В момент, когда трубка вновь легла на рычаг, адмирал уже решил для себя, что во второй раз Шелленбергу он не позвонит.

«Не судьба, – сказал он себе. – Следует подождать. Не исключено, что офицер попросту соврал: на самом деле бригадефюрер находился в своем кабинете, но приказал не связывать его с тобой. Ну откуда, – тотчас же остепенил себя адмирал, – Вальтеру было знать, что ты позвонишь ему? Если распоряжение “не связывать” и последовало, то касалось оно всех, кроме разве что самого фюрера, ну и еще, может быть, Гиммлера».

А вот Франка-Субмарину, этого гонца из прошлого, он все же воспринимал как черную пиратскую метку, независимо от того, кто его там на самом деле подослал.

«Если ты решил, что уходить в подполье не собираешься, тогда прислушивайся к звону колокола. Гиммлер долго ждать себя не заставит. Да и вряд ли Шелленберг решился бы сказать тебе что-либо существенное. К тому же неизвестно, посвящают ли его в свои планы Гиммлер, Кальтенбруннер и “первый мельник” рейха. Можешь не сомневаться, что о твоих с Шелленбергом конных прогулках им обоим известно не хуже, чем твоим соседям».

– Вам еще глинтвейна, мой гран-адмирал? – появилась в двери Амита Канария.

– Спасибо, не надо.

– Тогда я немного поработаю в саду.

– Нет.

Амита умолкла и устало – не пытаясь ни разгадать его намерения, ни отделаться от него – смотрела на адмирала. Но он томительно отмалчивался.

– Понадобится еще что-нибудь?

– Нет.

Амита умолкла и вновь посмотрела на адмирала. Односложность ответов ее не удивляла. К ним, как и ко всему прочему, что было связано с ее адмиралом, испанка давно привыкла. Порой Канарису казалось, что эта женщина вообще уже не способна удивляться чему-либо в этом мире. Даже если бы ей вдруг явился сатана, она спокойно спросила бы его: «Вам чего – вина, пунша или яичного глинтвейна?» При этом даже не перекрестилась бы.

Канарис сел на жесткий, обшитый толстой бычьей кожей диван и с той же односложностью то ли попросил, то ли приказал:

– Подойди. Посиди.

Амита улыбнулась губами бордельной богини и, виляя бедрами, величественно уселась рядом с ним, но на таком расстоянии, чтобы адмирал не мог дотянуться до нее рукой. Так она садилась всегда, с тех пор, как они познакомились. Но когда Вильгельм подсаживался поближе к ней, никогда не отстранялась. Так было и на сей раз.

Канарис обнял ее за плечи, потерся подбородком о ее пышное плечо, потянулся губами к шее. Прошло несметное количество лет, а тело этой красивой женщины все еще пахло морем и солнечным пляжем Гран-Канарии. Но самое главное – оно по-прежнему оставалось соблазнительным и податливо-доступным.

В последнее время адмирал все чаще просил Амиту посидеть рядом с ним, и сама ее близость, воспоминания, которые эта близость навевала дурманящий запах сотворенного морскими волнами, южным солнцем и канарскими ветрами тела – все это возвращало его в молодость. Еще года два назад такая близость всегда заканчивалась любовными играми. Теперь пятидесятивосьмилетний адмирал явно поостыл к ним. Зато потребность видеть Амиту, ощущать ее, с вампирской сладострастностью впитывать ее успокаивающую, обволакивающую тело и душу энергию становилась все более навязчивой. И ничего поделать с этим Канарис не мог. Да и не хотел.

– Вы устали, мой гран-адмирал.

– Смертельно.

– На Канарских островах все выглядело бы по-иному.

– На Канарских островах – конечно же, по-иному, – покорно, бездумно согласился адмирал, хотя раньше подобные предположения вызывали у него ироничную ухмылку.

– Нам давно следовало уехать на Канары, гран-адмирал. Грех было отказываться от такой возможности.

