Корабль для путешествия в Гавану я нашел утром, когда снова вышел на побережье мыса Буэна-Виста. В бухточке стояла шхуна. Две лодки свезли на берег деревянные ящики с грузом. Их составили на прибрежном песке, невдалеке от воды. Там же сидело несколько человек с унылыми лицами. Их руки были связаны. Скорее всего, руки им связали английские солдаты. Те явно скучали, вынужденные стеречь пленников. Я остановился за деревьями, продолжая наблюдать. В это время к берегу причалила третья лодка. Оттуда выскочило еще несколько солдат. Все они сердито посматривали на пленных.

Я терялся в догадках, не понимая, почему этим людям связали руки. Они не были похожи на пиратов. Скорее всего, купцы. С появлением последней лодки ситуация прояснилась.

– Коммодор направился в Кингстон, – объявил один из солдат. Как и остальные, он был в мундире, треуголке и с мушкетом. – Нам приказано конфисковать корабль этого увальня и плыть следом.

Вот и разгадка. Англичанам понадобилось купеческое судно. Действия солдат его величества ничем не отличались от пиратских.

Я знал, что купцы любят не только выпить, но и сытно поесть. Естественно, это сказывалось на их отнюдь не поджарых фигурах. Один из пленных, розовощекий, был заметно толще своих спутников – «увалень», о котором говорили англичане. Впоследствии я узнал, что его зовут Стидом Боннетом. Услышав слово «Кингстон», толстяк, до этого меланхолично разглядывавший песок, встрепенулся и поднял голову. Чувствовалось, он до сих пор недоумевал, почему с ним такое случилось и как теперь из всего этого выпутаться.

– Нет, нет, – забормотал он. – Мы плыли в Гавану. Я всего лишь купец…

– Пасть заткни, вонючий пират! – раздраженно бросил ему солдат и, поддев сапогом горсть песка, швырнул в лицо толстяку.

– Сэр, – съежился пленный, – наш корабль встал на якорь с единственной целью: пополнить запасы пресной воды.

Уж не знаю, почему спутники Стида Боннета выбрали именно этот момент для побега. Точнее, для попытки сбежать. Их руки оставались связанными. Неуклюже поднявшись на ноги, они столь же неуклюже побежали в сторону джунглей. Прямо к тому месту, где я из укрытия наблюдал за ними. В ту же секунду солдаты, заметив неладное, вскинули свои мушкеты.

Вокруг меня засвистели пули. Один беглец упал в лужу собственной крови вперемешку с мозгами. Вскоре, закричав, тяжело рухнул и второй. Боннет остался на месте, однако это не помешало солдату приставить к его голове дуло мушкета.

– Назови мне причину, которая заставила бы меня не разнести твой дурацкий череп! – зарычал вояка.

Бедняга Боннет, лишившийся корабля и обвиненный в пиратстве, оказался на волосок от смерти. Что он мог? Только бормотать бессвязные слова и пускать слюни. Возможно, он даже обмочился.

– Мм… мм… – промямлил он.

Вынув саблю из ножен, я вышел из-за деревьев. Солнце светило мне в спину. Уж не знаю, каким я показался английской солдатне, но развевающийся плащ с капюшоном и сабля явно привлекли их внимание. Солдат, собравшийся убивать Боннета, замешкался на секунду. Это стоило ему жизни.

Я ударил снизу, располосовав ему не только мундир, но и живот, откуда на песок вывалились кишки. Не теряя времени, я чиркнул по горлу второму вояке, стоявшему поблизости. За считаные минуты я уложил двоих. Вскоре к ним присоединился и третий. Я проткнул его насквозь, затем нагнул саблю. Рядовой его величества сполз с лезвия и, корчась в недолгих судорогах, умер на песке. Выхватив из-за пояса кинжал, я всадил его в глаз четвертому противнику. Тот с отчаянным воплем упал. Из-под эфеса хлестала кровь, заливая разинутый рот и кривые зубы.

Уцелевшие солдаты торопились перезарядить мушкеты. Это они умели довольно быстро, но человек с саблей все же был проворнее. Такова особенность воинов британской короны. Они слишком уповают на свои мушкеты, способные напугать туземок, но совершенно неэффективные в рукопашной схватке, особенно с забиякой, прошедшим хорошую школу в тавернах Бристоля.

