Фюрер бездумно сидел в глубоком кресле, упираясь носками сапог в оградку камина – в той позе, в какой обычно выслушивал речи своих «прикаминных апостолов». Вот только ни одного из них сегодня не было. Что показалось Еве весьма странным. Как странным казалось и само появление Адольфа – без предупреждения, без какого-либо повода.

– Садитесь, фрейлейн Ева, – слегка, из вежливости, приподнялся Адольф, отжимаясь от подлокотников. Браун задело сухое официальное обращение, однако тотчас же она объяснила его поведение тем, что рядом находится Скорцени – человек в прикаминных встречах новый, с бытом их виллы совершенно не знакомый.

– Я очень рада видеть вас, фюрер, – Ева взглянула на спокойно опускающегося вслед за ней в кресло Скорцени – не слишком ли задушевно прозвучали ее слова. На людях им постоянно приходилось скрывать свои чувства, разыгрывая полудипломатические-полусветские сцены отношений. Особенно ревниво следил за непорочностью этих спектаклей злой хранитель традиций «Бергхофа» Мартин Борман. – Мне казалось, что мы уже никогда не увидимся… Я имею в виду здесь, в «Бергхофе».

– Вас все еще не покидают предчувствия, Ева, – несколько смягчил свой тон Гитлер. Голос его показался глухим и почти незнакомым. – Но «Бергхоф» есть «Бергхоф»… Возвращаться к нему, к этим священным горам, меня заставляет дух Барбароссы, дух Великого Фридриха. Здесь, именно здесь, рождались многие замыслы, которые воплощаются сейчас нашими войсками и политиками на всех фронтах – от Нормандии до отдаленных рубежей Славянии.

Голова, запрокинутая на спинку кресла, устремленное в потолок лицо, сразу же приобретшее болезненно обостренные черты, приподнятые в молитвенном порыве руки… Фюрера явно повело. Он уже входил в то состояние транса, которое способно было вырвать его из потока реальности и ввергнуть в полуастральную связь времен и духов, в мистический, полуосознанный контакт с Высшими Посвященными, коих давно почитал за Космических Учителей.

– Именно здесь я возрождался из сомнений своих и поражений, как птица Феникс – из пепла. Отсюда я устремлялся на поля моих политических и военных баталий… Чтобы в конечном итоге предстать перед миром тем, кем и должен представать фюрер Великогерманского рейха…

Он говорил и говорил. Ева заметила, с каким благоговением выслушивает его речи Отто Скорцени. Однако раболепие «самого страшного человека Европы» могло вызвать у нее разве что снисходительную улыбку: бедняжка, сколько ему еще предстоит наслушаться подобных экзальтаций! Первую фрейлейн рейха настораживало другое: чисто по-женски она вдруг ощутила, что перед ней… совершенно чужой человек.

Еве и раньше приходилось ловить себя на мысли, что со временем Адольф становится все отчужденнее и отчужденнее. Весь в плену своих государственных забот, мысленно он пребывает то в Нормандии, то в песках Ливийской пустыни, а то и где-то на Волге, вместе со своими обмороженными солдатами… Правда, всякий раз она довольно быстро находила этому не только объяснение, но и оправдание. Слишком уж придирчива… А ведь Адольф действительно до предела загружен заботами о рейхе. У него тысячи проблем, в его руках миллионы судеб…

Однако на сей раз отчужденность Адольфа показалась ей какой-то особенно глубинной, а потому странной. Почти в открытую разглядывая его, Ева находила, что он ничуть не состарился, – а ведь раньше, после каждой разлуки, открывала для себя, что он стареет с совершенно необъяснимой, убийственной быстротой. Теперь же лицо Адольфа представлялось несколько посвежевшим, округлившимся; исчезли все те бесчисленные складки морщин, которые в последнее время буквально уродовали его. Такое впечатление, что перед ней предстал тот Адольф, которого она запомнила со времен своего первого появления в «Бергхофе», когда здесь еще вовсю хозяйничала его сестра.

– Как вы чувствуете себя, мой фюрер? – решилась она вклиниться в монолог именно тогда, когда Адольф пребывал почти на вершине своей провидческой Фудзиямы.

Гитлер замер, как чуть было не сорвавшийся, зависший над бездной альпинист, и медленно повернулся к ней лицом.

