Калина поправила пистолет, застегнула пиджак и, взяв фонарь, вновь пошла впереди капитана. Уже поднявшись в застенок возле мастерской, она остановилась, и, пряча фонарь за спиной, чтобы не очень освещать себя и Беркута, спросила:

– Ты еще наведаешься сюда?

– Даже если бы не хотел, немцы загонят. Если, конечно, продержусь до того времени среди живых.

– Нравишься ты мне, – твердо, но без женской чувственности произнесла она. – Нравлюсь ли тебе, не спрашиваю, знаю, что не из красавиц.

– Да нормальная ты женщина, вполне нормальная. Дело не в этом. Видно, я и в самом деле смертельно устал.

– Но все же сам, не под натиском немцев, усталость свою слегка развеяв, придешь?

– Вряд ли решусь, после всего услышанного.

– Потому и говорю себе: не нужно былo каяться перед тобой, не ко времени это.

– Грешить со мной всегда легче, нежели каяться, – согласился Беркут.

– Ты сегодня приди.

– Доисповедаться хочешь?

– Слова не скажу. Я ведь не из тех баб-ревунь, что чуть что – в истерику. Война меня жестоко измяла. Да и характером бог не обделил.

– О да, о характере мне уже кое-что известно.

– Ей-богу, лучше бы уж ты пришел. Именно ты. Не продержусь я в монахинях среди стольких мужиков – честно говорю… Бешеная я чего-то на них стала. По ночам ребенок под грудью чуется. Замуж пора. Давно пора. Так что лучше уж ты. Ты хоть приглянулся, а все остальные… Не потому, что капитан… Просто так случилось, душа, считай, избрала.

«Такие страсти?! Здесь, в этом подземелье?! – почему-то не поверилось Андрею. – Хотя… Уже ведь был дот. Наверное, так уж тебе суждено: пройти все подземелья, какие только имеются в Украине. В этом твой рок. Но там была Мария… И там была та, истинная любовь. Здесь такое не повторится. Даже если приду сюда… Всего лишь обычное фронтовое свидание».

– А что, может, и наведаюсь. Жизнь коротка, но полна приключений, – молвил только для того, чтобы как-то успокоить Калину. И прикосновение пальцев к щеке – тоже, как подаяние.

Калина уловила это, но все равно задержала пальцы мужчины и потерлась о них.

– А то женился бы потом, а? Я хорошей женой была бы, справной. Лучше, чем многие другие. У тебя рука твердая. Такой удержал бы.

– Божественная идея! Боюсь только, что всю жизнь мне пришлось бы спать с пистолетом под подушкой, – грубовато отшутился Андрей. – Вдруг чем-то не угожу. Ладно-ладно, это я уже по глупости, хотя, кто знает. Ты вот что… С сегодняшнего дня выходи из подполья. Будешь гарнизонной сестрой милосердия. Когда наши подойдут, постараюсь пристроить тебя в медсанбат. Для начала – санитаркой. А там, глядишь, и медиком станешь. Специальность у тебя какая-нибудь есть?

Калина молча смерила его обиженным взглядом и направилась к двери.

– Так есть у тебя специальность? – задержал ее Беркут за плечи. – Чего ты отмалчиваешься? Где ты до войны работала, училась? Чем вообще занималась?

Не оборачиваясь, девушка подалась к нему спиной, и капитан явственно ощутил тепловатую округлость ее бедер. А еще почувствовал, как девушка медленно повела ими – возбуждая и заманивая.

– Я обязательно должна рассказать тебе об этом? – запрокинула она голову, упираясь затылком ему в грудь.

– Тоже что-то страшное?

– Тогда лучше рассказать, – решилась Калина.

– Если такое же страшное, как все предыдущие…

– Еще пострашнее, – резко молвила Калина. – И коль я уже решилась, то перескажу.

– Смотри, чтобы потом не пожалела.

– Может, нас и впрямь судьба надолго сводит, поэтому лучше будет, если ты сразу же узнаешь обо всем, что все равно долго скрывать не удастся.

– Тогда слушаю, – согласился Беркут после некоторого колебания.

Калина покряхтела, прокашлялась, однако решилась не сразу, еще какое-то время молчала, но теперь уже стояла, отстранившись от капитана.

– Тебе приходилось слышать капитан, что километрах в двенадцати отсюда, вниз по реке, в болотах, находился лагерь. Женский. Что-то вроде пересыльного. Потом оттуда многих в Сибирь отправляли. В основном жен «врагов народа» и членов куркульских семей… В общем, ты все понял. А рядом такой же мужской был.

