Уже через несколько дней мы с Адевале жарились на кингстонском солнце. Губернатор направлялся на встречу с Принсом, а мы шли за ним по пятам.

Мы выяснили, что у Принса в Кингстоне есть сахарная плантация. Мудрец работал на него, но, когда в воздухе запахло золотым кушем, плантатор решил его продать.

Перед нами встал вопрос: как быть? Атаковать плантацию? Нет. Там многочисленная охрана. Вдобавок мы рисковали спугнуть Мудреца, если он в данный момент был именно там.

Вот тут-то нам и пригодился Торрес. Он должен был встретиться с Принсом, отдать ему половину золота и сказать, что вторую тот получит, предъявив Мудреца. На этой стадии мы с Адевале умыкнем Робертса, выбьем из него сведения о местонахождении Обсерватории, благодаря чему разбогатеем.

Просто, не правда ли? Что могло пойти не так в столь тщательно продуманном замысле?

Ответ явился в облике моего старого друга Джеймса Кидда.

Принс встречал Торреса в порту – старый, грузный, обильно потеющий на жарком солнце. Поздоровавшись, они пошли к выходу из гавани, продолжая разговор. Двое телохранителей шагали впереди, и еще двое – сзади.

Мог ли Торрес поднять тревогу? Я этого не исключал. Случись такое, мы бы оказались в меньшинстве. Людей у Принса хватало. Однако Торрес понимал: этот крик может оказаться последним в его жизни, поскольку через мгновение мой скрытый клинок полоснет ему по горлу. И помимо прочего, тогда никто из нас больше не увидит Мудреца.

Теперь про Кидда. Самое забавное, я не сразу его увидел, но как бы почувствовал его присутствие. Я стал озираться по сторонам, как это сделала бы ты, если бы вдруг запахло горелым.

И только потом я заметил его на другом конце причала, слоняющимся среди толпы. Прохожие то и дело загораживали его фигуру, но я его узнал. Потом он повернулся лицом и подтвердил мою догадку. Так и есть: Джеймс Кидд. Конечно же, он явился сюда не ради местных красот и не из желания подышать воздухом Кингстона. Достаточно было взглянуть на его физиономию. Нет, его сюда привели ассасинские дела. Кого же он собрался убить? Принса? Торреса?

Черт бы побрал этого парня! Мы приближались к стене, окаймляющей порт. Оставив Адевале, я бросился вперед, схватил Кидда и поволок в узкий проход между рыбачьими хижинами.

– Эдвард, за каким чертом тебя сюда принесло?

Он извивался всем телом, пытаясь вырваться, но я без труда удерживал его. (Потом, вспоминая эту сцену, я удивлялся, с какой легкостью сумел припечатать его к стене хижины.)

– Я слежу за теми людьми, рассчитывая подобраться к Мудрецу, – сказал я Кидду. – Ты можешь не встревать, пока он не появится?

– Что? Мудрец здесь? – удивленно вскинул брови Кидд.

– Да, приятель. И Принс ведет нас прямиком к нему.

– Ч-черт, – выругался Кидд и досадливо поморщился.

Обнадеживать его я не собирался и потому добавил:

– Я повременю пускать в ход клинок. Но надолго не рассчитывай.

Торрес с Принсом успели уйти вперед, и нам не оставалось ничего другого, как поспешить за ними. Кидд шел впереди, давая мне на ходу урок ассасинского искусства быть невидимым. Я убедился в пользе его навыков. Все сработало как по маслу. Держась неподалеку от тех, за кем мы наблюдали, мы сами оставались вне поля зрения, успевая ловить обрывки разговоров. Торрес стал жаловаться на слишком долгий путь по жаре.

– Принс, я начинаю уставать от нашей прогулки, – говорил он. – К этому времени мы должны бы уже прийти.

Похоже, прогулка окончилась. Вот только куда Принс привел гостя? Явно не к себе на плантацию. Впереди торчал покосившийся деревянный забор с нелепой аркой посредине. Никак кладбище?

– Ну вот и пришли, – ответил Принс. – Мы с вами должны находиться в равных условиях. Согласны? Боюсь, у меня доверия к тамплиерам не больше, чем у вас ко мне.

– Если бы я знал, Принс, что вы настолько капризны и пугливы, я бы принес вам букет цветов, – натянуто пошутил Торрес.

Оглянувшись по сторонам, он вошел в кладбищенскую арку.

Принс засмеялся:

– Даже не знаю, почему я так волнуюсь… Из-за денег, наверное. Сумма внушительная…

Он умолк. Понимающе кивнув, мы с Киддом проскользнули следом. Стараясь ничем себя не выдавать, мы прятались за покосившимися надгробиями, а сами не спускали глаз с середины кладбища, где остановились Торрес, Принс и четверо телохранителей работорговца.

