По словам А-Табая, у него имелись отвлекающие средства. Ассасин сказал, что пустит их в ход, пока я разыскиваю узниц. Я не возражал. Я знал, где их держат. Едва на дворе захлопали взрывы, я воспользовался суматохой и проскользнул внутрь тюрьмы.

Подойдя ближе, я услышал крики и сразу же узнал голос Энн Бонни.

– Помогите ей! Ради бога, помогите! Позовите лекаря. Мэри совсем плохо. Отзовитесь… хоть кто-нибудь!

В ответ тюремщики стучали прикладами мушкетов по прутьям дверной решетки, требуя замолчать.

Но Энн не собиралась молчать. Наоборот, она закричала во все горло.

– Ей плохо. Поймите же, ей очень плохо! – кричала Энн. – Она умирает.

– Сдохнет – палачу меньше работы, – ответил кто-то.

Я бежал к их камере. Сердце колотилось. Рана в боку напомнила о себе, но мне сейчас было не до нее. Я достиг поворота, схватился за холодную каменную стену. Дальше я продвигался маленькими шажками, держа наготове клинок. Взрывы А-Табая и крики Энн позволяли не особо заботиться о бесшумности. Услышав, что за спиной кто-то есть, ближайший ко мне тюремщик повернулся, поднял мушкет, но я его опередил. Я ударил его снизу, метя в подреберье. Вонзив клинок, я надавил на лезвие, протолкнув его к сердцу. На стук упавшего тела обернулся второй тюремщик. У того от неожиданности округлились глаза. Он схватился было за пистолет, но его пальцы даже не успели сомкнуться на рукоятке. Я с криком прыгнул на тюремщика, ударив его клинком.

Это было ошибкой. Я был далеко не в том состоянии, чтобы совершать такие прыжки.

И сразу же рана в боку отозвалась жгучей болью. Ее огонь распространился по всему телу. Отчаянно размахивая руками и ногами, я рухнул на тюремщика. Упал я очень неудачно, но сумел выдернуть клинок из его тела, перекувырнуться и отразить атаку последнего противника…

Слава богу, подоспевший А-Табай облегчил мне задачу. По сути, он добил последнего тюремщика. Я с благодарностью посмотрел на старого ассасина. Мы бросились к камерам, откуда раздавались крики.

Энн и Мэри содержали в сопредельных камерах. Энн стояла, прильнув к прутьям решетки. На лице – неописуемое отчаяние.

– Мэри… – срывающимся голосом произнесла она. – Позаботьтесь о Мэри.

Мне не надо было повторять дважды. У одного из убитых тюремщиков на поясе висели ключи. Сорвав их, я быстро нашел нужный и открыл дверь камеры Мэри. Она лежала на низкой грязной койке. Подушкой служили собственные руки. Грудь Мэри слабо поднималась и опускалась. Открытые глаза упирались в стену, но вряд ли она что-то видела.

– Мэри, – негромко произнес я, склоняясь над ней, – это я, Эдвард.

Дышала она ровно, но неглубоко. Глаза по-прежнему упирались в стену и только моргали. Осмысленности в них не было. Платье Мэри не спасало ее от холода. Тюремщики не дали ей даже плохонького одеяла. Видя ее иссохшие губы, я хотел дать ей воды, но ее в камере не оказалось. Лоб Мэри блестел от пота. Коснувшись его, я почувствовал сильный жар.

– Где ребенок? – спросил я.

– Тюремщики забрали, – ответила Энн.

Ублюдки! Я стиснул кулаки.

– Не знаю куда, – добавила Энн и вдруг сама закричала от боли.

«Боже милосердный, только ее родов нам не хватало», – подумал я.

Пора убираться отсюда.

С величайшей осторожностью, на какую был способен, я приподнял Мэри, усадив на койку, затем обвил ее руку вокруг своего плеча и так же осторожно встал. Моя рана немедленно отозвалась, но мне было не до нее. Мэри громко застонала. Я мог лишь догадываться, какие страдания испытывала она сейчас. После родов ей требовался отдых. Ее тело нуждалось в восстановлении.

– Мэри, обопрись о меня. Нам нельзя здесь задерживаться.