– Так ты сидела в лагере? Тебя что, тоже судили?..

– Да уж лучше было бы, как я теперь понимаю, самой отсидеть.

– Раз уж взялась объяснять, то объясняй по-человечески.

– Надзирательницей я там была. В женском, конечно.

– Ты?! Надзирательницей?! – глотнул Андрей настоянный на подземельной плесени воздух. – Ты говоришь об этом всерьез?

– Пистолет, который у меня под пиджаком, – мое табельное оружие. Не успела сдать. И не таращись на меня так. Не я одна приставленной к ним была. Существовали лагеря, значит, нужны были и надзиратели. Ты-то в тридцать восьмом небось офицерский или курсантский паек жрал. А я этим, надзирательским, пайком, и себя, и мать с двумя сестрами содержала. Потому что здесь, на болотах да камнях, и в тридцать восьмом не шибко сытно жилось.

Снаряд лег совсем близко, у мастерской. Качнулась каменная твердь, выгнулся и дал трещину простенок, которым подземелье было отгорожено от мастерской, и на головы им опал метеоритный дождь крупного каменистого крошева.

Пригнувшись, Беркут инстинктивно захватил голову Калины, налег на плечи, прикрыл ее, опасаясь, что вместе с этим крошевом рухнет и весь карниз. Тот, правда, устоял. Однако, чуть сместив прицел, артиллеристы, которые впервые обстреливали их с того берега, положили второй снаряд недалеко от крыльца. И вновь только карниз спас их от погребения под грудой развалин, в которую, как он понял, превратился если не весь дом, то по крайней мере вся пристройка.

Выпавшая из руки Калины лампа разбилась и погасла.

Часть простенка обвалилась, и в кромешной темноте они на ощупь пробирались через груду камня и щебенки.

– Какое счастье, что у этого склепа есть запасной выход, – проговорил Андрей, когда Калина зажгла лампу, висевшую на стене. – Иначе нам пришлось бы пробиваться через завалы.

– А может, и не стоило бы пробиваться? Все равно все погибнем. Кого не убьют снарядами – выловят по штольням. Этой обороны немчура нам не простит.

– Ну, это мы еще увидим. Жаль, что свой фонарик я забыл в комнате, от которой уже, наверно, ничего не осталось. Да черт с ним. Гаси фонарь. Пусть он остается здесь. Дальше пойдем на ощупь.

Калина приподняла стекло «летучей мыши», однако гасить не спешила.

– Что случилось?

– Слушай меня. Я действительно выйду с тобой. Но никто не должен знать, откуда мы появились. И хода сюда тоже никто знать не должен.

– Но мы уже говорили об этой обители. Превратим ее в лазарет.

– Никаких лазаретов! Никаких! Решишься настоять на своем – убью!

– Ничего не понимаю. Что с тобой происходит?

– Пока ничего, но может происходить. Когда нас окончательно прижмут, мы с тобой, понимаешь, только мы с тобой, только вдвоем, забьемся сюда. И дождемся своих. А хочешь – вообще не выходи, пока не придут наши. Кто там станет потом разбираться? Попал под завал – и все тут. Не бойся, я, лагерная стерва, тебя не выдам.

– Божественный вариант: остаться, отсидеться. Только это исключено, – вздохнул Беркут. – Я – солдат. И «лагерной»… – не решился он выговорить «стервой», – больше себя не называй.

– Говорю как есть, – отрубила девушка. – А здесь… Ты видишь, что происходит? Осколочный ад. Нас просто-напросто убивают. На кой черт тебе погибать в этих каменоломнях? Ради чего? Я слышала, ты вообще случайно оказался на нашем хуторе. Солдаты в штольне говорили. «Если бы не этот антихрист-капитан, мы бы давно ушли к своим».

– Не нужно передавать все, что слышала обо мне.

– Не нравится?

– Мне этими людьми командовать и вместе с ними встречать смерть.

– Нервишки подводят? Понятно. Словом так: приберегаем эту каморку на крайний случай. Двое-трое суток мы сможем просидеть, даже если немцы перекроют и этот выход. Вон там, в закутке, вентиляционная щель. Я ее замаскировала. Через нее, чуть расширив отверстие, и наверх пробиться можно. Лом я припасла. Только пока никому ни слова.

– Ладно, договорились, – неохотно согласился Беркут.

– И чтобы «завязано» было. А то ведь кто-то из бойцов обязательно попадется немцам и выдаст. Все, иди. Я присвечу. К выходу, к выходу, и не жди, я чуть попозже.

