Старик вернулся в коридор, а капитан осторожно спустился, на ощупь дошел до открытой массивной дверцы, прошел, на свет, еще один маленький коридорчик и, отвернув завешанное одеяло, оказался в небольшой комнатушке, где, даже сидя, могло расположиться не более пяти-шести человек. Зато стены здесь были обшиты досками и завешаны шкурами. Пол тоже дощатый. А еще – стояли узкие двухъярусные нары и небольшой лежак, да в закутке, завешанном старым ковром, чернели бочка для воды и ящик для съестных припасов.

– И подолгу вы здесь просиживали?

Калина ничего не ответила, прошла в конец закутка, выводившего, как оказалось, в довольно широкую выработку, в которой, при необходимости, могло расположиться еще несколько человек, и, нагнувшись, молча отодвинула такую же замаскированную каменными плитами дверцу, наподобие той, какую Андрей уже видел в коридоре.

Протиснувшись в нее, капитан разглядел впереди себя что-то вроде тупикового завала. Но под «потолком» чернел пустотой лаз, по которому можно было попасть в штольню.

Какое-то время Беркут стоял у этого завала, внимательно оглядывая его. Он прикидывал, как бы получше использовать все то, что он здесь видел, в самые трудные минуты обороны, когда немцы окончательно загонят их в катакомбы.

Потом, чуть поднявшись по каменным выступам наверх, перегнулся через барьер и прислушался. Голоса бойцов звучали совсем рядом. Откуда-то слева, из-за простенка, доносился стон.

«Значит, там госпиталь, – понял капитан. – Однако перетаскивать раненых по этому перевалу будет очень трудно. Да и дышать им станет трудновато. Если же оставить дверцу открытой – выдадут себя стонами».

Мимо него по штольне проходил и Мальчевский – капитан узнал его по излюбленной припевочке: «Шепотульки, шепотульки, шепотуленьки мои…». И еще кто-то из бойцов. Беркуту хотелось окликнуть младшего сержанта, но он вовремя сдержался: пусть этот ход пока останется тайной для всех.

– Не страшно вам здесь? – спросил он Калину, закрыв дверцу и вернувшись в освещенную фонарем «келью».

– Теперь уже не страшно.

– И подолгу приходилось просиживать здесь?

– Иногда казалось, что меня заживо замуровали. Срывалась ночью, уползала в штольню и по ней выходила к реке. Тайком, чтобы дед не знал. У немцев пост какой-то над рекой был. Одно время у нас в доме даже квартировал их офицер. Тогда старик вообще запрещал мне подниматься наверх.

– О, да у вас здесь арсенал! – только теперь Андрей заметил, что на низенькой полке, между нарами и лежанкой, хранятся браунинг, две лимонки, немецкая граната с деревянной ручкой и шмайссер. Рядом, на полу, но зацепленная ремнем за гвоздь, стояла трехлинейка.

– Арсенал еще только нужно будет создать.

– Хотите сказать, что все это оружие когда-нибудь стреляло? Я имею в виду, из ваших рук?

– Это – нет. Стрелять пришлось из этого, – она расстегнула ватник и выдернула из-за мужского брючного ремня небольшой пистолетик.

А пока Андрей, взяв за ствол, осматривал его, Калина выдвинула из-под нар небольшой картонный ящик, в каких немцы обычно хранили консервы, и продемонстрировала еще один «шмайссер-18» и добрый десяток рожков с патронами.

– Бедный ребенок, столько всего насобирать! Зачем тебе столько огнеубийства? – проговорил капитан, переходя на «ты» и присаживаясь у ящика. – Кто заставил тебя стаскивать сюда все это, и как ты собиралась распоряжаться им?

– Не смейте разговаривать со мной таким ехидным тоном! – вдруг вскипела Калина. – И имейте в виду: двоих таких, как вы, я уже отправила на тот свет.

– Сразу двоих? Врешь ведь, – сказал он без каких-либо эмоций и поднялся.

– Двоих. Причем точно таких же!

– Как я?