Откуда-то послышались крики солдат. Время, выигранное для нас А-Табаем, истекло. Тюремная охрана пришла в себя.

– Обыскать каждую камеру!

Мы заковыляли по коридору в сторону двора. А-Табай и Энн двигались впереди.

Мэри была тяжелой, а я после дней и ночей, проведенных в клетке, заметно ослаб. И конечно, моя рана в боку. Сражаясь с тюремщиками, я серьезно разбередил рану, и теперь пояс моих бриджей был теплым и мокрым от крови.

– Мэри, помоги мне немного, – умолял ее я, но ее тело обмякало, словно она устала сражаться за свою жизнь и противиться лихорадке.

– Остановись. Прошу, остановись, – шептала она.

У нее сбилось дыхание. Голова качалась из стороны в сторону, как у тряпичной куклы. Колени Мэри подогнулись, и она сползла на каменные плиты коридора. А-Табай помогал Энн, у которой, похоже, начинались схватки. Они жестами торопили нас. Меж тем крики за спиной становились все громче. Похоже, был поднят весь тюремный гарнизон.

– В камерах никого!

Они узнали о побеге. Это подхлестнуло солдат.

А-Табай и Энн добрались до двери. Ассасин распахнул ее. Светало. В затхлый коридор ворвался свежий воздух раннего утра.

Солдаты были совсем близко. А-Табай и Энн успели пересечь тюремный двор и находились возле главных ворот. Там ассасин устранил караульного. Солдат оседал, цепляясь за стену и корчась в предсмертных судорогах. Энн было совсем плохо, иначе она бы не позволила себе кричать. Удивительно, что она еще как-то сумела выбраться через калитку в воротах. В сером воздухе замелькали оранжевые вспышки. Похоже, А-Табай основательно запасся отвлекающими средствами.

Но Мэри уже не могла идти. Морщась от собственной боли, я наклонился и поднял ее на руки. Моя рана почти годичной давности не могла примириться с дополнительным весом.

– Мэри…

Я был не в силах нести ее дальше. Мне не оставалось ничего другого, как опустить Мэри на камни, которыми был вымощен двор. А к нам отовсюду бежали солдаты. В ушах звенел топот их ног и крики.

«Прекрасно, – подумал я. – Пусть подходят. Здесь я дам им последний бой. Неплохое место, чтобы умереть».

Мэри посмотрела на меня. Глаза осмысленно блеснули. Она даже сумела улыбнуться, пока новая волна боли, охватившая ее тело, не превратила улыбку в гримасу.

– Не надо умирать ради меня, – прошептала она. – Уходи.

– Нет! – Я попытался возразить, хотя и понимал, что она права.

Я уложил Мэри на камни, постаравшись, чтобы ей было как можно удобнее. Глаза у меня были мокрыми от слез.

– Что ж ты делаешь, черт тебя дери? Ты должна была пережить меня.

Ее улыбка была совсем призрачной.

– Я исполнила свою роль. А ты исполнишь свою?

Из-за слез казалось, будто я смотрю на нее сквозь грани бриллиантов. Я смахнул слезы рукавом:

– Если ты останешься со мной, исполню.

Мэри молчала.

«Не уходи. Слышишь? Только не ты».

– Мэри, – прошептал я.

Она силилась что-то сказать. Я приник ухом к ее губам.

– Я останусь с тобой, Кенуэй, – прошептала она, последним дыханием согревая мне ухо. – Навсегда.

Ее не стало.

Выпрямившись, я смотрел на Мэри Рид. У меня будет время оплакать ее. Будет время вспомнить о самой замечательной женщине из всех, какие мне встречались. Но сейчас я думал об английских солдатах, по вине которых эта прекрасная женщина рожала в холодной камере. А потом, забрав ребенка, эти же солдаты бросили ее умирать. Мало того что ей не оказали никакой помощи, ей не дали даже одеяла. Даже воды!

Топот солдатских ног стал громче. Они были уже во дворе. «Прежде чем бежать отсюда, я отомщу вам за Мэри».

Выдвинув лезвие клинка, я повернулся, готовый сдержать свое слово.