Время шло, а Роммель всё не появлялся и не появлялся. Прохаживаясь у «мерседеса», Бургдорф пинал носками сапог клубки листьев, с нетерпением посматривая то на дом, то на темнеющее предливневое небо.

– Его надо было арестовать и вывести под дулами пистолетов, – вот что нам следовало сделать, – иссякло терпение Майзеля.

– И здесь же, в парке, предать Суду чести, – язвительно поддержал его Бургдорф. – Созвав всех его заседателей в полном составе.

– Почему же, с ним можно было бы и не церемониться.

– Бросьте, Майзель: «Не церемониться!». Забыли, с кем имеете дело? Даже фюрер – и тот, как видите, вынужден церемониться.

– Именно это и раздражает меня.

– Жаль, что фюрер так и не узнает об этом, он бы потешился, узнав о появлении ещё одного претендента на висельничный крюк.

– Но согласитесь, что и наш «храбрец» Роммель слишком уж затянул весь этот бенефисный спектакль своего ухода, – попытался Майзель увести адъютанта фюрера от столь опасной для себя темы.

Генерал Бургдорф взглянул на часы: через десять минут, как и было условлено, все бронетранспортёры начнут отходить к шоссе, ведущему на Ульме.

– Смерть не терпит суеты, генерал Майзель, – напомнил он благочестивому судье. – Это не ритуал, это священнодействие.

– Вот и священнодействуйте, – огрызнулся судья чести. – Какого дьявола? Исходя из высших интересов… Кстати… Что вполне соответствует… Высшие принципы офицерской чести…

Яростная зубная боль вызвала бы у Бургдорфа меньшее раздражение, нежели очередной словесный фонтан Майзеля.

– Какие еще «высшие принципы»? Их давно не существует. Вообще, в природе…

– Тем не менее запомните, Бургдорф, – неожиданно резко, официальным тоном заявил Майзель, – что я намерен… Невзирая и самым решительным образом… Вплоть до самоличного исполнения приговора, оглашенного фельдмаршалу самой историей.

– Это не фельдмаршалу, это уже нам с вами как убийцам Роммеля сама история приговор свой огласила.

Услышав эти слова, Майзель вздрогнул, подтянулся и напряженно всмотрелся в выражение лица Бургдорфа.

– Почему… нам? – дрогнувшим голосом и с явным опозданием спросил он.

– Потому что и после смерти фельдмаршала о нём с восторгом будут говорить как о знаменитом полководце, Лисе Пустыни, грозе англичан. О нас же будут вспоминать лишь как о палачах Роммеля. И не более того.