…Но в то утро княгиня вновь решилась спуститься в бассейн. Вот уже несколько дней над Генуэзским заливом метались шторма, время от времени сопровождавшиеся холодными ливневыми дождями – порой настолько холодными, что, казалось, где-то там, на Корсике и Сардинии, выпали снега, – и Сардони не выдержала. Приказала Матье, исполнявшему, кроме всего прочего, еще и обязанности истопника, оживить специальный обогреватель и позволить ей понежиться.

На вилле были две небольшие комнаты, доступ в которые всем ее обитателям, кроме шведки Кристины, занимавшейся уборкой, был строго-настрого запрещен. Однако включить в этот перечень бассейн Мария-Виктория почему-то забыла. Теперь она уже не помнит, какая именно надобность привела туда Нантино, как не помнит этого, очевидно, и он сам. Важно, что Сардони обнаружила его появление лишь тогда, когда еще один ее ненадежный «тело хранитель» оказался у борта бассейна и, похоже, не сразу заметил, что хозяйка виллы возлежит там на спине, закрыв глаза и раскинув руки, совершенно обнаженная.

– Извините, княгиня, но мне…

– Вам следовало бы тотчас же утопиться со стыда, мой «телохранитель», – съязвила княгиня, довольно быстро придя в себя от первой волны смущения. Но не поднялась с топчана, не потянулась за одеждой. – Вы не подумали о том, что мало ли чем может заниматься в теплом бассейне женщина, почти два месяца не знавшая мужчины?

– Ну что вы, княгиня!

– Вы, конечно, убеждены, что подобными вещами ваша княгиня в одиночестве заниматься не способна, – так и не позволила она ему высказать то, с чем Нантино собственно явился к ней.

– Нет, конечно. То есть да…

– И долго вы еще намерены рассматривать меня?

– Извините, ухожу. Всего лишь хотел сообщить, что в окрестностях виллы неспокойно.

– Вы так думаете? – Мария-Виктория продолжала лежать. Единственное, что она сделала при этом, – согнула правую, со стороны мужчины, ногу в коленке, прикрывая то самое интимное, что могло повергнуть Нантино в сексуальный трепет.

– Это очевидно, княгиня. В предгорьях постреливают. Там идут стычки.

– Кого с кем?

– С уверенностью сказать трудно. То ли муссолинисты поссорились с партизанами, то ли сами партизаны делят сферы влияния.

– Словом, никакой ясности. Тогда что же вы намеревались сообщить мне?

– Что в окрестностях виллы неспокойно, – в голосе охранника послышалось неприкрытое раздражение. Он стоял к ней спиной, чтобы тело не попадало в поле его зрения.

– Я догадывалась об этом задолго до вашего визита.

– Поэтому не мешало бы усилить охрану виллы.

– Так усильте.

– Усилить её можно, только связавшись с ближайшим постом корсиканцев, а то и со штабом батальона.

– Так свяжитесь.

– Это лучше было бы сделать вам.

– Вы же знаете, что к подобным звонкам я могу прибегать лишь в самых крайних случаях. А там, в предгорьях, корсиканцы развеивают мелкие группы партизан. Так что они уже выполняют свою миссию.

– Не уверен. По-моему, перестрелку затеяли не корсиканцы, а кто-то другой.

– Сути опасности это не меняет. Важно, что непосредственной угрозы вилле нет. И не думаю, чтобы партизаны решились осаждать ее. До сих пор они на это не решались.

– Вы полагаетесь на негласную договоренность представителей папы римского с представителями местных партизан, пообещавшими не причинять «Орнезии» вреда и вообще держаться от нее подальше?

– Так вы знаете об этой договоренности? – приподняла голову княгиня.

– Но не распространяюсь о ней.

– Благоразумно.

– Как благоразумно было бы не слишком доверять заверениям партизан.

– Даже данным под угрозой отлучения от церкви?

Нантино грустно улыбнулся. Он знал, что партизаны, действовавшие в окрестных горах, придерживались прокоммунистической ориентации, а потому угроза отлучения от церкви действовала на них, как на католика – запреты Будды.

– Впрочем, выстрелы и в самом деле затихли. Так что на сей раз, возможно, все обойдется. Еще раз прошу извинить мое вторжение, княгиня.

Марии-Виктории следовало бы промолчать и дать мужчине возможность покаянно покинуть ее. Но она этого не сделала.

…Конечно, Нантино следовало бы дать возможность уйти, все еще перебирала четки своих скабрезных воспоминаний княгиня Сардони. Но в том-то и дело, что отпустить его было непросто. Слишком уж взбудоражил этот итальянец ее воображение. Слишком подготовленной она оказалась к появлению здесь мужчины: не того, так этого. Будто дух его вызвала.

– Напрасно торопитесь покидать меня, вернейший из моих «тело хранителей», – съязвила Мария-Виктория как раз в ту минуту, когда Нантино направился к выходу, готовясь буквально выскочить за дверь.

– Но ведь… – остановился мужчина в растерянности. Оглядываться на оголенную хозяйку виллы он уже не решился, а потому не видел, как она не спеша поднялась и величественно, словно богиня в Лету, вошла в бассейн.

