Когда Скорцени прибыл в замок Фриденталь, его «американцы» Уильям Колпаг и Эрих Гимпель проводили практические занятия с аппаратурой, аналогичной той, которую им придется устанавливать в здании Эмпайр Стейт Билдинг в Нью-Йорке. Поначалу штурмбаннфюрер не стал вклиниваться в учебный процесс, а вызвал в свой фридентальский кабинет радиотехнического консультанта Оскара Альбертса.

– Ваши впечатления, подполковник? – поинтересовался он, как только сотрудник ракетного центра в Пенемюнде переступил порог.

– Поскольку оба агента имеют неплохую общую радиотехническую подготовку, то аппаратуру они освоили очень быстро.

– Тогда почему вы мрачны, как монах после грехопадения?

– Для верности надо бы испытать действие этого радиомаяка и всю систему наведения в реальной обстановке.

– Так предложите Брауну запустить ракету в сторону Берлина, а своих агентов зашлите в здание Верховного командования сухопутных войск. Эффект будет потрясающим, а главное, ни у кого не останется сомнений в действенности и надежности вашего оружия возмездия.

– Шутите, господин штурмбаннфюрер?

– Шутить я обычно начинаю, когда узнаю, что очередной мой агент провалился, выдал пароли и сдал явочную квартиру. Во всех остальных случаях я выгляжу таким же мрачным, как и вы сейчас.

Альбертс впервые сталкивался со Скорцени и теперь терялся, не зная, как ему следует реагировать на его слова, а главное, как определять, когда он говорит всерьез, а когда шутит. Тем более что подполковник сам не умел шутить и шутников как таковых терпеть не мог.

– Что конкретно вас интересует, штурмбаннфюрер? – все так же мрачно спросил он, и Скорцени заметил, что щеки консультанта начали багроветь.

– Чтобы вы сказали правду: что вас беспокоит.

– Хорошо, я скажу, хотя то, о чем я стану говорить, в общем-то в мои компетенции как консультанта по радиотехнике не входит.

– Тем более.

– Меня беспокоит общее настроение обоих диверсантов.

– Они не хотят плыть в Америку? Нью-Йорку эти интеллектуальные развратники предпочитают Париж? Выкладывайте, выкладывайте. Я – единственный в этом замке, кто способен понять вас.

– В Америку они, естественно, поплывут, поскольку получат соответствующий приказ. Вопрос в том, как они поведут себя дальше. Если говорить кратко, то им не нравится сам характер задания.

– Вот видите, как все просто: агентам не нравится характер порученного им задания. А вы, зная об этом, пытались скрыть от меня сей прискорбный факт.

– Почему пытался? Я ведь сразу сообщил вам…

– С офицером СД, господин Альбертс, следует быть откровенным, как на предсмертной исповеди. Помня при этом, что любая исповедь перед офицером СД может оказаться предсмертной. Только что вы заявили, что лучшим из лучших агентам СД не нравится суть операции. Но особенно она не нравится кому?..

– Колпагу. Он первым заговорил…

– Ну вот, наконец-то появилась и фамилия организатора этого «бунта агентов». С него мы с вами и начнем.

Через несколько минут Колпаг уже стоял перед Скорцени. Худощавый, со слегка запавшими щеками и безжалостными залысинами на продолговатой дынеобразной голове, этот очкарик мог быть идеальным образом холерического интеллигентика, склонного к бунту души и исповедальному словонедержанию.

Людей такого склада характера и такой харизмы к Фридентальским курсам своим Скорцени не подпускал на пушечный выстрел. Но в то же время он понимал, что для данной операции Колпаг, этот антигерой из диверсионной массовки, подходит как нельзя лучше. Именно такому типажу, не обладающему ни военной выправкой, ни спортивной статью, с узкими плечиками и согбенной канцелярской спинкой, легче всего будет затеряться в нью-йоркском уличном потоке, незаметным пройтись по этажам Эмпайр Стейта, тенью промелькнуть мимо охранников.

Услышав выводы подполковника, Скорцени настроился было на очень жесткий разговор, который мог кончиться изгнанием Колпага из группы, а значит, и гибелью, ибо оставлять несостоявшегося агента с такими сведениями в покое – непозволительно. Однако, увидев его перед собой и вспомнив, насколько идеально подходит Билли для операции «Эльстер» по данным своего досье, обер-диверсант решил действовать по-иному.

Когда Колпаг уселся перед ним по ту сторону стола, Скорцени долго прожигал его своим тяжелым, пронизывающим взглядом, заставляя агента нервно подергивать плечиками-крылышками и мельком поглядывать на подполковника, словно ожидал от него какой-то подсказки.

– Итак, Билли, вам погибельно не нравится характер операции, в которую вас втянули? Мы с подполковником правильно поняли вас? – Ссылка на источник информации сразу же вывела Билли из равновесия и отрезала все пути к отрицанию.

Агент побледнел. Он прекрасно понимал, что концлагерь – самое нежное наказание, которое ему могут предложить в этой стране, после того как отстранят от столь секретной и важной операции.

