…На застекленной веранде было душновато, и Мария-Виктория приоткрыла одно из окон. Прямо перед ней возникали освещенная луной часть бухты, черная пирамида Скалы Любви и едва различимая гряда мелких островков, протянувшаяся вдоль побережья от виллы до северных отрогов хребта.
Перебирая в памяти имена обитателей виллы, Мария-Виктория в то же время старалась возрождать в воображении их лица, вспоминать фигуры, а главное, припоминать нечто такое, что во время их близости отличало того или иного телохранителя от всех прочих. Так она прошлась по всем, пока вдруг не вспомнила, что недавно у неё обосновался закоренелый баварский сепаратист герр Шварц, бежавший с Корсики вместе с Умбартом и Мартой фон Эслингер. Марта же и привезла его на виллу во время одного из своих визитов.
Сама баронесса по-прежнему наведывалась сюда крайне редко, предпочитая оставаться поближе к штабу батальона корсиканцев, к своему штурмбаннфюреру Умбарту, однако, это не мешало ей поддерживать с Марией-Викторией самую тесную, почти трогательную дружбу.
«Ну уж нет, – сказала себе княгиня, возродив в своем воображении кирпично-пепельное лицо Шварца. – Только не он». Даже если учесть, что пока что он остался последним из гарнизона «Орнезии», которого она даже близко к себе не подпускала. Иное дело, что всегда была с ним подчеркнуто вежливой, ценила его кулинарное искусство и то, как охотно брался он за оружие, чтобы с вечера до полуночи или после полуночи до утра исполнять роль ночного охранника виллы.
Тем временем воцарившееся в горах затишье вновь было нарушено. Теперь уже Мария-Виктория четко различала хрипловато-тявкающий говорок немецкого пулемета, ожившего чуть южнее виллы. Ему нервно и недружно вторили шмайсеры и итальянские карабины. Затем все слилось в хаотическую химерию пальбы, в которой голоса оружия и голоса человеческой боли уже становились неразличимыми. И уж совершенно неожиданными показались ей разрывы снарядов небольшого калибра: стреляли то ли из миномета, то ли из орудия танкетки.
Встревожившись, княгиня села в постели и, обхватив руками колени, долго сидела так, прислушиваясь и успокоительно отмечая про себя, что, хотя стрельба, вроде бы, и не ослабевает, тем не менее, постепенно отдаляется. Становилось ясно, что какое-то подразделение вермахтовцев оттесняет партизан в горы, преследуя их вдоль шоссе, ведущего в сторону.
«Неужто подоспели корсиканцы Умбарта? Но кто их вызвал? Сами в бой они обычно не рвутся. Разве что подошел русский князь-диверсант со своими курсантами из “Гладиатора”?»
– Господи, наконец-то ты вернулась, – обрадовалась она появлению Кристины, через плечо у которой свисал теперь шмайсер, а на ремне чернела пистолетная кобура. В таком облачении шведка и сама казалась предводительницей гарибальдийцев. – Что там происходит?
– Какое-то подразделение немцев оттесняет партизан, загоняя их все дальше и дальше в горы.
– Неужели партизаны намеревались напасть на виллу?
– Если бы намеревались, то что бы им помешало? Грегори говорит, что, по всей видимости, один отряд немцев вытеснил гарибальдийцев из гор сюда, на равнину, а второй, появившись на шоссе, начал теснить их назад в горы. Похоже, теперь у них есть только один путь отступления – по шоссе в сторону Генуи. Но в районе перевала он тоже может оказаться перекрытым.
– Наша охрана в бой пока не вступала?
– Не было необходимости. Но в каждой башне по пулемету и фаустпатрону. Так что в любом случае какое-то время продержимся. Кстати, почему бы вам, княгиня, не спуститься в подземелье? Или хотя бы вооружиться…
– Это я всегда успею. Охрана надежная, оружие – вот оно, – указала на лежавший на тумбочке автомат. – Вход в подземелье прямо из спальни. Так что бояться нам с тобой пока нечего.
– Мне остаться с вами?
– Должен же кто-то охранять меня, – беззаботно согласилась Мария-Виктория.
– Логично.
– Закрой двери передней и спальни. Возьми их на засов. Если капитану Грегори как начальнику охраны что-то понадобится, позвонит по телефону.
– Логично.
По-итальянски Кристина говорила с заметным скандинавским акцентом. Но похоже, что и по-шведски она тоже изъясняться не любила. Из всех обитателей «Орнезии» она слыла самой молчаливой. В Риме она оказалась под видом беженки из Польши, где якобы работала прислугой у одной польской графини. В Италии она тоже зарабатывала себе на хлеб гувернанткой в семье одного итальянского генерала. И Кристине еще очень повезло, что генерал сумел вырвать её из рук итальянской контрразведки, чтобы через службу безопасности Ватикана переправить сюда.
Правда, Паскуалина утверждала, что генерал заботился не столько о безопасности своей гувернантки-любовницы, сколько о собственном благополучии – слишком уж он бывал красноречив с ней в постели, а Кристина всегда была идеальной слушательницей. Однако это уже не имело особого значения. Она понимала, что война вот-вот завершится, и ей хотелось, чтобы в послевоенном мире узнали, что папа римский не только сотрудничал с итальянскими фашистами, но и активно помогал антифашистам, и даже некоей шведской агентке.
