Сентябрь 1715 г.

– Ты что же, назвал свой новый бриг именем никчемной птички?

Задай мне такой вопрос кто-то другой, я бы немедленно выхватил пистолет или щелкнул пружиной скрытого клинка и заставил бы этого человека взять свои слова обратно. Но вопрос прозвучал из уст Эдварда Тэтча. Тогда он еще не был Черной Бородой. Ему еще только предстояло отрастить всю эту «шерсть», из-за которой ему и дали знаменитое прозвище. Но Эдвард уже тогда любил говорить с изрядной долей бахвальства. Это было его отличительной чертой, как потом стала борода, заплетенная косичкой со вставленными между прядями горящими фитилями.

Конечно же, с нами был и Бенджамин. Мы сидели в таверне «Старый Эйвери», под парусиновым навесом. Отсюда открывался вид на гавань. Из всех уголков мира, какие я повидал, Нассау был самым любимым. Мой первый порт приписки. Я был рад, что за время странствий здесь ничего не изменилось. Те же причалы, запруженные трофейными кораблями с английским флагом на мачтах. Те же пальмы, те же лачуги и домишки. Над нами по-прежнему возвышался внушительный форт Нассау, а над ним развевался совсем другой флаг. Восточный ветер играл черным полотнищем с черепом и костями… Пожалуй, я сказал неправду. Нассау изменился. Стал оживленнее, чем был прежде. Здесь теперь обитало около тысячи мужчин и женщин, из них семь сотен занимались пиратством.

Эдвард и Бенджамин обдумывали новые вылазки и пили, уделяя тому и другому примерно одинаковое время.

За соседним столиком сидел пират, в котором я узнал Джеймса Кидда. Он был погружен в собственные мысли. Поговаривали, что он – сын знаменитого Уильяма Кидда. Однако сейчас мое внимание было приковано к двум старым друзьям. Когда я появился, оба встали, приветствуя меня. В Нассау не знали формальностей, не придерживались этикета и внешних приличий, что тяжелыми кандалами сковывают иные слои общества. Приветствие было простым, пиратским. Меня заключили в медвежьи объятия. Кто бы мог подумать, что Бенджамин и Эдвард – гроза Багамских островов – прослезятся, увидев меня целым и невредимым?

– Ей-богу, видеть тебя – настоящая услада для просоленных глаз, – сказал Бенджамин. – Садись, промочи горло.

– Эй, Кенуэй, а это кто? – спросил Эдвард, кивая на Адевале.

– Это Адевале, квартирмейстер «Галки».

Вот тогда-то Эдвард и проехался насчет имени моего корабля. До сих пор они ни слова не сказали по поводу моей одежды. Наверное, это ожидало меня на десерт. Вскоре после шумных приветствий мои друзья умолкли и принялись внимательно меня разглядывать. Я не понимал: то ли они таращились на мой плащ с капюшоном, то ли увидели перемены во мне. Когда мы впервые встретились, я был почти мальчишкой. За эти годы я превратился из самонадеянного неумелого подростка, из сына, не оправдавшего отцовских надежд, из любимого, но ненадежного мужа… в кого же я превратился? В мужчину, закаленного сражениями и успевшего получить шрамы. Исчезло прежнее беспечное отношение к своим чувствам. Эмоции уже не хлестали через край. Этого мужчину во многом считали холодным, ибо его настоящие страсти были спрятаны глубоко внутри.

Возможно, оба моих старых друга это увидели и приняли к сведению, что вчерашний мальчишка возмужал.

Я сказал им, что набираю команду для своего корабля.

– Здесь полным-полно умелых матросов, – сказал Эдвард. – Но будь осмотрителен. Недели две назад на островах вдруг объявились моряки его величества. Наделали шуму и вели себя так, словно они тут хозяева.

Услышанное мне не понравилось. Не Вудс ли Роджерс приложил к этому руку? Не его ли разведывательный отряд вторгся на Багамы? А если не он, чем еще можно было объяснить появление незваных гостей? Не исключено, что это тамплиеры. Неужели меня искали? Или что-то иное? Ставки были слишком высоки. О таких вещах я должен знать, поскольку сам в немалой степени способствовал этому.