– Да нет, господин подполковник не так понял меня. Я готов выполнить любое задание, но, в эмоциональном порыве…

– Стоп-стоп! – прокричал, да что там буквально прорычал Скорцени. – Как вы только что выразились – «в эмоциональном порыве»?!

– Ну да, именно в эмоциональном…

– Стены этого замка, из которых вышли сотни диверсантов и руководителей повстанческих движений многих народов, слышали все. Но чтобы свое нежелание выполнить приказ командования СД агент мотивировал эмоциональным порывом! Такого слышать здесь еще никому не приходилось. Кого вы здесь обучаете, подполковник?! Один случай у нас, правда, был: какой-то интеллектуальный развращенец пытался высказать свое несогласие с действиями руководства нашей благословенной разведшколы. Его, конечно, прямо там, на плацу, так и не дослушав до конца, повесили. Но ни тот, кто возмущался, ни тот, кто приказал повесить его, даже не догадывались, что оба они действуют, поддаваясь эмоциональному порыву. Поэтому давайте и мы с вами, Колпаг, – тихим голоском учителя младших классов проговорил Скорцени, – не будем поддаваться эмоциональному порыву. Все, готов слушать вас дальше.

Колпаг взглотнул слюну с таким трудом, словно в рот ему залили расплавленного свинца, и дрожащим от страха голосом продолжил:

– Я лишь высказал мысль, что Эмпайр Стейт, как сугубо гражданский объект, деловой центр, – не совсем ТОТ объект… Разрушение его будет воспринято во всем мире…

– Мы знаем, как это будет воспринято в мире, – спокойно, тоном детского психиатра, признал Скорцени. – Именно поэтому заранее предупредим руководство США о данной ракетной атаке, дабы уменьшить количество жертв среди мирного населения.

– Но мы же можем избрать для этой демонстрационной атаки какой-нибудь военный объект, подобно тому, как японцы избрали военно-морской порт в Пёрл-Харборе.

– Вам не надо ни оправдываться, господин Колпаг, ни убеждать меня в порочности акции «Эльстер», поскольку первая моя реакция абсолютно идентична вашей, – озарил улыбкой свое искореженное шрамом личико «самый страшный человек Европы».

Мягкостью своего тона и глубинным пониманием его чувств и настроений он буквально потряс Колпага. Он знал, кто перед ним, и прекрасно понимал, что если личный агент фюрера пристрелит его сейчас прямо здесь, в кабинете, ему даже не понадобится объяснять перед кем-либо свой поступок.

– Да, вы действительно размышляли таким же образом? – попытался Билли озарить и свое собственное личико точно такой же улыбкой понимания и всепрощения, однако подполковник Альбертс благодетельно прошипел:

– Не перебивайте, с вами говорит сам Скорцени. И не вздумайте открывать рта, пока вам этого не позволят!

– Так вот, я и говорю, – все в том же назидательном тоне продолжил Скорцени, никак не реагируя на слова ни Колпага, ни Альбертса, – что вам не надо оправдываться. Мы почти единомышленники. Мало того, я точно так же начал ссылаться на атаку японцев. Но фюрер, наш с вами мудрый фюрер, очень доходчиво объяснил мне, что целью японцев было – спровоцировать войну с Америкой, вынудить Германию как союзника объявить войну США и тем самым превратить ее в мировую. Но у нас-то с вами, объяснил мне мудрый фюрер, стоят совершенно иные цели. Мы-то с вами желаем прекращения войны с Америкой, ее выхода из союзнической коалиции. Мы-то с вами, убеждал меня наш мудрый фюрер, стремимся к тому, чтобы Америка воевала с теми, с кем она на самом деле должна воевать, – то есть с русскими. И вы совершенно правы, господин Колпаг, когда, не соглашаясь с фюрером, настаиваете на том, чтобы объектом атаки была избрана какая-то военная база.

Только теперь Колпаг понял, к чему клонит Скорцени и к какой ловушке он его подвел. От страха он сжался в комок, он ожидал, что сейчас герой нации ударит кулаком по столу и спросит его, кто ему, интеллектуальному развращенцу, позволил усомниться в мудрости фюрера; кто позволил возражать протии его решения. И был до глубины души поражен, когда… ничего этого не произошло.

– Я, как никто иной, понимаю вас, Колпаг, поскольку, при встрече с фюрером, уже получив задание организовать ракетную атаку на Эмпайр Стейт, я произнес почти те же слова, которые только что произнесли вы.

– Да, почти те же? – удивился Колпаг.

