Первое, что отметил про себя Шелленберг, – адмирал, казалось, ничуть не удивился их появлению. Он словно бы знал, что «его время» наступит именно сегодня и что придут именно они.

Несмотря на июльскую теплынь, флотский китель Канариса был застегнут на все пуговицы. Худощавое, бледноватое лицо сохраняло то особое спокойствие, которое в подобной ситуации невозможно изобразить и которое даруется вместе с прирожденным мужеством и выработанным с годами риска особым флотским хладнокровием.

– Вы имеете право упрекнуть нас, господин адмирал, в том, что мы явились без предварительного звонка, – вежливо склонил голову Шелленберг.

– Наоборот, бригадефюрер, как профессионалу, мне пришлось бы упрекнуть вас в неосмотрительной предупредительности.

«Значит, он все понял, – облегченно вздохнул Шелленберг, исподлобья взглянув на пятидесятивосьмилетнего экс-шефа военной разведки. – Впрочем, выглядело бы странным, если бы понадобилось растолковывать ему причины нашего визита».

– Позвольте представить: гауптштурмфюрер барон фон Фёлькерсам…

– Мы давно знакомы с этим бравым офицером, считающимся одним из самых перспективных в группе коммандос Отто Скорцени.

– Простите, не знал о вашем знакомстве, – суховато соврал Шелленберг.

– Иное дело, что теперь многие господа офицеры предпочитают не афишировать наше знакомство. Я не имею в виду именно вас, барон.

– Ко мне это уж точно не относится, – заверил его гауптштурмфюрер.

– Прошу пройти со мной, господа. Я представлю вас своим гостям.

– Позвольте мне подождать здесь, господин бригадефюрер, – молвил фон Фёлькерсам, не решаясь следовать за хозяином дома.

Его рослая, плечистая фигура как-то сразу же наполнила все имеющееся в этой комнате свободное пространство, и в прихожей тотчас же стало тесновато.

– Мудрое решение, барон, – согласился Шелленберг.

Благовоспитанность гауптштурмфюрера как бы соединялась в данном случае с элементом предосторожности. Шелленберг уже выяснил, что адмирал в доме не один, поэтому благоразумнее будет, если опытный диверсант Фёлькерсам останется здесь, в прихожей.

Впрочем, бригадефюрер понимал, что на самом деле Фёлькерсам думает в эти минуты не о безопасности их мероприятия, просто ему не хочется присутствовать при их неминуемом объяснении. Еще совсем недавно барон служил под командованием адмирала, и прослыть среди сотрудников абвера конвоиром их шефа – не так уж и много чести.

В гостиной их ждало двое мужчин, приблизительно того же возраста, что и адмирал. Одного из них, Франка Брефта, Шелленберг уже однажды встречал в обществе Канариса; второго же, полковника Крингера, представленного хозяином в качестве дальнего родственника своей жены Эрики, урожденной Ваага, дочери пфорцхаймского фабриканта Карла Вааги, даже не успел разглядеть. Зато он сразу же уловил: оба офицера поняли, что появление здесь эсэсовского генерала – не случайность, и смотрели на него с откровенной враждебностью. Они были вооружены, и Шелленберг не сомневался, что, пожелай Канарис бежать, эти двое, не задумываясь, помогли бы ему вырваться из его рук. Только теперь он убедился, что идти арестовывать бывшего шефа абвера, не позаботившись о более надежном конвое, было с его стороны нерассудительно.

– Извините, господа, но придется попросить вас оставить меня наедине с господином бригадефюрером, – довольно сухо проговорил Канарис, обращаясь к своим гостям.

– Если вы так решили… – многозначительно молвил Брефт, все еще держа правую руку в кармане брюк, в котором лежал пистолет со взведенным курком.

– Собственно, мы и так собирались откланяться, господин адмирал, – поддержал фрегаттен-капитана полковник Крингер. – Извините, что отняли у вас столько драгоценного времени, отвлекая по пустякам.

– Напротив, ваше присутствие скрасило почти два часа моего ожидания.

И все трое присутствующих поняли, о каком ожидании ведет сейчас речь Канарис.

Оба офицера с тоскливой грустью взглянули на него, затем на Шелленберга, подтянулись, откланялись и с нервной поспешностью удалились.

– Неужели вы покинете нас, господа?! – вполголоса изумилась Амита, подаваясь вслед за ними. – Оставлять своего адмирала в такое время!

«А ведь если бы арестовывать адмирала прибыл кто-либо из чинов гестапо, – подумал Шелленберг, – эти господа оказались бы за решеткой вместе с ним».

