Я очнулся на грязных досках нижней палубы какого-то галеона. Судя по всему, достаточно большого, который использовался для перевозки… людей. Мои ноги были закованы в «бильбосы» – тяжелые, отвратительные ножные кандалы. Эти кандалы валялись по всей палубе: пустые и не только.

В сумраке палубы я заметил еще несколько узников. Их было около дюжины или чуть больше. Все в «бильбосах». Сказать что-либо об их состоянии я не мог. До моих ушей долетали лишь стоны и неразборчивые бормотания. В другом конце палубы кучей были свалены одежда и обувь узников, шляпы, кожаные пояса, заплечные мешки и сундуки. Среди этой груды я ухитрился разглядеть свой плащ, грязный, со следами крови. Это помогло мне вспомнить, что на галеон я попал после сражения во дворе личной тюрьмы губернатора Торреса.

Помнишь, я говорил, что нижние палубы кораблей обладают особым запахом? Точнее, зловонием. На этой палубе в нос ударяло не только зловоние. К нему примешивался запах отчаяния и страха.

– Жрите, и поживей, – произнес чей-то голос.

Возле моих босых ног с глухим стуком поставили деревянную миску. Я видел лишь черные кожаные сапоги караульного. Вскоре он отошел к прямоугольнику люка, сквозь который сюда ненадолго хлынуло солнце. Потом лестница заскрипела под стуком подков. Люк закрылся. Солнце исчезло.

Внутри миски я увидел галету и овсяную похлебку, похожую на грязное пятно. Неподалеку от меня сидел чернокожий узник. Как и я, он с сомнением поглядывал на принесенную еду.

– Голоден? – спросил я его.

Он не ответил. К своей миске он тоже не потянулся. Вместо этого чернокожий нагнулся к кандалам и стал что-то делать с ними, будто надеялся снять. Он с головой ушел в это занятие.

Вначале оно показалось мне полной бессмыслицей. Пальцы чернокожего постоянно двигались между кожей ног и железом кандалов. Почувствовав мой взгляд, он поднял голову. Чернокожий по-прежнему молчал, однако в его глазах я уловил отблеск тяжелого, болезненного опыта. Затем его руки оказались возле рта. Он стал похож на кота, облизывающего лапы. Я не понимал смысла всех его действий, пока обслюнявленная рука не погрузилась в похлебку. Слюна соединилась с овсяной жижей, и этой смесью узник стал смазывать ногу там, где ее сковывал железный обруч.

С этого момента действия чернокожего перестали казаться мне бессмысленными. Я мог лишь с надеждой и восхищением следить за продолжением его усилий. Его нога покрывалась смазкой, пока не сделалась достаточно скользкой для того, чтобы…

Попытаться выдернуть ногу из «бильбоса». Чернокожий посмотрел на меня. Я хотел его подбодрить, но вдруг понял: лучшее ободрение – полное молчание. Он сморщился и потянул обруч.

Этот человек потрясающе умел владеть собой, иначе сейчас он бы вопил от боли. Но он осуществил задуманное. Нога, высвобожденная из железного обруча, была покрыта жутковатой смесью крови, слюны и овсяной жижи. Ни ему, ни мне все равно не хотелось есть.

Нам показалось, что скрипнул люк. Мы оба повернулись в ту сторону, ожидая, что сейчас опять появится караульный. Пронесло… Чернокожий принялся освобождать вторую ногу и вскоре достиг желаемого. Теперь он распластался на полу, внимательно прислушиваясь к шагам над головой. Пару раз он втягивал голову в плечи и замирал, думая, что идут к нам. Нет, об узниках, казалось, забыли.

А вдруг он сейчас уйдет и бросит меня здесь? Эта мысль меня всерьез испугала. Мы ведь с ним даже не были знакомы. С какой стати он должен мне помогать? Сейчас ему дорога каждая секунда.

Наверное, схожие вопросы пронеслись и в его голове. Затем он поднялся на освобожденные ноги, ненадолго скрылся в сумраке палубы и вернулся с ключами.

Отмыкая замки моих кандалов, чернокожий сказал, что его зовут Адевале. Я шепотом поблагодарил его и, растирая затекшие лодыжки, спросил:

– Дружище, а что ты собираешься делать дальше?

– Украсть корабль, – простодушно ответил он.