– Не наших, конечно, – ожесточенно, сквозь зубы, уточнила Калина. – Один был немцем. Я его прямо здесь, у реки. Камнем по голове, и в реку. Автомат его – вот он. Правда, этот попался мне случайно. Унтер-офицер ихний. Понял, что я не парень, однако ничего своим не сказал, сам выследил вечером, возле плавней.

– И ты его… исключительно из чувства горячей любви…

– Именно из чувства…

– С этим разобрались, а кто другой несчастный?

– Другой нашим был, только служил не нашим. – Калина вздохнула, рванула из рук Беркута автомат, однако он сумел удержать его.

– Я так понимаю, что полицая своего ты действительно ухитрилась полюбить… – откровенно провоцировал ее капитан.

– Кто же мог предположить, что он не то что в полицаи, а в охранный батальон ихний подастся? Говорят, его даже хотели послать в офицерское училище. И, наверное, послали бы, потому что парень и в самом деле толковый был. Не пойму только, почему такой лютой ненавистью ненавидел коммунистов.

– Теперь он уже не сможет объяснить нам этого. Его… – тоже в плавнях?

– Нет, этого прямо здесь. Потом пришлось выволакивать. Ночью. Вот отсюда, – Беркуту показалось, что сейчас уже Калина вспоминает об этом без особого душевного содрогания. Хотя, возможно, и раскаивается.

С минуту они молча смотрели друг на друга. Единственное, что Андрей до сих пор сумел открыть для себя в этой женщине, – что в ней не осталось ни капельки женственности. Теперь же, подчиняясь какому-то трудно объяснимому влечению, он снял с головы Калины шапку и забросил на нары, потом, отложив автомат, расстегнул пуговицы ватника и старого, заеложенного пиджака… Под тонким свитерком четко обозначились острые бугорки груди.

Не удержавшись, Беркут медленно провел пальцами по ее щеке, по шее, как бы невзначай коснулся одного из этих бугорков и задержал руку уже где-то на скрытой под мешковатыми брюками и ремнем талии.

Похоже, что сначала Калина попросту не поняла, почему капитан вдруг так повел себя. Решила, что единственной целью его было действительно убедиться, что перед ним девушка, а не парень. Только поэтому так безропотно позволила расстегивать и осматривать себя. Но потом… потом у нее уже не хватило силы воли одернуть верзилу-офицера.

Так и стояла, запрокинув голову, словно карлик перед огромной статуей, и, завороженно всматриваясь в его лицо, безучастно ожидала, чем кончится этот его сугубо мужской порыв.

– …Неужели прямо здесь?.. – проговорил Беркут совершенно не то, что нужно было сказать сейчас. И нервно облизал губы, чувствуя, что во рту у него все покрылось соляной коркой жажды.

– А… где? – едва слышно проговорила она. – В доме? Там нельзя. Лучшего места нам не найти.

Андрей растерянно улыбнулся. Он имел в виду совершенно не это. Всего лишь пытался уточнить, действительно ли Калина убила того красавца из охранного батальона именно здесь; и еще его поразило, как спокойно, по-деловому она восприняла его «нечаянное предложение».

– Чего ухмыляешься? – вдруг резко спросила девушка. – Смеешься-то чего?!

– Извини. Это у меня от усталости.

– От усталости по бедрам не шарят.

– Ты права. Но я рад, что ты все-таки женщина.

– В чем бы еще надо было бы убедиться, – скабрезно хихикнула Калина.

– Вот, пытаюсь…

– И в этом вся твоя попытка? – вновь опасно иронизировала девушка.

– Даже странно как-то, когда притрагиваешься.

– Это – да. Без баб вы быстро дичаете.

– Старик не знал, что он, охранник твой, сюда приходил? – сняв руку с бедер, Андрей вновь коснулся груди девушки. – Ты его сама приводила? Тайно?

– С-са-ма, – закивала головой Калина. – Дважды. Старик даже не догадывался об этом. Но этот не любил меня, – она так ни разу и не назвала его по имени. – Он лишь… Да ты и сам такой, что тебе объяснять? Однако убила не поэтому, нет-нет, – вдруг всполошилась девушка. – Боже меня упаси. Уходя, он заметил автомат. И еще в ящике лежали документы того унтер-офицера. Я готовилась передать их партизанам, которые иногда наведывались к нам на хутор.