– Пора, – шепнул мне Кидд.

– Нет, – твердо возразил я. – Не раньше, чем увидим Мудреца.

Тамплиер и работорговец занялись тем, ради чего встретились. Торрес достал из поясной сумки туго набитый кошелек и положил на протянутую ладонь Принса. Он покупал жизнь Мудреца не за серебро, а за золото. Не сводя глаз с Торреса, Принс подкинул кошель на ладони, оценивая вес.

– Это лишь часть выкупа, – пояснил Торрес.

Дрогнувший уголок рта был единственным свидетельством, что губернатор не полностью владел собой.

– Остальное получите позже.

Голландец открыл кошелек:

– Знаете, сеньор Торрес, мне претит продавать человека своей расы только из выгоды. Напомните мне еще раз… Чем этот Робертс сумел так досадить вам?

– Это что, незнакомое мне проявление протестантского благочестия? – начал раздражаться Торрес.

– Возможно, как-нибудь в другой раз, – вдруг сказал Принс, бросая золото обратно Торресу.

Тот инстинктивно поймал кошелек.

– В чем дело? – спросил недоумевающий губернатор.

Но Принс уже шагал прочь. Он махнул телохранителям, на ходу бросив Торресу:

– В следующий раз убедитесь, что за вами не следят!

Работорговец повернулся к телохранителям:

– Разберитесь с этим!

Все четверо бросились не к Торресу. Они устремились к нам.

Я прятался за могильной плитой. Выдвинув лезвие клинка, я встретил первого телохранителя, полоснув его снизу в бок. Этого хватило, чтобы он замер. Обежав вокруг надгробия, я чиркнул ему по сонной артерии, пролив первую за день кровь.

Телохранитель сполз на землю. Он был мертв. Я отер с лица его кровь, повернулся и пробил нагрудник второго. Третьего я обманул, прыгнув на надгробие и оттуда угостив его горячей сталью. Хлопнул пистолетный выстрел. Адевале убил четвертого. А Кидд тем временем бросился вдогонку за Принсом. Торрес вертел головой, ошеломленный столь внезапным поворотом событий. Крикнув Адевале, я выбежал с кладбища.

Мы с Киддом неслись по раскаленным улицам.

– Ты упустил свой шанс, Кенуэй, – обернувшись, крикнул он. – Я собираюсь прикончить Принса прямо сейчас.

– Не торопись, Кидд. Мы можем действовать сообща.

– Ты упустил свой шанс.

К этому времени Принс понял, что пошло не так. Четверо его лучших телохранителей валялись убитыми на кладбище (такая вот ирония), а сам он был вынужден улепетывать от ассасина по кингстонским улицам.

Работорговец вряд ли догадывался, что его единственным шансом на спасение был я. Ты могла бы ему посочувствовать. Никто, находясь в здравом уме, не захочет, чтобы их единственной надеждой на спасение оказался Эдвард Кенуэй.

Я догнал Кидда, схватил за талию и швырнул на землю.

(Бог мне свидетель, все, что случилось потом, здесь ни при чем. Но еще тогда меня удивило, до чего же легкое у Кидда тело и какая тонкая у него талия.)

– Кидд, пока я не найду Мудреца, я тебе не позволю убить Принса, – прохрипел я.

– Я целую неделю выслеживал этого борова, изучал все его повадки, – сердито бросил мне Кидд. – И какая удача: вместо одной моей цели мне встречаются сразу две. Но ты отнимаешь у меня обе.

Наши лица были так близко, что я чувствовал на своем жаркие волны его гнева.

– Потерпи – и ты их укокошишь, – пообещал я.

Все еще злясь, он отодвинулся от меня.

– Ладно, – буркнул Кидд. – Но когда мы разыщем Мудреца, ты поможешь мне разделаться с Принсом. Согласен?

Мы пожали друг другу руки, предварительно поплевав на них. Вулкан его гнева извергнулся, но быстро погас. Мы отправились к плантации Принса. Значит, нам все-таки придется туда проникнуть. Как должен чувствовать себя человек, когда его вынуждают брать свои слова обратно?

Мы поднялись на невысокий холм. Оттуда вся плантация была как на ладони. Мы уселись на каменистой площадке. Я смотрел, как трудятся рабы. Мужчины рубили сахарный тростник. Ветер доносил их заунывное пение, в которое постоянно вклинивался хруст срубаемого тростника. Женщины сгибались под тяжестью корзин, доверху набитых стеблями.

