– О чём это он? – ещё более встревоженно спросила Люция, когда дверь за генералом Бургдорфом закрылась.

– Никому из них не хочется, чтобы я оказался под арестом, – ответил фельдмаршал, глядя куда-то в занавешенное пожелтевшей кроной дуба окно. – Все они, в том числе и фюрер, опасаются этого. Они этого попросту боятся, поскольку уже боятся не только русских, но и собственных солдат.

– А за что это маршал Роммель, прославившийся на весь мир своими сражениями в Африке, вдруг должен оказаться под арестом?! – воинственно подбоченилась Люция, которая никогда и никому не позволяла забывать, чья она супруга, и что сделал для рейха её «знаменитый полководец Роммель».

Эрвин подошел к стоявшему у камина столику, налил из графина немного вина и залпом выпил его.

– Они считают меня одним из главных заговорщиков, которые пытались выступить против фюрера.

– Но ведь ты не был этим самым «главным заговорщиком». Гитлера ты недолюбливаешь, это известно всем. Недолюбливаешь уже хотя бы потому, что знаешь его ближе многих других, поскольку возглавлял его личную охрану. Но большинство генералов недолюбливает его точно так же.

– Кто-то из арестованных во время допроса в гестапо сказал, что именно моя кандидатура рассматривалась в качестве преемника фюрера после убийства Гитлера.

Глаза Люции округлились от ужаса. Она поддерживала связь с женами многих фельдмаршалов и генералов, была в курсе того, как жестоко прошлись по ним развязанные Гитлером репрессии не только против самих заговорщиков, но и против всех тех, кто им сочувствовал или был заподозрен в сочувствии.

– Если фюреру об этом доложили, он тебе не простит, такого он не прощает, даже если никаких прямых доказательств твоей личной измены не получит. Хотя, знаешь, – с опаской взглянула она на дверь, – я больше боялась не этого.

– А чего… ты боялась?

– Тех сокровищ, которые ты доставил для фюрера из Северной Африки и от которых тебе ровным счетом ничего пока что не досталось.

– Да при чём здесь сокровища?! – нервно передёрнул плечами фельдмаршал. С уст жены уже не впервые срывался упрёк по поводу того, что он не сумел правильно распорядиться теми сокровищами, что протекали мимо его рук, словно песок сквозь пальцы. – Все они спрятаны, приказ мною выполнен.

– Разве ты не знаешь, что их называют не как-нибудь, а «сокровищами Роммеля»? Как только я впервые услышала об этом, у меня сердце сжалось от страха, – Люция подошла к графину, налила вина себе и мужу, и молча, не дожидаясь реакции Эрвина, опустошила свой бокал. – Ведь совершенно ясно, что, пока Роммель жив, ни Гитлер, ни Геринг с Гиммлером, не говоря уже о Бормане, не будут чувствовать себя полноправными владельцами этих сокровищ.

Роммель задумчиво повертел ножку бокала и рассеянно ухмыльнулся каким-то своим, совершенно безрадостным мыслям. «А ведь она права, – признал Лис Пустыни. – Возможно, теперь они пытаются убрать меня скорее не как соучастника заговора, а как хранителя тайны «сокровищ Роммеля». Он хотел высказать это вслух, но в это время в дальнем углу зала открылась задрапированная тканью дверь и вошел унтер-офицер Штофф.

– Прошу прощения, господин фельдмаршал, – взволнованно проговорил он, понимая, что вторгся в какой-то важный разговор, а может, и в сцену прощания. – Я вошёл с черного хода, через подвал. И пробирался по ложбине через парк.

– Что значит «пробирался»?

– А то, что всё поместье оцеплено эсэсовцами. Нельзя сказать, чтобы они стояли стеной, мне, как видите, удалось проскочить, но их здесь немало, они контролируют подъезды. И я заметил двух высоких чинов. Вы понимаете, о чём свидетельствует это оцепление? Они хотят арестовать вас.

– Спасибо вам, унтер-офицер.

– За что благодарность, господин фельдмаршал? Я всего лишь…

– За солдатскую преданность. За верность. Но, думаю, что речь идёт не об аресте. Им важно склонить меня к самоубийству или же они попытаются имитировать моё самоубийство.

