Туземцы прекрасно знали эти места, но они никак не ожидали, что я навяжу им сражение. Первый же туземец, увидевший меня, выпучил глаза от удивления, что его и погубило. Вся его одежда состояла из набедренной повязки. Его волосы были связаны в кичку, а на дубинке еще блестела кровь убитого матроса. Удивление в глазах туземца быстро сменилось ужасом. Он и его соплеменники лишь защищали то, что считали своим. Я с удовольствием вонзил ему клинок между ребрами, надеясь, что конец туземного воина будет быстрым. Убив его, я двинулся дальше. Джунгли наполнились криками и хлопками выстрелов. Мне попалось еще несколько туземцев, которых я тоже убил. Убедившись, что противников не осталось, я вернулся к Робертсу и его отряду.

Робертс потерял восьмерых. Большинство туземцев пали от моей руки.

– Стражи Обсерватории, – пояснил Бартоломью.

– И давно они ее охраняют? – спросил я.

– Ну… где-то тысячу лет, если не больше. Очень преданные защитники. И очень опасные.

Вид у оставшихся в живых матросов был испуганный и подавленный. Неудивительно, когда вокруг, один за одним, гибнут твои товарищи. Мы снова продолжили куда-то взбираться, пока не увидели серые каменные стены, облик которых разительно отличался от ярких красок окрестных джунглей. Казалось, строение целиком вытесано из каменной глыбы. Высота его тоже поражала.

Обсерватория.

«Почему же до нас ее никто не видел? – мысленно удивлялся я. – Что делает ее невидимой?»

– Это и есть… она?

– Да. Место почти священное. Чтобы войти внутрь, нужна лишь капелька моей крови…

У него в руке появился маленький кинжал. Не спуская с меня глаз, Робертс сделал надрез на большом пальце, затем поднес окровавленный палец к ложбинке сбоку от двери, которая начала медленно открываться. Из всех, кто это видел, только Барт Робертс наслаждался происходящим.

– И вот дверь открывается, – тоном ярмарочного фокусника произнес он. – Спустя почти восемьдесят тысяч лет.

Отойдя в сторону, Робертс подал матросам знак войти внутрь. Те беспокойно переглянулись, но подчинились, опасливо шагнув к двери…

А потом, по причинам, известным только ему, Робертс убил оставшихся четверых человек своей команды. Первого он ударил кинжалом в глаз, отшвырнул тело, одновременно выстрелив в лицо второму матросу. Двое оставшихся попросту не успели что-либо предпринять. Выхватив другой пистолет, Черный Барт в упор убил третьего матроса, выстрелив тому в грудь, после чего с саблей бросился на последнего.

Я узнал этого матроса. Не так давно он вносил на палубу сундук с образчиками крови и преданно смотрел на Робертса, ожидая похвалы. Сейчас из горла матроса вырвался сдавленный стон. Взглянув на него, Мудрец проткнул беднягу саблей и повернул лезвие, вогнанное по самый эфес. Пронзенный матрос напрягся; его глаза с недоумением и мольбой смотрели на капитана, пока тело не соскользнуло на землю. Он в последний раз глотнул воздуха и затих.

Как много смертей. Даже слишком много.

– Черт побери, Робертс, ты, никак, спятил?

Носовым платком он торопливо обтер лезвие, предварительно стряхнув кровь.

– Ничуть, Эдвард. Наоборот, я поступил крайне разумно. Едва войдя внутрь, эти тупицы рехнулись бы от увиденного. Но ты, надеюсь, слеплен из более крепкого теста. Так что бери сундук и пошли.

Я подчинился, сознавая, что зря связался с Робертсом. Я вляпался в жуткую, отвратительную историю, но выйти из нее уже не мог. Я зашел слишком далеко, чтобы поворачивать назад.

Внутри Обсерватория напоминала древний храм.

– Обветшала она. Грязнее стала, – сказал Роберт. – Я помню ее не такой. Впрочем… как-никак восемьдесят тысяч лет прошло.

Я раздраженно поглядел на него. Опять эта бессмыслица.

– Черт возьми, это просто невозможно, – сказал я.

Его ответный взгляд был непроницаем и загадочен.

– Дальше, капитан, ступай так, словно идешь по тонкому льду.

По каменным ступеням мы спустились в центр Обсерватории и оказались в подобии просторной комнаты, не имевшей стен. Все мои чувства обострились до предела. Я смотрел по сторонам, ошеломленный широтой окружающего пространства.

– Правда, красиво? – шепотом спросил Робертс.

– Да, – тоже шепотом ответил я. – Место словно из сказки или старинной баллады.

– Когда-то об этом месте ходило множество историй. Потом сказания превратились в слухи, а из тех снова родились легенды. Неизбежный процесс превращения фактов в вымысел, прежде чем полностью стереться из памяти людей.

Из этого помещения мы перешли в другое. Его бы я назвал архивом. Оно было еще просторнее первого. Вдаль уходили ряды полок с сотнями хрустальных кубов, внутри которых находились образчики крови. Мне вспомнился куб, куда Торрес поместил кровь самого Бартоломью Робертса.

– Сколько образчиков крови.

– Да. Есть и невероятно древние. Когда-то это была удивительная раса.

– Чем больше ты говоришь, приятель, тем меньше я понимаю, – с раздражением признался я.

– Запомни одно: нынче кровь в этих склянках и гроша ломаного не стоит. Но когда-нибудь она может снова оказаться в цене. Правда, не в эту эпоху.

Мы находились глубоко под землей. Миновав помещения архива, мы попали, образно говоря, на главную сцену Обсерватории. И вновь увиденное захватило нас. Мы остановились и, вытягивая шею, оглядывали громадный куполообразный зал.

Возле одной стены было нечто вроде ямы, и оттуда, с большой глубины, доносился плеск воды. Посредине возвышался пьедестал, покрытый затейливой резьбой. Роберт велел мне опустить сундук на пол. Едва я это сделал, раздалось негромкое гудение. Поначалу оно меня заинтриговало, но когда звук стал нарастать…

– Это что такое?

Мне казалось, что из-за гула я выкрикиваю каждое слово, и в то же время я сознавал, что говорю обычным голосом.

– Ах да. Мера предосторожности, – пояснил Робертс. – Секунду.

Стены вокруг нас озарились переливчатым белым светом, красивым и одновременно настораживающим. Мудрец подошел к пьедесталу и приложил руку к впадине, выдолбленной посредине. Гудение смолкло. В зале вновь стало тихо, однако белый свет стен не погас.

– Что это за место? – задал я новый вопрос.

– Нечто вроде громадной подзорной трубы. Устройство, позволяющее видеть на большие расстояния.

Свечение стен. Кровь. «Устройство». У меня начинала кружиться голова. Я мог лишь стоять и, разинув рот, смотреть, как проворные пальцы Робертса тянутся к сундуку. Казалось, для него это было привычной работой, выполняемой не первый раз. Взяв из сундука куб, Робертс рассмотрел содержимое на свет, как тогда, на палубе.

Довольный своим выбором, он склонился над пьедесталом и опустил куб внутрь. А затем произошло такое, во что я и сейчас не могу до конца поверить. Свечение стен стало волнистым, будто дрожащая пелена тумана. В ней что-то двигалось, но это были не клочья тумана, а картинки. Череда темноватых изображений. Я как будто смотрел в окно и видел в нем…