Этот человек появился совершенно неожиданно, откуда-то из-под стожка, черневшего на полпути от сарая до леса. Осмотревшись, старательно замаскировал свою нору и усталой трусцой двинулся к убежищу Штубера и Розданова.

– Это еще что за явление?! – не удержался поручик. – Да к нам гости!

– Все, не дышать! – успел прошипеть Штубер.

Розданов только что закончил латать гимнастерку. Услышав предупреждение, он так и замер, сидя на куче спрессованного сена и держа ее в руках, словно стыдливо закрывался от посторонних глаз.

Дезертиром оказался невзрачный мужичонка лет сорока, с непокрытой лысой головой, поросшей редкими седыми клочьями волос. Едва он успел открыть дверь, как Штубер метнулся ему навстречу, мощным ударом в переносицу сбил с ног, а еще через несколько мгновений «гость» уже полулежал прислоненным к куче дров, а Розданов, отбросив свою залатанную, спешно напяливал на себя новую, еще пахнущую складским нафталином красноармейскую гимнастерку дезертира.

– А ведь он, провинциальный мерзавец, и до окопов своих не дошел! – возмущался поручик, бегло знакомясь со «справкой призывника». – Ведь не дошел? – уставился он на пленного. – Только четыре дня назад как призван?

– Только четыре.

– До чего же выродился нынче русский солдат!

– Судить его будем, поручик. Как подлого дезертира. Боеспособность Красной армии подрывает, сволочь эдакая, – изощрялся Штубер.

– И будем.

– Вы будете, поручик: и судить, и расстреливать. Жажду видеть, как русский принимает смерть от русского. Струсит ведь, подлец, ползать будет пред лицом презренной смерти своей.

– Не надо так о смерти, оберштурмфюрер. Даже о смерти врага. И согласитесь: от красных сбежал, от нас с вами погибнет… – развел руками Розданов. – Судьба, ядри его!..

Однако убивать дезертира Штубер не стал. Как только тот немного пришел в себя, оберштурмфюрер вдруг жестко извинился перед ним за удар и за то, что пришлось «занять» у него гимнастерку, и довольно сдержанно поинтересовался, когда именно он дезертировал из части.

– Я не дезертировал, – испуганно отползал подальше от ног оберштурмфюрера Лозовский, – таковой была фамилия этого человека, судя по записи в его «справке»[21]. – Я тут… Я сюда… Понимаете, у меня тут родственники.

– Хватит лгать! – наступал на него Штубер. – У нас нет времени на протоколы допроса. До трибунала тоже далековато.

– Да правду я говорю, правду… Просто зашел сюда… – продолжал бормотать Лозовский, понимая, что вопрос, жить ему или умирать, решает сейчас только этот, невесть откуда появившийся лейтенантик.

– И поэтому прятался под копной сена?

– Так ведь в село нагрянуло человек тридцать солдат. На хутор тоже заглядывали. Еле успел затаиться. Я ведь вроде как не спросясь наведался сюда; не спросясь, отлучился из части.

– …В яму под копной «отлучился»? Которую давно приготовил? И тоже «не спросясь»? Встать! Встать, идиот! Смотреть в глаза.

– Позвольте, я с ним поговорю, – приблизился к ним поручик.

– Не мешать, Розданов, не мешать! – остановил его порыв барон фон Штубер. – Он мой. И на меня нашло вдохновение. Что заставило тебя дезертировать из армии? – вновь обратился к Лозовскому. – Я спрашиваю: – повторил Штубер по-немецки, – что заставило тебя оставить свою часть и скрываться здесь?

– Я уже объяснил вам, – пролепетал дезертир, все еще плохо представляя себе, в чьи руки – своих или немцев – он попал.

– Да тебе же повезло! – подхватил его Розданов за шиворот. – Перед тобой – немецкий офицер! Десантник. Неужели до сих пор не понял этого?! Перед тобой – твое спасение и твое будущее. Если, конечно, ты, провинциальный мерзавец, еще достоин какого-либо будущего.

С большим усилием он поставил Лозовского на ноги, подтолкнул к Штуберу и для полного приведения в чувство несильно, однако довольно резко ударил ребром ладони по правой почке.

– Так вы… немец? – простонал Лозовский, болезненно морщась, но стараясь при этом не обращать внимания на Розданова.

– Тебе ведь сказано, – резко ответил Штубер по-немецки. – Перед тобой десантники. Слышал о десанте? – перешел он на русский.

– А как же, слышал. Те, что прочесывали долину, говорили между собой. Немецких десантников искали.

