А что я? Я мог кем и чем угодно.

– Почему вы могли, а остальные нет?

– Как особо доверенное лицо…

– Отвечайте на мой вопрос. В качестве кого вы работали во время оккупации? – резко потребовал Беркут.

Какое-то время Лазарев все еще удивленно смотрел на капитана, словно ожидал, что тот откажется от попытки допросить его, но, почувствовав, что капитан сумеет настоять на своем, нехотя ответил:

– Так ведь работал. Но это уже другой параграф. Сумел войти в доверие врага, усыпить его бдительность. Устроился чем-то вроде кладовщика при сельской общине, которую они тут создали.

«А ведь Глодов так и предположил, что он мог быть колхозным кладовщиком! – вспомнил Беркут. – Хотя понятно, что никакого разговора о роде деятельности с задержанным у него не происходило».

– Значит, кладовщиком, говорите? При общине, созданной оккупантами? Божественно. Тогда почему вас нет в этом списке? – Беркут припечатал листик к столу, выхватил из офицерской сумки и положил рядом с ним карандаш. – Свою фамилию туда. Собственноручно. Ничего-ничего, кому надо – разберутся, – упредил он возражение Лазарева. – И не заставляйте меня повторять дважды. Свою фамилию – в общий список, причем первым. Чуть повыше фамилии той несчастной санитарки, которую вы готовы упрятать в Сибирь.

Не отводя взгляда от капитана, Лазарев дрожащими руками нащупал на столе список, и в какое-то мгновение Беркуту показалось, что он вот-вот уничтожит эту страшную бумаженцию. Однако «особо доверенный» не решился на это.

– Все равно там, где надо, я объясню, что это вы заставили меня вписать свою фамилию, – медленно, дрожащей рукой выводил буковки кладовщик общины, обладатель права первого доноса.

– Подробности меня не интересуют, – снова завладел списком Беркут. – А теперь объясните мне, почему в сорок первом вы не пошли на фронт. По повестке ли, добровольцем… Или в крайнем случае не отошли с нашими.

– Отстал я. В окружение попал. Был призван, однако попал в окружение. Да, попал! И вернулся в село! – сорвался на истерический крик Лазарев. При всем своем высокомерном презрении к коменданту этого обреченного гарнизона, он все же понимал, что вопросы, которые только что прозвучали, будут задавать ему еще не раз. Об этом он как-то не подумал. – Не знаю, как вы тут воюете, но у меня перед Родиной свои заслуги…

– Заслугами будете потрясать на суде. Почему, оказавшись на оккупированной территории, вы не взяли в руки оружие? Почему не пошли в партизанский отряд? Или, может быть, в этих краях не было партизан?

– Да какого дьявола в партизаны? Зачем в партизаны?! – наконец-то по-настоящему перетрусил Лазарев. – Я ведь в доверие врага… Они меня на такой, можно сказать, пост… Два села, как на ладони. Кто нашим остался, кто сразу предал, кто так, по мелочевке прислуживал… О каждом ведь знаю.

Беркут вцепился в его ватник на плече, с силой привлек к себе.

– Многие наши беды на этой войне именно от того, что тысячи, десятки тысяч таких, как вы, слишком активно «втирались в доверие к врагу», устраиваясь, кто кладовщиком, кто фуражиром, а кто и прямо в старосты. Вместо того чтобы сражаться с врагом, как надлежит мужчине. Вы поняли меня?

– Так вы что, обвинить меня хотите?

– Миллионы людей, стариков, женщин, раненых окруженцев, оказавшись на оккупирова территории, под угрозой голодной смерти вынуждены были, кто как мог, зарабатывать себе на кусок хлеба. Но это не вина их, а беда. Вина же в этом наша. Мы, армия, откатывались, оставляя тысячи километров территории врагу. Бросая свой народ на произвол судьбы. Это я вам говорю, воюющий в тылу врага с июня сорок первого.

– С июня в тылу? – хитровато сощурившись, спросил Лазарев. – Тогда, конечно…

– Лейтенант! – позвал Беркут, все еще не выпуская ватника Лазарева из цепких пальцев, словно хотел швырнуть этого человека прямо в руки Глодову.