* * *

Когда через несколько минут капитан увидел Калину на выходе из узкой скалистой горловины, в руках у нее уже был кавалерийский карабин.

– Ты когда успела вооружиться? – удивился он.

– У меня тут в разных местах по ружьишку припасено, – доверительно объяснила девушка. – Так, на всякий случай. Когда то ли те, то ли эти, брать придут. Еще бы несколько гранат порастыкивать. Несколько по тайникам своим уже пристроила, но маловато.

– «То ли те, то ли эти», говоришь?

– Что слышал, то и сказано. Никогда не переспрашивай и не уточняй, особенно когда в руках у меня оружие. Пристрелю. И вообще…

Она хотела сказать еще что-то, но в это время со стороны въезда в Каменоречье, как раз оттуда, где стояла замаскированная машина Ищука, донеслись звуки стрельбы.

Скомандовав всем, кто мог слышать его: «Тревога! В ружье!», комендант бросился на пологий склон, завершавшийся невысоким, похожим на крепостную стену гребнем. Как оказалось, он прибыл туда вовремя: у скальных ворот Каменоречья десяток бойцов гарнизона действительно сдерживали до взвода немцев, которые пытались прорваться в глубь каменоломен. Но пока там шел бой, еще с полтора десятка вермахтовцев разбрелось между валунами и скалами, пытаясь подняться на гребень и таким образом зайти оборонявшимся в тыл.

Едва Беркут разобрался в ситуации, как увидел, что справа от него залег Мальчевский.

– Кто ж так в гости ходит, архаровцы некастрированные?! – возмутился младший сержант. – Не против, если мы сейчас причешем их, комендант?

– Да, видно, придется. Только не горячась, патронов маловато прихватил.

– Вот и поберегите их, – молвила Калина, укладываясь слева от коменданта.

Они дали по короткой автоматной очереди, однако немцы без потерь залегли и, сначала затаились, а затем принялись подползать.

– Да не палите вы! – прикрикнула на бойцов Калина. – Поберегите патроны на тот случай, когда поднимутся в атаку. А пока что спрячьтесь, затаитесь, пусть немного осмелеют. У меня тут с ними «кровавое танго» намечается.

Первым, кого она сняла, был то ли офицер, то ли фельдфебель. Выглянув из-за валуна, он крикнул: «Поднялись! Пошли!», и тут же упал под пулей «танцовщицы». Второго она достала, когда тот едва приподнял левое плечо, очевидно, в попытке достать из-за голенища запасной магазин к автомату. Он был ранен и орал, посылая русским проклятия. Третьего же Калина скосила, когда тот метнулся от одного валуна к другому. Причем этот выстрел поразил Беркута: у девушки было всего несколько секунд, чтобы среагировать, сориентироваться и прицелиться, тем более что снимать пришлось движущуюся «мишень».

– Нет, ты смотри, комендант, что эта Сибилла инквизиторская вытворяет! – изумился Мальчевский, наблюдая за тем, как, быстро сменив позицию, Войтич сумела подстрелить четвертого немца, уже когда все оставшиеся в живых вермахтовцы с криками «Там русский снайпер! Снимите кто-нибудь этого снайпера!», начали оставлять склон каменореченского плато.

– Не каркай под руку, сволота лагерная! – попыталась осадить его Войтич.

– Но ведь эта Жанна д'Арк безлошадная весь наш гарнизон дисквалифицирует и без работы оставит! – не унимался Мальчевский, хотя Беркут тоже прикрикнул на него.

И наконец, еще одного Калина сумела то ли убить, то ли ранить уже за дальними валунами, когда в вечерних сумерках силуэты вражеских солдат едва улавливались. Весть о не знающем промаха снайпере, очевидно, остудила пыл и тех солдат, которые пытались прорваться через заваленные камнями ворота. И были эти пехотинцы явно не из роты гауптмана Вильгельма Ганке; тот бы попросту не позволил себе так глупо терять солдат. Да и располагалось его подразделение туда, поближе к болоту.

– Что ж ты, нераскаявшаяся блудница войны, до сих пор не признавалась, что так метко стреляешь?! – возмутился Мальчевский, когда все трое возвращались к дому Брылы. – И вообще откуда ты здесь взялась?

– Еще один глупый вопрос задашь, – пристрелю, – деловито молвила Калина, передергивая затвор. – Или «под руку» во время боя нявкнешь, – тоже пристрелю. При мне лучше молчать.

– И можешь не сомневаться, эта пристрелит, – развеял остатки его сомнений Беркут.