– О господи, Эрвин, что же нам делать?! – молитвенно сложила руки на груди Люция. – Они ведь действительно могут убить тебя.

– У меня была тысяча возможностей погибнуть, – резко отреагировал Роммель. – Забыла, чья ты супруга? Никаких возгласов и истерик, поскольку я этого не терплю.

– Поэтому предлагаю уходить черным ходом, – вполголоса посоветовал Штофф. – Снимите плащ и френч, набросьте что-нибудь гражданское – и ни минуты не мешкая… Я проведу вас до калитки в конце парка или к пролому метрах в двадцати от нее, там овраг. А потом можно будет позвонить фюреру и поговорить с ним, заверить его. Уверен, что фюрер…

– Нет, – прервал его Роммель.– Поздно. Фельдмаршал Роммель не может пасть до того, чтобы прятаться где-нибудь по чердакам, чтобы его разыскивали как предателя и дезертира, и чтобы к его жене и сыну относились как к семье предателя.

– Но ведь они убьют вас! – изумленно произнес унтер-офицер, наблюдая, как фельдмаршал, не стесняясь его, прощально обнимает жену.

– Такого удовольствия мы им не доставим, – ответил фельдмаршал, прощально целуя притихшую, заплаканную супругу в щеку. – Роммель уйдет по-солдатски, и это заставит фюрера и всё руководство рейха проститься с ним, как подобает прощаться с фельдмаршалом.

Услышав это, Люция отшатнулась от мужа, отступила на шаг, осмотрела с ног до головы, словно по-женски оценивала его готовность к параду, и неожиданно для обоих мужчин произнесла:

– Вы правы, фельдмаршал: Роммель должен уходить так, чтобы Европа сказала: «Он ушел так же мужественно, как и воевал».

Всего лишь несколько мгновений понадобилось старому вояке, чтобы осмыслить сказанное супругой и прийти в себя.

– Вот теперь я вижу, что моя жена – истинная арийка.

– Всегда старалась быть ею, – сквозь слёзы улыбнулась Люция.

Ничего не ответив жене, Роммель метнулся на верх, в свой кабинет. Люция и унтер-офицер мельком переглянулись и уставились на вершину лестницы. Штофф хотел было податься вслед за фельдмаршалом, к которому в последнее время очень привязался, однако хозяйка поместья перехватила его за рукав и заставила стоять. В течение нескольких минут они настороженно прислушивались, ожидая, что из кабинета вот-вот донесётся роковой выстрел.

– …Правильно, я тоже подумал было, что следует пустить себе пулю в висок прямо здесь, – вновь появился на лестнице фельдмаршал, теперь он был в парадном черном плаще и с маршальским жезлом в руке, – но отказался от этой затеи. Тогда это и в самом деле выглядело бы как банальное, трусливое самоубийство, – на ходу произнёс он. – К тому же захотелось в последний раз взглянуть на Гору Крестоносца.

– Мы будем помнить, что это ваша любимая гора, – взволнованно молвил Штофф. – Мы вообще будем помнить о вас. Все, кто вас знал, кто под вашими знамёнами служил.

Роммель приблизился к унтер-офицеру и благодарственно потрепал его по плечу. Сейчас он относился к Штоффу, как относятся к последнему из живых, оказавшемуся рядом с тобой в окопе перед последней, гибельной атакой врага.

– Поскольку ареста пока что не состоялось, а следовательно, обыска сегодня не предвидится, – обратился он к супруге, уже направляясь к двери, – собери и спрячь все мои бумаги, особенно дневники. Возможно, когда-нибудь их захотят изучить и даже опубликовать.

– Соберу, спрячу и сохраню[25], – кротко, но в то же время мужественно пообещала Люция, направляясь вслед за ним.

– Все, прощайте унтер-офицер, прощай Люция. Во двор вслед за мной не выходите. Через пятнадцать минут, Люция, меня, скорее всего, не станет[26]. Но ты должна знать, что никто не смеет считать меня трусом или предателем рейха. А ещё ты должна знать, что из жизни я ушел по своей собственной воле, как подобает солдату, выстрелявшему все патроны.