Адевале рассказывал мне о жизни на плантации. Собранные стебли пропускали через металлические вальцы. Нередко туда же затягивало чью-то руку. Когда такое случалось, единственным «выходом из затруднительного положения» было отсечение руки несчастного. Адевале рассказывал, как выжатый сок затем кипятили, выпаривая, пока он не превращался в вязкую массу, наподобие птичьего клея. Попав на кожу, этот «клей» вызывал жуткие ожоги и оставлял уродливые шрамы.

– Мои друзья лишались глаз, пальцев и рук, – рассказывал Адевале. – Никто и не думал хвалить рабов за хороший труд. А уж за что-то извиняться перед нами… такое хозяевам и в голову не приходило.

Мне вспомнились и другие его слова:

– Куда мне податься с кожей такого цвета и таким акцентом? В каком уголке мира я смогу спокойно жить?

Я понимал: люди, подобные Принсу, были творцами бед и несчастий всех, кто от них зависел. Их жизненные принципы противоречили моим убеждениям и расходились со всем, что мы ценили и отстаивали в Нассау. Мы верили в жизнь и свободу, а не в такое вот… подчинение. Не в эту жизнь-пытку. Медленную смерть.

Я стиснул кулаки.

Кидд достал трубку и закурил. Мы продолжали наблюдать за жизнью плантации.

– Караульные охраняют плантацию по всему ее периметру, – сказал он. – Наверное, у них на случай тревоги есть колокола. Точно. Вон там. Видишь?

– Значит, придется вывести эти колокола из строя, пока не поздно, – задумчиво отозвался я.

Боковым зрением я увидел нечто странное: послюнив большой палец, Кидд начал выковыривать пепел из чашечки трубки. Странным было не это, а его последующее действие. Теперь Кидд обмакивал палец в пепел и натирал веки.

– Здесь полно охраны. У нас не получится незаметно пробраться на плантацию, – сказал он. – Я постараюсь отвлечь внимание охранников на себя. Это даст тебе шанс перерезать им глотки.

Слова его были вполне здравыми, а вот действия… Складным ножичком Кидд чиркнул по пальцу, выдавил несколько капель крови и измазал ими губы. Потом он снял треуголку, развязал ленту, стягивавшую волосы. Волосы он взъерошил так, чтобы они нависали на лицо. Кидд по-кошачьи облизал палец и «помыл» лицо. Наконец он вытащил изо рта и бросил на землю мокрые тряпки, делавшие его щеки круглее, чем есть.

Странности продолжались. Кидд задрал рубашку, под которой у него оказался… корсет. Он развязал тесемки. Корсет тоже полетел на землю. Верхние пуговицы рубашки были расстегнуты. Кидд раздвинул воротник, и я увидел не что иное, как его сиськи.

У меня закружилась голова. Его сиськи? Нет. Ее сиськи. Когда я наконец оторвал глаза от этих сисек и посмотрел на его… на ее лицо, мне стало понятно, что передо мной вовсе не мужчина.

– Значит, тебя зовут совсем не Джеймсом? – спросил я, понимая всю бессмысленность вопроса.

– По большей части нет, – улыбнулась она. – Идем.

Когда она встала, ее осанка разительно изменилась. До этого она двигалась и вообще вела себя как мужчина. Сейчас я видел перед собой женщину. Это было столь же очевидно, как бугорки ее сисек под рубашкой.

Она спускалась по склону, идя к забору, что окружал плантацию. Я поспешил следом.

– Ну и ну, черт побери. Как получилось, что ты – женщина?

– Эдвард, неужели это требует объяснений? У меня здесь дело. Изумляться будешь потом. Я предоставлю тебе такую возможность.

Не скажу, чтобы я был слишком уж изумлен. По правде говоря, я вполне понимал, что вынуждало ее одеваться и вести себя по-мужски. Моряки не потерпели бы женщину на борту корабля. У них полно предрассудков на сей счет. Если женщине хотелось пожить жизнью моряка, она поневоле должна была преобразиться в мужчину.

Задумавшись об этом, я воочию увидел всю жуткую оборотную сторону подобной двойной жизни. Какой же смелостью должна была обладать эта женщина, чтобы жить и действовать в обличье Джеймса Кидда. Мне, дорогая, в жизни встречалось немало удивительных людей. Были среди них хорошие, были и плохие. А в основном – смесь плохого и хорошего, поскольку так устроено большинство людей. Но если кого и брать за образец для подражания, я бы очень хотел, чтобы ты выбрала ее. Эту женщину звали Мэри Рид. Знаю: ты не забудешь ее имени. Женщины храбрее я никогда не встречал.