– Я уже много раз просил не прерывать меня в такие минуты, – напомнил ей с холодным отчаянием. – Есть минуты, которые я могу посвящать только общению с Высшими Учителями. Только с ними. Неужели это так трудно понять?! – неожиданно взорвался он, и Скорцени, который до этого упивался его словесами, озабоченно поерзал в кресле и столь решительно прокашлялся, что оба вынуждены были притихнуть, как попавшиеся «на горячем» любовники.

– Мне почудилось, что что-то произошло, – все же решилась Ева.

– Произошло? Где? С кем?

– Извините, мой фюрер, но вы кажетесь мне совершенно чужим.

– Я всегда казался тебе чужим, как только пытался заниматься в твоем присутствии тем, чем велено заниматься Высшими Посвященными. Ты всегда считала себя единственной, кто достоин внимания фюрера.

– Когда речь шла о женщинах.

– Не только. Моих государственных дел для тебя попросту не существовало.

– Это не совсем так. И говорила я совершенно о другом.

– Хватит, Ева, – попытался сменить тон Гитлер. – Вы отвлекаете меня, не позволяете сосредоточиться.

– На чем, мой фюрер?

– На мысленном общении с Учителем.

– Так мне уйти?

Прежде чем ответить, фюрер пристально взглянул на Скорцени. Тот едва заметно покачал головой.

– Нет, – последовала мгновенная реакция. – Вы должны находиться здесь. Я сам решу, когда вернуться к нашему разговору и когда вам следует оставить меня.

Фюрер говорил все это негромко, умиротворенно, устало. Мужественно сдерживая раздражение.

«Похоже на семейную драму, только с апелляциями к Высшим Посвященным, Учителям и прочим атрибутам Вечности, – иронично констатировал для себя Скорцени, поднимаясь с кресла и прохаживаясь за спиной у Адольфа и Евы. – Самое время оставить их наедине. Чтобы дать возможность побороть отчуждение. Женская интуиция, дьявол меня расстреляй. Ее не обманешь никакими пластическими операциями, никакими внешними и внутренними перевоплощениями. Впрочем, кто знает. Судя по всему, в Имперской Тени умирает еще один великий артист.

– С вашего позволения, мой фюрер, я хотел бы оставить вас.

– Вы правы, Скорцени. Идите и позаботьтесь об отъезде.

– Насколько я помню, мы отбываем через два часа.

– Через два? – выбился из роли Имперская Тень, оглядываясь на первого диверсанта рейха.

– Но почему? – почти молитвенно обратилась к Скорцени Ева. – Какая надобность?

– Интересы рейха, – пожал плечами оберштурмбаннфюрер СС.

– Неужели не понимаете, что вы безжалостны к своему фюреру? Ему нужно хоть ненадолго остаться здесь. Он нуждается в отдыхе. Мой фюрер, вам следует задержаться здесь. В конце концов, вы дома. Через два часа совсем стемнеет.

– Ошибаетесь, фрейлейн Ева. Уже давно стемнело. Мы с вами многие годы пребываем в полном мраке. Не подвластные себе, преданные высшей идее.

– Мне известна ваша склонность к философствованию, – все еще пыталась не ожесточаться Ева. – Но я-то говорю о реальной жизни.

«А ведь она действительно любит Гитлера», – открыл для себя Отто.

Для него это было совершенно непостижимо. Он представил себе морщинистое бледновато-серое лицо того, настоящего фюрера, его дряблую фигуру, трясущиеся руки… То, что им, офицерам и политикам, приходится уважать и даже ценить Гитлера как фюрера – понятно. Они клялись, присягали на верность этому человеку. Но чтобы нашлась женщина, способная не просто почитать – искренне любить это мужеподобное, физически явно неполноценное существо… этого полукастрата[64].

– Итак, у нас два часа, мой фюрер, – напомнил Скорцени, направляясь к двери. – За это время я попытаюсь связаться с «Волъфшанце» и выяснить, что там происходит, на Западном фронте.

– Во всех подробностях. И на Восточном – тоже.

– Яволь, мой фюрер.

«А ведь для полного физического соответствия, Зомбарта тоже следовало бы “полукастрировать”, – вспомнил Скорцени. – Чтобы в случае чего… Господи, знала бы эта женщина, чем заняты твои грешные помыслы… Лучше попытайся выяснить, а знает ли она о неполноценности своего возлюбленного».