– Следовало уехать, – безропотно согласился адмирал, понимая, что ссылки на его службу флоту и рейху, на всевозможные обстоятельства в прошлые и в нынешние времена в разговоре с Амитой смысла не имели.

Эта женщина, это дикое порождение Канарских островов, по-прежнему пребывала вне времени и обстоятельств. Правда, существовало еще пространство, но и оно ограничивалось для нее на карте мира только двумя точками: той, на которой они с адмиралом в данную минуту находились, и той, где – будь адмирал, по мнению Амиты, благоразумнее – должны были бы находиться: то есть на одном из Канарских островов.

Едва оказавшись в Берлине, Амита начала соблазнять его бегством на «острова предков». Ее мучила ностальгия, донимали берлинские холода и сырость. Ей хотелось библейского рая в шалаше. «А почему бы и нет? Если никто не сомневался, что Канарские острова – рай земной, то почему бы время от времени на них не появляться шалашам беглецов из ада?» – парировала она все более несмелые и неубедительные возражения своего патрона.

– Плохо, что мы не уехали на Канары еще тогда… – Амита никогда не расшифровывала, что скрывается за этим ее понятием, этой ее временной и смысловой недосказанностью – «тогда». А Канарис никогда и не пытался уточнять. «Еще тогда» так и оставалось загадкой их общих воспоминаний, тайной их авантюрного прошлого.

– Все у нас как-то не получалось… уехать.

– Это все война. Она началась слишком давно и так же давно должна была бы завершиться, – нежно поводила Амита ладонью по затылку адмирала.

– Давным-давно должна была бы завершиться, – согласился адмирал. – Вот только раньше мы с тобой об этом не думали.

– Очевидно, потому, что мы с вами были слишком молоды, а когда люди молоды, они думают только о том, о чем позволительно не думать.

– Только о том, о чем позволительно… – по своей давнишней привычке отвечал адмирал повторением двух-трех слов из сказанного Амитой.

– Но ведь на Канарах войны нет. Там ведь все еще нет войны, правда?

– Все еще нет, кажется…

– Там и не может быть войны! – убежденно молвила Амита. – Какая может быть война на Канарах?

– Такое даже невозможно себе представить, – явно подыгрывал ей адмирал.

– Да там никогда и не было войн, со дня их Господнего Сотворения. Кто в этом мире способен воевать на Гран-Канарии, Лансароте, Тенерифе, Йерро, Пальме или Фуэргевентуре?! – с ностальгической восхищенностью в голосе она произносила название каждого из островков своего немыслимо далекого во времени и пространстве архипелага.

– На Канарах война попросту невозможна, – с грустью в голосе признал Канарис. – Не найдется генерала, не говоря уж об адмирале, который бы решился развертывать военные действия на этих священных островках.

– Ты ведь не посылал туда свои корабли или субмарины? – вдруг встревожилась дочь Гран-Канарии.

– Ни одного судна.

– Я всегда знала, что ты у меня самый мудрый из всех гран-адмиралов.

То ли в свое время Канарис так и не смог объяснить Амите, что уже давным-давно не связан с морем, да к тому же никогда и не командовал германским флотом; то ли дочь Гран-Канарии так и не сумела понять этого. Но она почему-то твердо была убеждена, что судьба любого из боевых кораблей рейха так или иначе зависит от воли ее мудрого мужчины.

– А ведь, кроме тебя, никто не имеет права послать туда ни одного крейсера, ни одну субмарину, разве не так?

Канарис встретился с умиротворенным взглядом все еще невыцветших, цвета спелой сливы, глаз Амиты и не посмел возразить.

– Так почему бы нам не отправиться туда, мой гран-адмирал? Вы уже в отставке, вас ничто не сдерживает – и не удерживает здесь. А в Испании – Франко. Он ваш союзник. Когда он узнает, что я родилась на Канарах, то, конечно же, позволит нам обоим поселиться на Гран-Канарии, должен будет позволить.