– Нет лейтенанта, – появилась в проеме двери чья-то фигура.

– Как «нет»? Куда он девался? Вы кто такой?

– Рядовой Звонарь. Я тут, у двери топтался, хотел войти.

– Оружие этому человеку. Оружие – и в строй. В самое пекло. Так и доложить Глодову или старшине Бодрову.

– Этого, что ли? – кивнул Звонарь на Лазарева. – Особо доверенного? Этому сами ад устроим.

– И если будет замечено, что вы трусите или уклоняетесь от боя, – почти приподнял комендант Лазарева на носки, – пристрелю. Перед строем. Как труса. Ко всеобщему, всенародному, можно сказать, облегчению…

– Вот так, значит, – то ли обиженно, то ли угрожающе проговорил Лазарев, пятясь к выходу. – Значит, вот так со мной… Как с врагом народа.

– Подожди во дворе, нехристь! – бросил вслед особо доверенному кладовщику Звонарь. – Товарищ капитан, я как раз по этому делу и хотел погутарить.

– По поводу этого человека? – удивленно уточнил Беркут, когда за Лазаревым закрылась входная дверь дома. – Вы с ним знакомы?

– Я – нет, зато учительница эта, Клавдия Виленовна, очень хорошо знакома. Видела, как лейтенант вел его. Нет, она не просила идти к вам. Просто сказала: «Будет страшно, если капитан, или любой другой офицер, доверится этому подлецу. Он способен принести своему страдальческому селу больше бед, чем все оккупанты, которые прошли через него».

– Почему она так считает?

– Знает его, шкуру, давно. По его спискам в тридцать седьмом – тридцать восьмом чуть ли не четверть мужиков из обоих сел в лагеря позагоняли. Многие так и не вернулись оттуда. За это его и прозвали «Сибирской Чумой». Он и сейчас списки подготовил. Похвалялся ими учительнице, на понт брал, переспать с ним требовал – в виде откупного, параша лагерная.

– Вы сами что, тоже из лагерных? Спрашиваю об этом уже во второй раз.

– Меня Бог миловал. А вот он… он многих…

– Ну, хватит, хватит, красноармеец Звонарь. В этом без нас разберутся.

– Почему «без нас»?

– Да потому. Я сказал: хватит! Есть кому разбираться, слава богу.

– А мне кажется, что некому. Некому, – в том и погибельность наша, – вдруг решительно воспротивился Звонарь. – Нам с вами, и ей, учительнице, легче разобраться с этой вшой лагерной, чем слюнявчикам-операм, которые привезут свои жирные зады на тыловых полуторках. Нам самим надо сначала разобраться – так я думаю. И не только с этой парашей, но и со многими другими, – изливал душу Звонарь, уже выйдя в коридор.

* * *

Когда дверь за Звонарем закрылась, Беркут еще какое-то время стоял перед ней, словно замерзающий путник – перед единственной попавшейся ему посреди степи хатой, в которую его, однако, не впустили.

«Нам самим надо сначала разобраться. Самим надо!» – вызванивало в его сознании так, будто именно с этими словами, его, давно не бывавшего в родных краях и забывшего местные нравы и обычаи, прогоняли вон, обрекая на погибель.

«А ведь в чем-то он прав, – горько подумалось Андрею. Слишком уж отстраненно ты относишься ко многому, что тебе приходится узнавать или на что тебе просто-напросто пытаются открыть глаза. Конечно, куда проще отгородиться от всего этого: “Я солдат, мое дело – солдатское”. Но ведь в конце концов солдат тоже должен твердо знать, за что он воюет, что отстаивает в своем отечестве, а чего душа его не приемлет».

Ему вдруг захотелось вернуть Лазарева назад и высказать ему все, что думает о нем и таких, как он. Капитан даже приоткрыл дверь, но ощутив на себе ледяное дуновение реки, как-то сразу остыл.

«В этом деле, капитан, главное не высказывать, главное понимать нужно, саму суть улавливать», – молвил уже лишь в оправдание своей нерешительности.