Кое-что о присутствии англичан на Багамах я узнал в ближайшие дни, когда мы с Адевале вплотную занялись набором команды для «Галки». Люди, с которыми мы говорили, рассказывали о болтавшихся по островам солдатах в мундирах королевских цветов. Меня не удивляло, что англичане намеревались выкурить нас отсюда. Мы были колючкой в боку его величества, большим грязным пятном на его торговом флаге. Как бы то ни было, но интерес англичан к Багамским островам заметно возрос. Я не исключал, что они попытались заслать к нам своих шпионов. Во всяком случае, когда через несколько дней я снова встретился в «Старом Эйвери» с Эдвардом, Беном и Джеймсом Киддом, вдруг примкнувшим к нашей компании, я старался говорить тише и внимательнее всматривался в незнакомые лица.

– Кто-нибудь из вас слышал про место, называемое Обсерваторией? – спросил я у своих друзей.

Сам я не переставал думать об этом таинственном месте. При упоминании об Обсерватории глаза Джеймса Кидда вспыхнули. Я окинул его взглядом с головы до пят. Джеймсу было лет девятнадцать или двадцать. То есть немногим меньше, чем мне. В нем еще не исчезла порывистость, и это тоже нас объединяло. Что же касается Тэтча и Хорниголда, они лишь покачали головой, и некоторое время говорил один Джеймс.

– Да, я слышал про Обсерваторию, – сказал он. – Старая легенда. Нечто вроде легенд об Эльдорадо и фонтане вечной молодости.

Я предложил перейти в дальний угол зала, но и там вначале огляделся по сторонам. Таверны – излюбленные места для шпионов, в том числе и королевских. Убедившись, что до нас никому нет дела, я вытащил из сумки и разгладил на столе рисунок, украденный из резиденции Торреса. Бумага по краям листа успела обтрепаться, и тем не менее изображение Обсерватории осталось достаточно четким. Мои собеседники разглядывали рисунок: кто с неподдельным интересом, кто без интереса вовсе, а кто – с деланым видом, будто рисунок его совсем не занимает.

– Что именно ты слышал про Обсерваторию? – спросил я у Джеймса.

– Так называли храм или гробницу. Внутри якобы были спрятаны сокровища.

– Ну да, место, где все доверху засыпано драгоценными камешками, – засмеялся Эдвард. – Неужели сказки интереснее настоящего золота?

Эдвард не собирался помогать мне в поисках Обсерватории. Я это понял с самого начала. Черт побери, я понял это даже раньше, чем открыл рот. Эдварда занимали сокровища, которые можно потрогать и взвесить на весах. Его притягивал вид сундуков, набитых золотыми испанскими песетами со следами крови их бывших владельцев.

– Знаешь, Тэтч, это гораздо дороже золота. Это в десять тысяч раз превышает сокровища, которые можно захватить на любом испанском корабле.

Бен тоже поглядывал на меня скептически. Как и Эдвард, он предпочитал осязаемое золото. Единственным, с кем я мог продолжать разговор, был Джеймс Кидд.

– Мы обворовываем короля, чтобы платить его беднякам. Тем мы и живем, парень, – с легким упреком произнес Бен и ткнул смуглым пальцем в украденный рисунок. – А это не богатство. Это фантазия.

– Но осуществление этой фантазии позволило бы нам до конца жизни не беспокоиться о деньгах, – сказал я.

Таких, как Эдвард и Бен, называют солью земли. Лучшие люди, с кем мне довелось плавать. Однако сейчас я мысленно проклинал их недальновидность. Они говорили о двух-трех вылазках, способных прокормить нас несколько месяцев. Я же предлагал им искать то, что сделает нас богатыми на всю жизнь! Я уж не говорю про статус. Обретя такое богатство, я сразу становился джентльменом, человеком состоятельным и многообещающим.