Ближайший ко мне англичанин еще возился со своим мушкетом, когда двумя точными ударами я оборвал его жизнь. Последний солдат все же успел выстрелить. Пуля просвистела рядом с моим носом. Я вдруг понял, что был на волосок от гибели, и остервенело рубанул солдату по руке. Мушкет выпал, а сам он рухнул на колени, подняв вторую руку и умоляя его пощадить. Напрасные мольбы. Саблей я проткнул ему горло. Умирающий повалился на песок, захлебываясь кровью. Я отер пот, успокаивая дыхание. Плащ был слишком теплым для здешних мест. Но своими действиями я остался доволен.

– Сам Господь послал вас мне на подмогу, – лепетал Боннет, рассыпаясь в благодарностях.

Но благодарил он не фермерского сына из-под Бристоля. Не Эдварда Кенуэя. Я начал новую жизнь в обличье Дункана Уолпола.

Как выяснилось, Стид Боннет, лишившийся своей команды, не умел управлять кораблем. Я спас его судно от конфискации англичанами, но тут же конфисковал корабль сам, хотя совсем по другой причине и с иной целью. Нас объединяло то, что мы оба направлялись в Гавану. Его корабль был довольно шустрым, и хотя сам купец оказался весьма болтливым, но в остальном был вполне сносным человеком. Так мы и плыли, на время объединив наши интересы.

Стоя за штурвалом, я расспрашивал Боннета о его жизни. Был он человеком состоятельным, но довольно капризным и раздражительным. Его явно привлекали способы обогащения, которые я бы назвал сомнительными. Боннет забрасывал меня вопросами о пиратах.

– По большей части пираты промышляют в водах Наветренного пролива между Кубой и Эспаньолой, – пряча улыбку, сказал ему я, стоя у штурвала.

– Мне-то не стоит особо волноваться из-за пиратов, – продолжал Боннет. – Ну какая я для них добыча? Корабль у меня маленький, да и товар не такой, за каким они охотятся. Сахарный тростник и то, что из него делают. Черная патока, ром и все такое.

Я засмеялся, вспомнив про свою команду:

– Думаю, ни один пират не откажется поживиться бочонком рома.

Гаванский порт не отличался глубиной. Его окружал лес и высокие пальмы. Ветер лениво шевелил их сочно-зеленые верхушки. Наша шхуна встала у причала. Вряд ли кто-то обратил на нас внимание. За портом начинался оживленный город с белыми каменными зданиями, крытыми красной черепицей. Издали они выглядели очень красиво, но при ближайшем рассмотрении большинство оказалось достаточно ветхим и потрепанным природными стихиями: обжигающим солнцем и ураганными ветрами, которые в этих краях дули весьма часто.

Едва мы встали на якорь, Боннет поспешил по своим торговым делам. Он помогал устанавливать и поддерживать дружественные связи между нашими недавними противниками-испанцами. Его дипломатия была простой и проверенной веками: он продавал испанцам то, в чем они нуждались.

Мне показалось, что Боннет неплохо знает город, и потому я не пошел бродить по Гаване в одиночку, а дождался завершения его «дипломатической миссии». Я согласился отправиться с ним на постоялый двор, где у него тоже были дела. Прежний Эдвард Кенуэй непременно поспешил бы в таверну. Он бы уже изнывал от желания промочить горло.

Сейчас не испытывал сильного желания выпить. Я раздумывал об этом, пока мы шли по улицам Гаваны, проталкиваясь сквозь толпу горожан. Люди куда-то спешили, равнодушные к нещадно палящему солнцу. В дверях домов стояли и сидели старики и старухи, настороженно поглядывая на нас. Особенно на меня. Я всего лишь обзавелся другой одеждой и взял себе другое имя, но меня не оставляло ощущение, будто судьба подарила мне второй шанс стать… стать кем-то. Словно Эдвард Кенуэй был репетицией, на которой я узнал все свои ошибки. А Дункан Уолпол станет человеком, каким я всегда хотел быть.

Мы подошли к постоялому двору. В тавернах, где в прошлом проводил время Эдвард, были сумрачные залы с низкими потолками, очаг, чье пламя заставляло плясать тени на стенах, а люди сидели, склонившись над кружками, и говорили, почти не разжимая губ. Таверна же, куда мы пришли, располагалась на открытом воздухе, и только легкий навес защищал посетителей от палящих лучей кубинского солнца. Здесь хватало матросов с просоленным лицом и жилистым телом. То и другое было результатом долгих месяцев, проведенных в море. Здесь же сидели важные толстые купцы – явно друзья Боннета. Между столиками ходили мужчины и дети, продавая фрукты. Ходили и женщины, пытаясь продать свое тело.