– Отложи автомат и присядь, – как можно мягче предложила Мария-Виктория.
Шведка всегда считала, что княгиня относится к ней предвзято и терпит только потому, что она навязана Паскуалиной Ленерт. Поэтому Кристина старалась быть как можно незаметнее и очень опасалась флирта охранников, особенно капитана Грегори, дабы не оказаться в соперницах хозяйки. А уж когда на вилле появлялись гости-мужчины, как это было в случае со Скорцени и его людьми, вообще пыталась избегать каких-либо контактов с ними. И если и приняла ухаживание адъютанта Скорцени гауптштурмфюрера Родля, то лишь после того, как на этом настояла сама Сардони.
Кристина сняла автомат и робко присела на краешек кровати. Ей казалось, что Мария-Виктория решила поговорить с ней по душам, и подозревала, что разговор может оказаться не очень приятным. В конце концов, они все еще оставались врагами, ведь княгиня работала на итальянскую разведку (какую именно: королевскую или фашистскую, Кристина так и не выяснила) она же – на шведскую. И была очень удивлена, когда, вместо того чтобы начинать разговор, Сардони придвинулась к ней, повернула лицом к себе и, стараясь смотреть прямо в глаза, принялась расстегивать гимнастерку.
– Здесь ужасно душно, – едва слышно проговорила она. – Не мешало бы раздеться.
– Логично, – так же едва слышно согласилась шведка, стараясь при этом следить за каждым движением княгини.
– Знаешь, в этом ложе со мной еще не побывал ни один мужчина.
– Они были не здесь, – с чисто женским коварством подтвердила шведка.
– Тогда почему бы нам не побыть здесь вдвоем?
– В постели? – с той же невозмутимостью удивилась шведка.
– Раньше тебе никогда не приходилось бывать в постели с красивой женщиной?
– Всякий раз рядом со мной почему-то оказывались мужчины. Далеко не все из них были красавцами, но в общем-то они не очень разочаровывали меня.
– Но мы говорим о женщинах.
– Женщины до моего ложа, как правило, не доходили. Очевидно, их перехватывали мужчины, которым удавалось избежать моих ласк.
– Вот такой ты мне нравишься.
– Еще больше понравлюсь, если сниму брюки и все остальное, – наконец-то поняла шведка, чего от нее хотят.
– С твоей стороны это было бы ошибкой. Предоставь мне, – с сомнамбулической заторможенностью убеждала ее Мария-Виктория. – Все таинство ритуала – в раздевании, в обнажении, явлении миру всего того, что мы стесняемся демонстрировать даже самим себе. – Княгиня вспомнила жестокий урок лесбийства, преподнесенный ей когда-то унтерштурмфюрером Лилией Фройнштаг, и только поэтому с особой нежностью провела ладонью по щеке Кристины, шее, груди… Закрыв глаза, потянулась губами к ее губам.
– Но это… противоестественно, – несмело отстранялась от нее шведка. – И потом, это ещё и неэстетично.
– Неестественно всё то, что проделывают с нами мужчины. Не говоря уже об эстетике. А между нами всё будет красиво и нежно. Нежно и трогательно. Очень нежно и очень трогательно.
Первый их поцелуй был едва обозначен легким касанием губ, пряностью дыхания, блужданием руки Марии-Виктории по упругой груди партнерши.
– Это ведь не слишком неприятно, правда?
– Не слишком, – вынуждена была согласиться шведка, с трудом приходя в себя. «Поцелуй невинности» явно ввел ее в смятение, из которого она так и не сумела выйти. Тем более что на этот раз итальянка действовала более решительно. Она уложила Кристину рядом с собой, после чего поцелуи ее стали еще более затяжными и страстными. При этом Сардони каким-то образом умудрилась постепенно стаскивать с нее брюки. И шведка, которая поначалу вяло сопротивлялась и поцелуям, и обнажению, затем как-то совершенно незаметно для себя стала помогать ей в том и другом.
Снова вспыхнула стрельба, на сей раз она долетала уже с небольшого перевала, на который взбиралось шоссе, ведущее на Геную. То есть бой постепенно перемещался в сторону горного ресторана «Тарантелла». Но Марию-Викторию это уже не тревожило. Рядом с партнершей она чувствовала себя на удивление умиротворенной, а зарождавшаяся в ней нежность к женщине, на которую еще вчера посматривала искоса, как на соперницу и просто нежелательную гостью, ибо понимала, что при случае Кристина способна была заменить ее в качестве ставленницы Паскуалины, становилась всепоглощающей.
Да, шведка и в самом деле могла рассматриваться папессой в роли новой управительницы виллы. Сардони определила это для себя сразу же, как только Кристина оказалась в «Орнезии». Все объяснялось просто: в случае появления здесь англичан или американцев папе римскому куда выгоднее иметь на вилле в качестве своей наместницы шведку, нежели запятнанную сотрудничеством с фашистской разведкой итальянку. К тому же не с самой лучшей репутацией.
«Но хватит об этом», – урезонила себя Сардони. Шведка открывала совершенно новый мир ее сексуальности, который в свое время так грубо, не так надолго приоткрыла когда-то садистка-эсэсовка. Но таков был этот мир, таковой была эта странная любовь, внезапно вспыхнувшая на одре войны, почти в самом эпицентре боя, посреди всеобщего страха и насилия.
Естественная женская любовь в неестественном, неженском мире.