– Ты, никак, еще продолжаешь мечтать о той бристольской девке? – язвительно спросил Бен, услышав про Кэролайн. – Ей-богу, парень, выкинь ты ее из головы вместе с Англией. Нассау – вот где наше место.

И на какое-то время я попытался себя убедить, что мои старшие друзья правы и надо думать о более досягаемых сокровищах. Дни неслись незаметно. Мы пили, обдумывали новые вылазки, отправлялись в море, возвращались с добычей, пили за успех и начинали обсуждать новое приключение. У меня было предостаточно времени для размышлений. Я думал о странной иронии судьбы. Когда жизнь свела меня в Гаване с тамплиерами, я слушал их напыщенные речи и мечтал поскорее оказаться в Нассау, рядом со своими свободомыслящими друзьями, привыкшими выражаться просто и понятно. Но, вернувшись в Нассау, я вдруг понял: свободомыслие Эдварда и Бена – всего лишь видимость. Оба загнали себя в рамки определенных представлений, несмотря на простые слова о свободе, что они произносили, несмотря на черный флаг, что мне вручили как-то днем при свете палящего солнца.

Мы с Эдвардом стояли на берегу, у борта «Галки». Там у флагштока застыл Адевале.

– Нам не нужно разноцветья флагов. Нам достаточно одного цвета, – говорил мне Эдвард. – И пусть черный флаг свидетельствует только о твоей верности изначальной свободе человека и гордо реет над твоей головой. Это тебе.

Я махнул рукой. Адевале поднял флаг. Черное полотнище затрепетало на легком ветру. На какое-то время ко мне вернулась прежняя гордость. Я был рад, что тоже успел внести свой вклад в дело истинной свободы. Однако глубоко в сердце у меня оставалась дыра. То было место, посвященное думам о Кэролайн и о зле, причиненном мне когда-то. Как видишь, дорогая, в Нассау я вернулся другим человеком. Просто теперь я умел прятать свои страсти глубоко внутри и дожидаться дня, когда откликнусь на их зов.

А пока мне нужно было думать о другом. Прежде всего – об угрозе нашей вольной жизни. Как-то вечером мы сидели на берегу у костра. «Бенджамин» и «Галка» – наши корабли – стояли на якоре.

– Здесь, парни, у нас настоящая пиратская республика, – сказал Тэтч. – Мы свободны. Мы процветаем. Ни тебе королевского духовенства, ни сборщиков налогов.

– Почти семьсот человек заявляют о своей верности собратьям на берегу Нассау. Неплохая цифра, – сказал Джеймс Кидд.

Он бросил на меня косой взгляд. Я сделал вид, что не заметил.

– Верно, – подхватил Тэтч и тут же рыгнул. – Но у нас нет надежных укреплений. Если королевские силы вздумают атаковать город, они нас раздавят.

Он протянул мне бутылку с ромом. Я взял, приподнял так, чтобы луна освещала содержимое, и, довольный тем, что на донышке нет осадка, сделал глоток.

– Так давайте искать Обсерваторию, – предложил я. – Если утверждения тамплиеров – правда, мы станем непобедимы.

Эдвард со вздохом забрал у меня бутылку:

– Кенуэй, и как тебе самому не надоест эта болтовня? Хватит забивать нам мозги всякими сказками. Детишкам расскажи, если язык почесать охота. Я говорю о настоящих укреплениях. Украсть галеон, поставить у берега и перетащить все его пушки на один борт. Это было бы достойным украшением для нашей гавани.

– Тяжелый испанский галеон не так-то легко украсть, – сказал до сих пор молчавший Адевале. Он медленно произносил каждое слово, будто раздумывая над затеей Эдварда. – Или у тебя уже есть судно на примете?

– Да, сэр, – ответил захмелевший Тэтч. – И я его тебе покажу. Кораблик что надо. Большой и медленный.

С того вечера мы стали обдумывать захват испанского галеона. Разумеется, я и не знал, что очень скоро судьба вновь меня сведет с моими давними «друзьями»-тамплиерами.