– Ну вот, Розданов, а вы что-то там твердили о непонятливости господина Лозовского, – и губы оберштурмфюрера передернула презрительная улыбка. – Что за склонность без конца недооценивать и ругать своих земляков, поручик белой гвардии?! Оружие есть? – снова обратился к Лозовскому.

– Там оно, – кивнул в сторону стожка.

– Значит, оружие все же не бросил? Похвально. А когда я доски отбивал – слышал?

– Нет.

– Так ты что, умудрился прозевать нас?

– Придремал малость, господин офицер.

– Так бы и сказал. Почему такое недоверие? Вот видишь, ты объяснил, и сразу же все прояснилось. Господин Лозовский, отныне вы – солдат Великой Германии.

– Как… это? – не уловил своего «везения» дезертир.

– Через несколько дней вы вернетесь в это село старостой. А может, и начальником районной полиции. Все будет зависеть от вашего старания и преданности рейху.

Лозовский сначала испуганно уставился на Штубера, а затем медленно перевел взгляд на Розданова. Этому он доверял больше, хотя бы потому, что поручик был русским.

– Ну, отвечай, отвечай. Германский офицер предлагает тебе не позорный плен, а почетную службу в вермахте. Или в полиции. Тебе даруют жизнь. Все равно красные тебя бы расстреляли.

– Буду стараться, господин офицер, – дрожащим голосом заверил дезертир. – Коммунистом я никогда не был.

– Но и никогда не думал, что это будет считаться твоей заслугой, – язвительно заметил Розданов. – Все вы теперь будете отрекаться от своего красного нутра, провинциальные мерзавцы…

Лозовский очумело посмотрел на Розданова. Он все еще не мог взять в толк, что это за человек, почему он оказался рядом с немецким офицером, почему так ведет себя, а главное, какую роль способен сыграть поручик в его собственной судьбе. Единственное, что он хорошо усвоил, – что этот лейтенант – не красноармеец, а значит, расстрел перед батальонным каре по приговору военного трибунала на время откладывается.

– Можно я схожу за своей винтовкой? – спросил он Розданова.

– Почему же ты оружие не выбросил?

– Война ведь вокруг.

– Но ты же не собирался воевать? Или все же собирался?

– Он решил влиться в ряды вермахта со своим оружием, – ухмыльнулся Штубер. – Но то, что винтовку он все же не бросил, как-то смягчает его вину перед Родиной.

– Ну что стоишь, провинциальный мерзавец? – не стал морально истязать его поручик. – Неси свою берданку. Только не вздумай брать нас в плен.

– Какой там плен?! – проворчал Лозовский. – Но и вы меня тоже в плен не ведите.

– А что нам с тобой делать? – огрызнулся Розданов. – Разве что здесь же и казнить. Выбор у нас небольшой: либо пристрелить тебя, либо переправить через Днестр в качестве словоохотливого «языка».

Через несколько минут Лозовский вновь появился у сарая, но уже с винтовкой за плечом и с пилоткой на голове.

– Может, и пересидим где-то здесь, на этой стороне, пока немцы… ваши то есть, извиняюсь, подойдут? – с надеждой спросил он. Идти через Днестр, на погибель, ему вовсе не хотелось.

– Сейчас мы пойдем на шоссе, – не резко, но очень твердо ответил Штубер. – И вернемся на тот берег по мосту.

– Так ведь не пройдем.

Штубер вопросительно взглянул на него.

– Там документы проверяют.

– Ну, кое-какие документы у нас все же есть. И не думаю, чтобы они тщательно проверяли у тех, кто идет на фронт. Другое дело те, кто приходит с правого берега.

На какое-то время в сарае воцарилось напряженное молчание. Штуберу понятно было колебание Розданова и Лозовского. Ему и самому хотелось отсидеться здесь. Это убежище казалось таким мирным и надежным. Его так не хотелось покидать.

– По мосту – так по мосту… – первым прервал молчание Лозовский. – А пока давайте зайдем ко мне в дом. Перекусим, подумаем, как быть дальше. Леском пойдем. Незаметно.

* * *

В доме их ждала маленькая, худенькая, почти лилипутской комплекции женщина. Когда мужчины вошли в дом, она сидела за столом, на котором уже исходили паром две миски борща и миска картошки в мундирах. Рядом с ними серел казанок с квашеной капустой. Появление двух незнакомых мужчин ее совершенно не удивило, она словно бы ждала их. Некрасивое, безликое какое-то лицо ее казалось совершенно безучастным.