Замысел мне понравился, но, чтобы заняться его осуществлением, вначале требовалось одеться. Я быстро вытащил из груды чужого тряпья свой плащ и клинок, добавив к ним кожаные ручные доспехи и кожаную куртку.

Тем временем мой новый друг Адевале отмыкал кандалы других узников. На гвозде висела вторая пара ключей. Схватив ее, я стал ему помогать.

– Как говорят, долг платежом красен, – сказал я первому узнику, склоняясь над его кандалами. – Ты поплывешь со мной.

– После того, что ты для меня сделал, приятель, я пойду за тобой хоть в самый ад…

Мы сумели освободить большинство узников, когда наверху что-то учуяли. Крышка люка с грохотом распахнулась, и по лестнице сбежал караульный с обнаженным мечом.

– Эй! – успел произнести он.

Это было его последнее слово. Мой скрытый клинок ударил его в грудь.

(Удивительное дело: с этим оружием я был знаком всего несколько дней. Я лишь недавно научился им пользоваться, но, когда клинок оказался у меня на руке, возникло ощущение, что я сражаюсь им не первый год.)

А вот убивать тихо и незаметно я пока не умел. Не рассчитав удара, я пригвоздил караульного к ступеньке. Боясь сломать клинок, я осторожно вытащил лезвие, и только успел это сделать, как увидел сапоги второго караульного и острие его меча. Он спешил на помощь сослуживцу. Я полоснул ему по ногам. Караульный вскрикнул от неожиданности и боли, выронил меч и рухнул вниз, составив компанию своему товарищу.

Бывшие пленники были готовы к бунту. Они бросились одеваться и вооружаться, переругиваясь – уже! – из-за того, кому и что достанется. Времени становиться третейским судьей у меня не было. Пришлось нескольких наиболее горячих вразумить кулаком, и вот уже наша компания была полностью готова заняться делом. А у нас над головой суетливо бегали и кричали испанцы, готовясь к подавлению бунта.

Но тут в дело вмешалась куда более грозная стихия. Корабль неожиданно качнуло сильным порывом ветра. Поймав взгляд Адевале, я не столько услышал, сколько догадался о слове, которое он произнес. Одно-единственное слово: ураган.

Корабль принял на себя второй удар, сильнее первого. Время играло против нас. Мы должны были как можно скорее расправиться с испанцами и завладеть кораблем. Каким бы яростным ни казался ветер, дважды напомнивший о себе, он был ласковым бризом по сравнению с настоящим ураганом.

Ураган никогда не появляется как гром среди ясного неба. Он возвещает о себе порывами ветра, и по паузам между ними можно определить примерное время его подхода. Ураган не приходит из ниоткуда. Ты всегда видишь, с какой стороны он надвигается. И если ты опытный моряк (а я к тому времени был уже вполне опытным моряком), то сумеешь сделать ураган своим союзником. Иными словами, если немедленно поднять паруса и выйти в море, преследователи уже не смогут нас догнать.

Вот оно! Ужас перед ураганом сменился мыслью о том, что мы можем заставить природную стихию работать себе на пользу. Адевале понял меня с полуслова и тут же стал объяснять мой замысел остальным.

Испанцы наверняка ожидали, что мы гурьбой повалим через главный люк на полубак.

«Они нас недооценивают, – подумал я. – Это будет им дорого стоить».

Нескольких человек я оставил у лестницы, ведущей на полубак. Они должны были изображать шумное приготовление к атаке. Остальных повел по нижней палубе к корме. Там мы миновали лазарет и бесшумно поднялись на камбуз.

Спустя мгновение мы уже были на главной палубе и, конечно же, застигли испанских солдат врасплох. Они стояли к нам спиной, наведя мушкеты на люк полубака.

Эти беспечные дураки не только стояли к нам спиной, но и думали мушкетами победить тех, в чьих руках блестели мечи и сабли. За эту беспечность испанцы расплачивались перерезанными глотками и вспоротыми животами. Полубак превратился в настоящее поле битвы. Мы стремились сполна воспользоваться преимуществами внезапного нападения и теснили солдат к борту. Палуба заполнилась телами убитых и умирающих. Уцелевшие, забыв обо всем, в страхе прыгали в воду.

А ветер опять ударил в паруса, и корабль содрогнулся. Ураган мог примчаться с минуты на минуту. На палубах остальных кораблей «серебряного флота» спешно готовились к отражению нашей атаки. В руках солдат мелькали копья и мушкеты.