– Неужели выдал бы?

– Этот – да. Коммунистов он ненавидел страшнее, чем сами немцы. А коль я за них… Словом, мы бы так и попрощались с ним. Не любя, навсегда. Но он взял эту солдатскую книжку, полистал ее и говорит: «Так это что… твоя работа? Так ты, гадина, что, тоже на энкаведистов работаешь? Да тебя завтра же повесят! Одно слово скажу – и на первой же ветке».

– Не нужно, хватит об этом, – резко прервал ее капитан. – И не смотри на меня так. Я достаточно наслушался подобных исповедей. – Он прошелся по подземелью, опять взял автомат, проверил его. Быстро рассовал по карманам шинели лимонки, засунул за ремень ручку немецкой гранаты, порастыкивал по опустевшим подсумкам автоматные рожки.

– Вместо того чтобы раздеваться, ты вооружаешься? Такого в моей практике еще не случалось.

– Часть этого арсенала я конфисковываю. Хватит с тебя того, что осталось.

– Да не в железках этих дело, еще насобираю. К тому же у меня два таких тайника.

– Ого, старательно готовилась! Уж не партизанский ли отряд решила создавать?

– А я не уверена, что и при своих не придется по подземельям прятаться. Говорят, к тем, кто на оккупированной территории был, «верные сталинцы» относятся, как к врагам народа.

– Брось, не может такого быть. Впрочем…

– Зря я тебе об этом, да?.. – с грустью спросила Калина, пытаясь заглянуть ему в глаза. Пальцы ее застряли на пуговице пиджака, который она все еще не решалась застегнуть.

– О «врагах народа»?

– Да нет, о полицае, с которым… Из-за этого вся охота к любви у тебя враз пропала.

Беркут и сам не мог понять, что происходит, почему он так ведет себя. Но он действительно перестал воспринимать ее как женщину. «Или, может, сам себя перестал воспринимать как мужчину, – ехидно заметил Андрей. – Так и признайся, если не Калине, то хотя бы самому себе».

– Точно, не нужно было рассказывать о полицае, – продолжала искать объяснение того, почему мужчина вдруг так резко охладел к ней. Однако поняв, что уже ничего не исправить, вновь напропалую ударилась в воспоминания. – Но так оно и было на самом деле. Пока вытаскивала его через этот лаз, через штольню… Пока хоронила в плавнях… сама чуть не рехнулась.

– Вот только потом этого «охранника» долго искали… – напомнил ей Беркут.

– Так и было. Целый отряд полицаев нагрянул. Их мать этого самого Корзова – фамилия его была Корзов – привела. Предчувствовала, что именно здесь он смерть свою… Правильно, по-матерински предчувствовала. Все обыскали, весь хутор. К нам, правда, только заглянули. Они ведь не знали, что я здесь прячусь. И мать его не знала. А все равно почему-то возле нашей хаты бродила. И причитала. Прямо перед крыльцом. Пока полицаи, дружки Корзова, не увели ее отсюда. На партизан смерть его списали и успокоились. Они-то успокоились, а мне каково?.

– Я же сказал: хватит исповедей! – резко прервал ее Беркут. – Убить – это я еще понимаю, потому как война. Но исповедываться в этом перед каждым встречным – выше моего понимания.

– Почему перед «каждым»? – осеклась Калина, вцепившись в рукава его шинели. – Ну, почему сразу перед «каждым»? Почему ты так… жестоко со мной?

– Все, от-ставить! – рявкнул Андрей, словно стоял перед строем. – Думаю, нам самое время выйти отсюда. Не то через несколько дней будешь рассказывать, как пристрелила третьего, – теперь уже пристававшего к тебе капитана. И тоже в порыве страсти нежной…

– Ты просто струсил, – разочарованно пробормотала девушка, объясняя себе его поведение. – А зря. Тебя бы я убивать не стала…

– И на том спасибо, Юдифь благочестивая. Все, выходим.

Начался артобстрел. Значит, скоро снова попрут.

– После артобстрела – да, – согласилась девушка, окончательно смирившись со своим поражением.