– Эти – со мной. Подождешь в той комнате, – наставлял Лозовский, пока женщина наполняла борщом третью миску. – Нет, лучше во дворе. Если кто сунется – в окно постучишь.

Хозяйка ничего не ответила, молча выставила на стол бутылек самогона и так же молча, безропотно вышла.

Штубер сам разлил самогон, отмерив каждому не более чем по сто грамм, и, брезгливо поморщившись, выпил первым.

– Итак, сейчас выходим на шоссе. Попытаемся захватить машину. В крайнем случае, пристроимся где-нибудь в городе к колонне, идущей на ту сторону, – излагал он свой план, без всякого аппетита отведав несколько ложек борща. Блюдо это было явно непривычным для него, а потому казалось невкусным.

– А ведь план неплохой, – признал Розданов. – Если, конечно, исходить из того, что нам как можно скорее следует вернуться на правый берег. Хотя безопаснее было бы затаиться где-то здесь.

– Прямо где-то здесь, в селе, – поддержал его Лозовский. – Спрячемся у меня под сараем, там, со стороны леска, есть небольшой погребок, в котором можно будет пересидеть. Найти нас там могут только с собакой-ищейкой. Но ведь искать будет некому. Никто о нас не знает.

– Или пройти километров пять в глубь территории, – как бы между прочим предложил поручик. – То есть в те места, которые красные, отступая, будут проходить в спешке, без боев, торопясь к новым рубежам.

– Оба варианта приемлемы, – не стал вдаваться в полемику Штубер. – Особенно удачным и безопасным кажется ваш план, – обратился к Лозовскому. – Для дезертира он просто идеален. Но мы-то с вами, поручик Розданов, не дезертиры. Или, может, побежим и от русских, и от немцев? – повысил он голос. – Так ведь долго не набегаемся. – И вы, Лозовский, тоже уже дали согласие служить рейху. Дали-дали!.. – прервал попытку дезертира что-то возра-зить. – А посему обедаем – и идем к мосту. В случае неудачи – встречаемся на этом хуторе. Потом решим, как быть дальше. И еще, – добавил Штубер, когда с едой было покончено и он внимательно просмотрел документы и обмундирование своих спутников. – Если погибну, тот из вас, кто сумеет уцелеть, должен будет заявить в штабе любой немецкой части, что он встречался с оберштурмфюрером Штубером. Пусть срочно свяжутся с разведорганами.

– Вам бы фуражечку какую, – робко напомнил Лозовский. – Не по форме оно как-то, без фуражечки…

– Вот вы, лично вы, Лозовский, и добудете мне эту самую «фуражечку». При первом же подходящем случае.

– Я? – испуганно переспросил Лозовский. Но, встретившись с жестким взглядом Штубера, тут же пролепетал: – Нет, нож у меня, конечно, есть, – достал из-за голенища самодельную финку с узким лезвием и красивой наборной ручкой. – Так что…

– Я чувствую себя так, словно мы выходим на большую дорогу грабить проезжих, – проворчал Розданов. – Сколько русской крови прольется. Сколько ее прольется – и все зазря. Разве это Россия? Разве это Страна Советов? Это страна провинциальных мерзавцев.

– Вот именно! – согласился Лозовский. – И сказано-то как: «Страна провинциальных мерзавцев»! Никогда такого не слышал.

– Провинциальный мерзавец, – проворчал Розданов, но уже как-то беззлобно, примиряюще.

Лозовский набыченно взглянул на поручика, однако ничего не сказал, вновь наполнил небольшие стограммовые стаканчики и, не отвлекаясь на тосты, выпил.

– Я ведь предлагаю отсидеться не из трусости, – обратился к Штуберу, демонстративно игнорируя поручика, – а во спасение всех нас. Из части ушел тоже не из трусости, а потому что воевать за красных не желаю. Хотя и страх тоже есть, не без того.

Покончив с обедом, они все трое еще с полчаса просидели молча, привалившись спинами к стенам дома и закрыв глаза. Это был своеобразный «сон на дорожку».

– Ну что, господа, пора, – наконец скомандовал Штубер, напряженно взглянув на Лозовского.

– Если решили, значит, надо идти, – неожиданно охотно согласился тот. – Посидите еще минут десять, я тут… словом, с женой хочу попрощаться.

– Только не вздумай бежать, – подался вслед за ним к двери Розданов.

– Я ведь сказал: только с женой.

Когда ровно через десять минут он явился раскрасневшийся, вытирая с лица пот и снимая с волос стебельки сена, Штубер и Розданов встретили его с ухмылкой. Они понимали, каким было это его прощание с женой, и даже чуточку позавидовали ему.