Хутор свой барон называл так же, как когда-то его предки называли замок, – Шварцтирбах. Местность, на которой были разбросаны полтора десятка его жилых и хозяйственных строений, представляла собой настоящую природную крепость: крутой скалистый берег реки на одном из изгибов своих соединялся с каньоном, а единственная ведущая к хутору дорога едва протискивалась между обрывом и каменистой грядой.

На этом клочке лесной земли площадью в пять-шесть гектаров не хватало разве что мощной крепостной стены. Зато отсюда прекрасно видны были руины замка. Нависающие над противоположным берегом реки, они словно бы пытались прикрыть хутор еще и от опасности, исходящей из поднебесья. И Скорцени оказался прав – эта лесная глухомань в самом деле могла пригодиться им, когда Германию наводнят войска союзников.

Два часа назад, когда оберштурмфюрер фон Тирбах и его друзья прибыли на хутор, старый барон никоим образом не высказал своего отношения к невесть откуда взявшемуся наследнику. Хотя сразу же дал понять, что его достаточно хорошо информировали о гостях и что он знает о том, как Виктор фон Тирбах появился в Германии, кто его отец… Он внимательно изучил письмо, которое, по просьбе Скорцени, передал ему бургомистр Ораниенбурга – рекомендовавший молодого Тирбаха как одного из достойнейших граждан города.

«Я так понял, что это все, что вы можете представить мне?» – иронично спросил владелец хутора, прочтя послание бургомистра.

«Есть еще письмо моего отца».

«Лично мне?»

«Любому из встреченных мною Тирбахов».

«С него-то и следовало начинать наше знакомство».

«Оно истрепано. Мне пришлось пронести его в подкладке через всю Россию, тылами большевиков».

«От этого слова в нем не стали ни благоразумнее, ни мудрее».

«Вы правы, барон, слова остались теми же, – протянул Виктор миниатюрный, с остатками сургучной печати, конвертик. – И даже родовой герб ничуть не изменился. Вот только воспринимаются они после моего кровавого пути в Германию несколько по-иному».

«По-иному они станут восприниматься лишь после войны. Когда вы сбросите мундир и начнете зарабатывать себе на хлеб, – поучительно молвил барон. – Понимаю, господа, по отношению к любому из фон Тирбахов “зарабатываю на хлеб” звучит оскорбительно. Но ведь и все прочее, что связано с современной Германией, тоже особой гордости не вызывает».

Кажется, письмо «маньчжурского Тирбаха» тоже никакого особого впечатления на старого барона не произвело. Дочитав его, барон положил конверт вместе с остальными бумагами в секретер, закрыл на ключ и молча вышел из дома. Офицеры вышли вслед за ним. Барон обитал в большом двухэтажном, однако лишенном какого-либо архитектурного вкуса, каменном особняке, выстроенном на возвышенности. Все остальные постройки ютились вокруг него, будто хижины вокруг храма.

– Вот они, руины замка, – указал неразгибающимся дрожащим пальцем на вершину горы. – Тирбахи начинались там. Погибали, в большинстве своем, тоже на стенах Шварцтирбаха. Сейчас мы направимся туда. С горы, с развалин виднее.

К тому времени, когда они вернулись на хутор, стол, за которым должны были продолжить знакомство, уже был накрыт. Осмотрев его – коньяк, жареная дичь, яичница… – Курбатов понял, что этого хутора война пока еще не достигла. И, кто знает, возможно, так и не успеет по-настоящему разгуляться здесь.

Но прежде чем усадить их за стол, Георг фон Тирбах открыл стеклянную дверь и предложил гостям выйти на широкий, сотворенный из дубовых балок балкон. Несколько минут они молча всматривались в руины замка, словно фанатики из лесной антихристианской секты – в руины своего тайного храма. Их молчание было бессловесной молитвой своему божеству, своим идолам, собственной непоколебимости.

– Это как ритуал, – кротко объяснил Георг фон Тирбах то, что и так было понятно офицерам. – В последнее время я совершаю его трижды в день.

– Он станет и моим ритуалом. Лишь бы представилась возможность вернуться сюда когда-нибудь.

– Вернетесь. Коль уж вы умудрились пройти всю Россию, от Китая до польской границы, – значит, вернетесь. Это уже судьба.