Но нам требовался другой, более быстроходный корабль. Адевале уже его присмотрел. Наш отряд выбрался на причал и побежал туда. Все, кто пытался оказать сопротивление, прощались с жизнью. По нам дали залп. Несколько наших упало, а остальные уже мчались по сходням красивого галеона, который вскоре стал моим кораблем.

Едва мы оказались на его палубе, небо потемнело. Это было подходящим фоном для сражения за новый корабль и ужасающим предвестником бури.

Ветер крепчал ежесекундно. Порывы следовали один за другим. У испанских солдат оказалось сразу два противника: беглые пленники, которым нечего терять, и беспощадная природная стихия. И обоим они не смогли противостоять.

Сражение за галеон было жестоким, кровавым, но коротким. Галеон стал нашим. Мне подумалось: а вдруг Адевале захочет командовать судном? Он имел на это полное право. Чернокожий смельчак не только освободил меня и многих других, но и повел людей на захват галеона. Выскажи Адевале такое желание, я бы не возразил ему ни единым словом. Как бы сложилась тогда моя жизнь, гадать не берусь.

Но нет, Адевале вполне устроило положение квартирмейстера.

Я был ему более чем благодарен. И за то, что согласился служить под моим началом, и за избранную им должность. В лице Адевале я обрел верного квартирмейстера. Он ни разу не выступил против меня, считая меня честным и справедливым капитаном.

Я знал это тогда, в начале нашей дружбы, и остаюсь в этом уверен сейчас, много лет спустя.

(У меня с ним не было разногласий, за исключением Обсерватории. Да, Обсерватория встала между нами.)

Едва мы успели поднять паруса, как начавшийся ураган сразу их выгнул. Ветер без конца менял направление, и все же мы покинули гавань. Я встал у штурвала. Оставшиеся корабли «серебряного флота» уже вовсю раскачивало ветром и поливало дождем. Их мачты напоминали спятившие маятники. Будь паруса подняты, это отчасти уберегло бы мачты. Но паруса поднять не успели, и теперь мачты соседних кораблей ударялись друг о друга. Я смотрел, как они превращаются в щепки, и мое сердце ликовало.

Воздух с каждой минутой становился все холоднее. По небу бешено неслись облака, загораживая последние просветы. Вскоре на нас обрушилась стена дождя, усиленная ветром и морскими брызгами. Волны вокруг галеона поднимались, превращаясь в горы с белыми клочьями пены на вершинах. Нас то вздымало на гребень очередной волны, то стремительно швыряло в водную пропасть.

Клетки с домашней птицей, что стояли на палубе галеона, смыло за борт. Люди спешили попрятаться по каютам. В плите камбуза залило огонь. Я приказал задраить все люки и закрыть двери всех кают на внутренние засовы. Только самые смелые и умелые отваживались в этом аду взбираться по снастям и управлять парусами.

Под напором урагана треснула фок-мачта. Я испугался за грот-мачту и бизань, но они, слава богу, устояли. Я мысленно поблагодарил судьбу, подарившую нам этот замечательный быстрый корабль.

Небо напоминало одеяло из черных и серых лоскутов. Постепенно они начали расползаться, пропуская первые лучи солнца. Казалось, стихия временно взяла солнце в плен, чтобы не мешало устрашать нас.

Весь наш маневр был направлен на то, чтобы подальше уплыть от урагана. И потому я с двумя помощниками стоял у штурвала, а еще трое храбрецов управлялись с парусами. Казалось, они запускают огромного, неуклюжего воздушного змея. Однако цель была иной: не дать кораблю потерять ход и остановиться, что было бы равнозначно гибели.

Но тот день не стал последним в нашей жизни. Кстати, весь «серебряный флот» разнесло в щепки и потопило прямо в гавани. Наш галеон был единственным уцелевшим судном. Когда стихия осталась позади, все члены малочисленной команды – недавние узники – согласились плавать под моим началом и безоговорочно признали Адевале квартирмейстером. Никто не возражал и против того, чтобы немедленно отправиться в Нассау. Наконец-то я возвращался домой. К Эдварду и Бенджамину. Я успел здорово соскучиться по нашей пиратской республике.

Конечно же, мне не терпелось показать друзьям мой корабль. Мой новый корабль. Я назвал его «Галкой».