– И знаете, что было потом? – доверительно подался к нему через стол Скорцени. – Потом я осознал, что проявил слишком непозволительную смелость, и с ужасом ожидал, что сейчас фюрер грохнет кулаком по столу, наорет на меня и из его кабинета меня выведут уже под конвоем гестапо. – Скорцени выдержал надлежащую паузу, оторвал свою грудь от стола, выпрямился в кресле и, по-ораторски выбросив правую руку вперед, в направлении Колпага, с улыбкой на лице произнес: – Но фюрер, наш с вами мудрый фюрер, прекрасно понял меня. И он сказал: «Скорцени, какой бы иной объект мы ни избирали, это будет всего лишь одна из боевых операций. В то время как атака на Эмпайр Стейт – это по существу жест доброй воли».

– Ну да?! – все же не удержался Колпаг, чтобы простаковато не хмыкнуть.

– «Мы хотим сказать, – продолжал убеждать меня фюрер, – “Американцы, смотрите, каким грозным оружием возмездия мы располагаем! Теперь вы уже не защищены расстоянием и океаном. Теперь мы преодолеваем Атлантику так же просто, как и Ла-Манш. Конечно, жертвы ваши от этого ракетного удара велики. Но если вы не прекратите посылать на бомбардировку германских городов тысячи своих летающих крепостей, жертвы ваши будут во стократ большими!”». А теперь скажите мне, Колпаг, мог ли я не согласиться с мудростью фюрера?

– Н-не могли! – нервно покачал головой Колпаг.

– Так почему же вы, черт бы вас побрал, позволяете себе это?! – грохнул Скорцени кулаком по столу так, что стекла в окнах зазвенели и качнулась люстра. – Почему вы себе позволяете ставить под сомнение мудрость и дальновидность нашего фюрера?!

– Но простите, господин Скорцени, я даже не пытался делать этого! – только теперь, при всей своей прирожденной простаковатости, по-настоящему осознал Колпаг, что может последовать за подобными обвинениями.

– Почему вы, бывший американский гражданин, которому Германия дала приют и работу и в течение вот уже нескольких лет спасает от справедливого суда своих соотечественников! Вы, бывший морской офицер США, предавший присягу и свою родину! Вы, платный агент германской разведки, который за какие-то жалкие гроши выдал столько секретов американской армии, что на вашей бывшей родине вас готовы вздергивать за каждый из них в отдельности! – Скорцени выдержал небольшую паузу и уже спокойным голосом сельского пастора спросил: – Почему вы все это позволяете себе, Колпаг?

– Но я даже не предполагал…

– Почему, Колпаг? Я не стремлюсь обвинять вас, Колпаг, наоборот, я всячески пытаюсь понять, почему вы предпринимаете попытки сорвать нам одну из наших гениальнейших операций, задуманную и возглавляемую самим фюрером.

– Но я не осмысливал сказанное мною столь масштабно… Конечно же, теперь я все понял! Если бы раньше мне и моему коллеге кто-нибудь объяснил все так доходчиво, как это сделали вы, господин Скорцени.

– Идите, Колпаг, идите. Так уж и быть: за ваш эмоциональный порыв я, как человек, не поддающийся никаким эмоциональным порывам, наказывать вас не стану, – объяснил Скорцени, когда агент поднялся. – А вот за то, что вы не умеете держать язык за зубами, что делитесь своими чувствами и мнениями так, словно вы не агент разведки, а болтун из пивной, – получаете трое суток карцера.

– Есть трое суток карцера! – почти возрадовался агент, который в разгар этой воспитательной беседы уже видел себя пациентом крематорной команды лучшего из германских концлагерей.

Колпаг уже вышел, а подполковник все еще сидел в позе медитирующего ламы и неотрывно, очарованно смотрел на Скорцени. Он был потрясен. «Интересно, – думал он, – догадывается ли сам Скорцени, сколько артистического таланта он губит в себе? Впрочем, почему губит? Просто это особый, висельничный, талант офицера СД, который Скорцени удалось довести до совершенства».

– Что вы так смотрите на меня, подполковник? Хотите возмутиться жестокостью наказания, определенного для этого интеллектуального развращенца?

– Упаси Господь, штурмбаннфюрер! Я не ожидал от вас такой человечности.

– Именно поэтому запомните: если вы еще раз в моем присутствии или в присутствии кого бы то ни было выскажете сомнение в готовности этих агентов к выполнению задания, то с вами я буду менее человечным. Ну не хватает у меня человечности для всех! Что я могу поделать с собой?! Идите и готовьте агентов для работы в США. Со вторым агентом поговорите сами. Как это следует делать, вы уже видели.

Подполковник еще только направлялся к двери, а Скорцени уже с горечью думал о том, как поведут себя эти агенты, если кто-то из них окажется в руках американской контрразведки. На первом же, еще только предварительном допросе тот же Колпаг продаст все и всех.

Нажав на кнопку звонка, Скорцени вызвал адъютанта Родля и попросил срочно разыскать руководителя отдела службы безопасности «Фридентальских курсов» штурмбаннфюрера Вильгельма Каслера.

– Этих двоих «американцев», – приказал он Каслеру, когда тот явился, – пропустить через «учебную контрразведку Фриденталя», причем имитацию дознания довести до высшей стадии правдоподобности, с воспроизведением допросов с пристрастием.