– Слово флотского офицера, что никакого отношения к теме нашего разговора эти двое не имеют, – безупречно вычитал его мысли Канарис, опасаясь, как бы их присутствие не было зафиксировано в рапорте об аресте.

– Что воспринимается мною безо всякого сомнения, адмирал.

– То есть я хотел сказать, что этих господ вообще не было при… нашей встрече, – не решился Канарис употребить слово «арест».

– Естественно. Именно на этом я и хотел заострить ваше внимание.

Усадив бригадефюрера за стоящий посреди кабинета большой овальный стол, за которым он только что блаженствовал вместе с гостями за бутылкой французского коньяка, Канарис поставил перед ним чистую рюмку и наполнил ее благородным напитком. Но затем, окинув взглядом стол и гостиную, предложил Шелленбергу перейти в кабинет, где, как ему показалось, разговор будет выглядеть доверительнее. Бригадефюрер покорно последовал за ним.

– За наши встречи, бригадефюрер, – произнес Канарис, как только их рюмки и тарелка с бутербродами оказались теперь на небольшом приставном столике, – независимо от того, где, когда и при каких обстоятельствах они происходят.

– Наслаждайтесь, адмирал, – произнес Шелленберг, однако к рюмке своей даже не прикоснулся. Он иронично взглянул на адмирала, затем на предложенный ему напиток и, как-то странно хмыкнув, словно говоря ему: «У вас еще хватает наивности пить за эту нашу встречу?» – едва заметно покачал головой.

Поняв, что бригадефюрер попросту проигнорировал его тост и его угощение, Канарис слегка прозрел и сразу же протрезвел.

– Как это ни странно, мне почему-то всегда казалось, что в день моего ареста сюда прибудете именно вы, Шелленберг.

– Вы всегда отличались особой прозорливостью, адмирал, – явно льстил ему бригадефюрер.

– Увы, не всегда. Если бы я в самом деле обладал таким даром, многого из того, что постигло меня в последние годы, можно было бы избежать.

– Порой мы боимся собственных пророчеств, поэтому стараемся не верить им.

– «Мы боимся собственных пророчеств», – задумчиво повторил Канарис. – Прекрасно сказано. А главное, как раз обо мне.

– Это обо всех нас, адмирал. Надпись на наших гербах и гробах.

– В то же время признаюсь, что менее всего мне хотелось, чтобы эта миссия выпала на вашу долю, – мрачно молвил адмирал, усаживаясь напротив шефа службы внешней разведки СД.

– Мне же было бы неприятно, адмирал, если бы по этим старинным коврам топтались огрубевшие от работы в подвалах гестапо парни Мюллера. Сие было бы недостойно ни вас, ни этого сурового рыцарского гнезда, – и он обвел рукой довольно скромно, чтобы не сказать убого, меблированный и оформленный зал[45].

– Польщен, бригадефюрер, польщен.

– Правда, мне очень не хотелось оказаться в роли жандарма, поэтому я пытался отказаться от выполнения этого задания.

– С вашей стороны это было крайне неосмотрительно, бригадефюрер. Не забывайте, что теперь у вас врагов не меньше, чем у меня.

– Этот ваш тезис почти не поддается оспариванию. Причем после нынешнего… после нынешней акции, – исправился бригадефюрер, так и не решившись вымолвить слово «ареста», – врагов у меня станет значительно больше, чем можно было предположить.

– После нынешней – да, – не стал щадить его Канарис. – Это уж как водится. Если я верно понимаю ситуацию, прибыли вы сюда по приказу «гестаповского мельника»?

– Это нетрудно было вычислить, адмирал. Однако замечу, что Мюллер не решился бы проявлять подобную резвость, не имей он официального распоряжения о вашем аресте, подписанного хотя бы Кальтенбруннером. Если не самим Гиммлером. Вот почему я не вправе был отказаться от выполнения его приказа.

– Если к тому же учесть, что Мюллер был бы рад спровоцировать ваше неподчинение, – рассудительно смаковал хмельной напиток адмирал. Он ясно понимал, что истекают последние минуты его пребывания в своем доме, последние минуты свободы.

– Таковы свойства его характера и мировосприятия, – пожал плечами Шелленберг, прокручивая ножку рюмки между тонкими пальцами.

– Не доставьте ему наслаждения подвергнуть вас аресту, бригадефюрер.

– Постараюсь. – Шелленбергу нравилось, что Канарис попытался войти в его положение.

– Могу я задать один очень важный для меня вопрос?