Я сел на свободное место. Боннет отправился в другую часть таверны, где у него была назначена встреча. Грязный пьяный палубный матрос, сидевший неподалеку, окинул меня злобным взглядом. Возможно, ему не понравился мой внешний вид или то, как я на него посмотрел. После Блэйни подобные взгляды меня не беспокоили. А может, он был поборником честности и ему не понравилось, что я умыкнул эль у пьянчуги, который храпел, уронив голову на стол.

– Приятель, ты хочешь мне что-то сказать? – сказал я, отхлебывая ворованный эль.

Матрос чмокнул губами.

– Редко встретишь валлийца в стране дагов[1], – произнес он, склеивая слова. – Я-то сам англичанин буду. Жду, когда война опять позовет меня на службу.

Я насмешливо скривил губы:

– До чего повезло старине королю Георгу. Ночной горшок, вроде тебя, понесет его флаг.

– А-а, проходимец, – сердито сплюнул он. Губы матроса блестели от слюны. Он подался вперед, дыхнув на меня жутким перегаром. – Я тебя уже где-то видел. Ей-богу, видел. Это ведь ты водишься с пиратами из Нассау, не так ли?

Я застыл на месте. Сначала я посмотрел туда, где спиной ко мне стоял Боннет. Затем обвел взглядом всю таверну. Похоже, этих слов никто не слышал. И я решил не отвечать пьянчуге.

Но матрос не унимался. Он придвинулся ближе, вглядываясь в меня:

– Это же ты, провалиться мне на месте. Это…

Он говорил все громче. Двое матросов, что сидели за соседним столиком, повернулись в нашу сторону.

– Это ведь ты, да? – почти выкрикивал он.

Я встал, сдернул его со стула и припечатал к стене:

– Заткни пасть, пока я не загнал туда пулю. Слышишь?

Матрос щурил на меня мутные пьяные глаза. То ли он не понял моих слов, то ли пропустил мимо ушей. Потом он еще больше сощурился, наклонил голову и сказал:

– Тебя же Эдвардом звать. Верно?

Вот черт!

Лучший способ утихомирить в гаванской таверне излишне говорливого матроса – полоснуть ножом ему по горлу или дать коленом в пах. Я выбрал третий способ и ударил его лбом в подбородок. Кажется, я сломал ему пару зубов. Но все слова стихли, а сам матрос растянулся на полу и замер.

– Ах ты, мразь! – послышалось сзади.

Обернувшись, я увидел второго матроса. Его лицо было багровым от злости. Я развел руками, показывая, что не ищу лишних проблем.

Матрос был иного мнения. Раньше, чем я успел опомниться, его правый кулак соприкоснулся с моим лицом. Боль окрасила окружающий мир в густой малиново-красный цвет. Сквозь ее завесу виднелось еще двое спешащих ко мне матросов. Я обернулся к ним. Первого нанесенного мне удара хватило, чтобы за несколько драгоценных секунд снова пробудить во мне Эдварда Кенуэя. Потому что, где бы ты ни находился, в Бристоле или Гаване, как бы ни называлось питейное заведение, потасовки в таких местах всегда одинаковы. Говорят, совершенство достигается постоянными упражнениями. Я бы не рискнул утверждать, что достиг совершенства, но бойцовские навыки, приобретенные за годы моей непутевой юности, не прошли даром. Вскоре все трое матросов стонали на полу, разметав руки и ноги. Вокруг них валялись обломки мебели, годные лишь на дрова.

Я отирал пот и отряхивался, когда послышался крик:

– Солдаты!

Через мгновение меня в таверне уже не было – я несся по улицам Гаваны, пытаясь избежать встречи с мушкетами этих краснорожих молодцов и одновременно не заблудиться.

Я справился с обеими задачами. Выждав время, я вернулся в таверну и узнал две печальные новости. Солдаты не только забрали весь сахар Боннета, но вместе с ним и сумку настоящего Дункана Уолпола. Сумку, служившую моим пропуском к Торресу. Вот черт!

Без сахара своего попутчика я еще мог обойтись. Но никак не без сумки.