Усевшись за стол, они подняли бокалы за священные руины и за дух предков, вечно витающих на руинах и пепелищах. Затем выпили за Великую Германию и бессмертие германского величия.

– Я остался совершенно безразличным ко всему тому, что написано в представленных вами письмах, господин оберштурмфюрер, – сразу же после второго тоста, в самую неожиданную, торжественную минуту произнес владелец развалин. – Мало того, я почти убежден, что вы не имеете права на наследование этого хутора и замка. Как не имеет его и ваш отец. И я очень просто доказал бы это на суде. Но в этом мире не осталось иного фон Тирбаха, который бы принял из моих слабеющих рук родовой герб и рыцарский меч. Наверняка хоть какая-то доля крови Тирбахов в вас все же бурлит. Вы – офицер, представили самые отличные рекомендации, в том числе и от Скорцени. Поэтому завтра же я отправлюсь в город и надлежащим образом оформлю все необходимые документы. А пока что… – он пошел в соседнюю комнату и вскоре вернулся оттуда со старинным, до блеска начищенным рыцарским мечом.

Офицеры поднялись.

– …Вот самая значительная реликвия нашего рода. Свидетельство его рыцарского происхождения. Передаю этот меч вам, барон фон Тирбах, вместе с рыцарской честью нашего рода. И пусть честь этих двух аристократов, – кивнул он в сторону князя Курбатова и фон Бергера, – чье появление здесь – большая честь для меня, станет залогом вашей верности традициям и чести рода баронов фон Тирбахов.

«Скорцени, оказывается, не ошибся, посылая с Виктором двух аристократов, – подумал князь. – Точно рассчитал…»

– Мой дядя, генерал-майор русской армии барон фон Тирбах, давно доказал, что он умеет чтить воинские традиции своего рода. К сожалению, мой отец не стал воином, он всего лишь промышленник. У него нет боевых наград, жизнь наградила его небольшой фабрикой, а также двумя отелями и рестораном в Харбине. Только и всего. Но мне самой судьбой велено было вернуться на тропу войны.

– У вас есть брат?

– Нет, я единственный сын. Больше у барона детей нет.

– И он не нашел ничего лучшего, как благословить своего единственного сына на погибельное хождение через полмира! Непростительно.

«Кажется, Виктор фон Тирбах добился всего, о чем только мог мечтать, – сказал себе Курбатов. – И самое странное, что свершиться такое способно во время войны. Но Виктор пришел сюда, чтобы вернуться к руинам предков. А что ищешь на германской земле ты, украинец, ставший русским князем и надевший мундир вермахта? Священные руины родового замка? Воинскую славу? Рыцарский дух свободы?»

– А вы, князь, – неожиданно обратился к нему старый барон, – тоже пришли сюда по зову германской крови?

– Славянской.

– Как это понимать?

– Утверждают, что когда-то значительная часть нынешней Германии была славянской землей. Здесь еще до сих пор остались потомки гордых славян – лужицкие сербы.

– Господин полковник шутит?

– Он всегда так шутит, – жестко подтвердил фон Бергер.

– А где руины вашего родового замка?

– Где-то в Украине.

– «Где-то»? Вы даже не пытались выяснить, где именно?

– Мои замки – степные казачьи курганы. Насколько я знаю, они разбросаны по всем степям, начиная от Дуная до Урала. Мне предоставляется любой, на выбор.

Слушая его, старый барон задумчиво кивал головой.

– Замки славян – курганы. В этом что-то есть… Славяне всегда жили так, будто они явились в этот мир первыми и уходят последними, – усталым остекленевшим взглядом впивался он в Курбатова.

– В этом их величие.

– Князь Курбатов прав, господин барон, – вмешался Виктор, опасаясь, как бы их размолвка не зашла слишком далеко. – Я имел честь лично убедиться, что князь действительно умеет жить так, словно он пришел в этот мир первым и уходит последним. Это особое, рыцарское, искусство жить.

– Вот именно: рыцарское искусство жить. А мой сын погиб. На Восточном фронте.

– Знаю. Извините, но меня информировали. Примите наши…

– Я всего лишь хотел сказать, – хладнокровно прервал его Георг фон Тирбах, – что Карл погиб на третий день после того, как появился на Украине, так и не дойдя до передовой. И это тоже судьба. Но и здесь, в Германии, такие понятия, как рыцарство, порядочность, для него не существовали. Да, господа, не существовали.