Вальтер перевел взгляд туда же, куда смотрел сейчас и Канарис, – на дверь. Они оба понимали, что вопрос, который прозвучит сейчас, барон фон Фёлькерсам слышать не должен.

– Если только буду в состоянии ответить на него, господин адмирал.

– Среди арестованных по делу о заговоре против Гитлера оказался и полковник Генштаба Хансен.

– Как вы знаете, я не занимаюсь арестованными по этому делу, – сразу же предупредил адмирала Шелленберг, подготавливая его к вежливому отказу от каких-либо разъяснений. Уловив это его стремление, Канарис запнулся на полуслове и умолк, а потому был удивлен, когда бригадефюрер неожиданно добавил: – Однако имя этого полковника встречалось в отчете о ходе расследования, с которым меня ознакомил Кальтенбруннер.

– Я так и решил, что должно было встречаться.

– Чем он вас, в его нынешнем положении, заинтересовал?

– Этот кретин всегда отличался нерасторопностью и определенной небрежностью. Не обнаружилось ли в бумагах, изъятых при его аресте, моего имени или чего-либо такого, что скомпрометировало бы меня как якобы участника заговора против фюрера?

«Якобы! – иронично отметил про себя Шелленберг. – Уж в беседе со мной он мог бы говорить правду».

Бригадефюрер прекрасно понимал, какую цену готов заплатить бывший шеф абвера, лишь бы получить хоть какую-то информацию, связанную с арестом этого полковника, поэтому вальяжно помедлил и, пренебрегая резью в своей вечноболящей печени, все же приобщился к коньяку.

– Надеюсь, вы отдаете себе отчет в том, насколько для меня важно быть готовым к неожиданностям? – не выдержал Канарис.

«Бедный “флотоводец”, он, очевидно, думает, что кого-то там, в гестапо или в суде, будут интересовать его доводы и контраргументы. Да эти костоломы выбьют из него такую ересь, что, выслушивая ее потом в обвинительном заключении, он сам же и содрогнется!..»

– Мне придется быть откровенным с вами, господин Канарис. Тех бумаг, которые попали в руки гестапо вместе с Хансеном, вполне достаточно, чтобы сжечь полковника вместе с ними. Как на костре инквизиции.

– Так я и предполагал, – обреченно молвил адмирал. – Полагаться на этого болвана – все равно, что обниматься с палачом.

«Канарис почему-то решил, что может не скрывать от меня своего причастия к заговору и к сотрудничеству с иностранной разведкой? – ухмыльнулся про себя Шелленберг. – Редкий случай: адмирал беседует с человеком, который явился арестовывать его, как со своим сообщником! То-то Мюллер повеселился бы, случись ему стать свидетелем этой сцены!»

– Попался ли гестаповцам какой-либо важный документ, хоть каким-то образом компрометирующий меня?

– Речь может идти лишь о записной книжке полковника. Он умудрился сохранить для следствия список генералов и чиновников, коих заговорщики предполагали убрать в первую очередь. Как вы понимаете, все эти лица были связаны прежде всего с абвером и гестапо. Правда, среди записей ваше имя не упоминалось: ни как человека, которого следует убрать, – что в данной ситуации было бы весьма кстати; ни как человека, чьим распоряжениям следует повиноваться. Тем не менее гильотина запущена.

– Я всегда опасался, что в конечном итоге этих идиотов из Генерального штаба погубит их же собственная писанина.

«Опасаться следовало иного: что их писанина погубит вас, адмирал», – мысленно парировал Шелленберг. А вслух произнес:

– Боюсь, что и сам Хансен представлял собой не менее ценный источник информации, нежели его записные книжки.

– Полагаю, что этот и не пытался о чем-либо умалчивать.

– Как справедливо и то, что никому не пришло в голову заставить его прикусить язык.

– Да и кому из нас это было бы под силу?

Шелленберг понимающе помолчал.

– Кстати, если уж быть откровенным… Вы, адмирал, не зря встревожились поведением полковника Хансена. Наверное, вы уже знаете, что именно он назвал вас во время допроса «духовным инициатором антиправительственного движения»[46]?

– Для меня очень важно, что вы подтвердили эти сведения, – уклончиво ответил адмирал. – Хансен мог бы оказаться и более сдержанным в своих неправомерных выводах. Но что сделано, то сделано. Уверен, что ни фюрер, ни остальные руководители рейха не поверят его словам. Так что очень скоро все подозрения будут с меня сняты.

Бригадефюрер взглянул на него, как на блаженного, но вместо того, чтобы возразить, отвернулся – и только благодаря этому сумел промолчать.