– Не оправдывайтесь, Нантино. Всякое оправдание в подобной ситуации только усугубляет вину мужчины. Признайтесь, что подсмотрели моё появление в бассейне, подстерегли меня. А перестрелка в горах – всего лишь неудачно избранный повод для вторжения.

– Вы правы, – мужественно подтвердил Нантино. – Бой неподалеку от виллы – всего лишь повод.

– Но не для того, чтобы уйти, – игриво предупредила Мария-Виктория, запрокинув голову. – Коль уж вам посчастливилось познать тайну внешней красоты женщины, почему бы не рискнуть еще раз, заглянув, что там у нее в душе…

– В душе?! – удивленно переспросил Нантини, заставив Марию-Викторию снисходительно пройтись по нему всепрощающим взглядом.

– В душе, Нантино, в душе… Или для вас это вообще непостижимо?

– Когда я вижу перед собой оголенную женщину, всякая мысль о ее душе представляется мне кощунственной. Спасает только то, что никакой членораздельной мысли в эти мгновения у меня, как правило, не возникает.

– Вот именно, «членораздельной», – передразнила княгиня, подплывая поближе к мужчине. – И хотя произнести это вслух она не решилась, Нантино и сам понял, что странный диалог с Марией-Викторией подошел к той опасной черте, за которой ему то ли следует – обласкав и изнежив – позаботиться о теле женщины, то ли найти в себе мужество вспомнить о ее… душе.

Искоса взглянув на Сардони, он почему-то нервно поправил кобуру пистолета, словно опасался, что выходить отсюда придется, отстреливаясь последними патронами.

– Что это вы так растерялись, храбрейший из моих «тело хранителей»? Успокойтесь, в бассейн нырять вам не придется. Любовь посреди волн для меня уже пройденный этап. Но вы все же разденьтесь.

– То есть? – Сардони понятна была растерянность офицера: до сих пор она ни разу не давала ему повода даже помышлять о близости с ней. Тем не менее, настоятельно посоветовала: – Разденьтесь, «тело хранитель», разденьтесь. Видите, вон там, в углу, матрасы? Так не поленитесь же, расстелите любой из них.

– Но сюда могут войти.

– В какой последовательности вам всё это видится: вначале вы расстелите матрас, а потом закроете дверь и разденетесь или вначале разденетесь, а уж потом позаботитесь о двери?

Ничего не ответив, Нантино подошел к оградке, за которой покоились обшитые прорезиненной тканью матрасы, и один из них перенес поближе к «омывальнице» княгини.

Увидев это, Сардони вышла из бассейна на противоположную от Нантино сторону и, растирая смугловатое тело длинным полотенцем, направилась к брачному ложу. К тому времени Нантини уже разобрался с дверью, и теперь, стоя в трех шагах от матраса, нервозно пытался разобраться с одеждой, что оказалось для него почти непосильным.

Подойдя к ложу, девушка бросила на него свой теплый халат, затем ступила на него и подождала, пока смирившийся со своей судьбой офицер приблизится.

– Странно всё это, мой «тело хранитель», – по-своему подбодрила его Мария-Виктория. – Судя по всему, несмотря на рекомендации, полученные по поводу вас от самой «папессы», я, очевидно, вынуждена буду разочароваться.

Только напоминание о Паскуалине вывело итальянца из какого-то странного оцепенения. Передернув плечами так, словно освобождался от пут, он опустился перед Марией-Викторией на колени и обнял за ноги.

– Не заставляйте меня разочаровываться в вас, мой преданный, искушенный в любовных делах «тело хранитель», – простонала она уже тогда, когда поняла, что повода для истинного, а не притворного разочарования этот страстный сицилиец ей не даст. – Только не заставляйте разочаровываться.

Это были счастливые минуты ее женской самоуверенности. Она и мысли не допускала, что мужчина может разочароваться в ней. А ведь раньше такой грешок за ней водился: комплексовала.

Потом, уже возлегая на матрасе, Сардони не раз вспоминала прозрачные намеки Паскуалины и весьма сожалела, что не прислушалась к ним сразу же, невозвратимо потеряв уйму времени.

Однако прошло несколько дней, и все повторилось. После еще двух столь же страстных возлежаний в руке княгини вновь появился пистолетик.

– Никогда больше, – сказала она Нантино. – Даже думать не смейте. По глазам догадаюсь, что мечтаете о близости со мной, тотчас же пристрелю.

– В таком случае уже сейчас можете повнимательнее присмотреться, – хватило у сицилийца мужества достойно выйти из игры, – и со спокойной совестью стрелять.

Как и предыдущие, встреча эта происходила в крытом бассейне, поскольку у них обоих просто фантазии не хватало заниматься любовью еще где-либо.

– Гнусный «тело соблазнитель», – мелочно отомстила ему княгиня.

– Боже упаси, никаких греховных помыслов.

– Соблазнитель, – еще более решительно настояла на своём Сардони. – И таковым были всегда по отношению ко всем, вами совращенным.

– Но так хорошо, как с вами, мне было впервые.

– Мне тоже. Тем более что мне с вами… вообще было впервые.

– Тогда в чём дело? – появился в глазах Нантини тот проблеск надежды, за который в него действительно хоть сейчас можно было разрядить всю обойму.

– Именно в этом… что мне с вами таким вот способом вообще было впервые…