– Франко? Генерал Франко, ясное дело, позволит. – Адмирал думал сейчас совершенно о другом. Он реагировал на ее предложение, как в полусне.

– Тогда что вас удерживает здесь, мой гран-адмирал? Что удерживает?

– Не знаю. Действительно не знаю.

– Я ничего не смыслю в войне, но даже я понимаю, что Германия ее проиграла.

– Те, кто ничего не смыслит в войне, всегда предчувствуют поражение первыми. Особенно женщины. Так происходило во все века.

– А ведь вы, к тому же, не германец.

– Кто тебе сказал такое?

– Германия – это ведь не земля ваших предков, мой гран-адмирал.

– А я так и не выяснил, где же на самом деле земля моих предков. Странно получается. То ли не было этой самой земли предков, то ли не было самих предков, – его рука медленно поползла по женскому колену, уходя все дальше под платье, однако Амита почти не реагировала на его «агрессию».

– Тогда почему бы нам не уехать на острова? Разве это так сложно: взять и уехать?

– Но ведь там нет войны! – неожиданно напомнил ей адмирал.

– Нет, конечно, – удивленно подтвердила Канария, хотя удивление ее никак не отразилось ни на взгляде, ни на выражении лица.

– А что делать боевому адмиралу на земле, которая никогда в своей истории не знала войны?

– Но вы же сами сказали, что война нам не нужна. Что она совершенно не нужна вам, гран-адмирал!

– Почему ты так решила? Адмиралы для того и существуют, чтобы в мире никогда не переводились войны.

– Или наоборот: войны существуют для того, чтобы не переводились адмиралы.

Канарис едва заметно улыбнулся. Амита всегда была остра на язык, однако Вильгельма это ничуть не раздражало. Возможно, потому и не раздражало, что она была не просто остра; нет, она старалась быть утонченно-остроумной, а в каких-то случаях и по-настоящему мудрой.

– Как же верно ты это подметила, Амита: «Войны существуют для того, чтобы не переводились адмиралы!» Какая, до святой простоты, гениальная сентенция! Такие слова следует высекать на камне, увековечивая в благородном мраморе.

– На Канарах мы могли бы купить себе яхту. А то и небольшую шхуну, чтобы выходить в море и ловить рыбу. Мы ведь могли бы казаться там состоятельными людьми.

– Мы еще будем казаться ими, – интонационно выделил он слово «казаться». – Ангелы еще не пропели.

– И происходить это будет на Канарах?

– Возможно, и на Канарах.

– И мы купим яхту?

– Можно и рыболовецкую шхуну.

– Все богачи на Канарах имеют яхты или шхуны. Можешь не иметь дома, машины, слуг… Главное – яхта. А «яхтой» там называется любой баркас, почти все, что держится на воде и выглядит чуть больше обычной четырехвесельной шлюпки.

– У нас с тобой будет настоящая яхта. И назовем мы ее «Дрезден».

– Ну уж нет, только не «Дрезден»! – капризно воспротивилась Амита.

– Чем тебе не нравится такое название?

– Потому что так назывался крейсер, на котором вы тонули, гран-адмирал, – осуждающе не согласилась Амита. – Уж лучше назвать его «Третий рейх». Чтобы первый проходящий мимо англичанин или канадец тут же запустил в нее торпеду.

Адмирал грустно улыбнулся и, уложив Амиту на покатую спинку дивана, потерся пылающим лбом о ее грудь. Ничто не способно было так отвлекать его от дел и тревог, так успокаивать и так беззаботно ввергать в воспоминания, как такие вот беседы с Амитой. Даже несмотря на то, что всегда, при любых обстоятельствах, они сводились к вопросу всей ее жизни: «Когда, наконец, адмирал увезет меня на Канары?»

– Для меня Канары там, где ты, Амита. А ты все еще здесь.

– Давно надо было бы оставить вас. Не пойму, почему я так привязалась: уж лучше бы избрала того морского офицера-испанца, у которого вы меня отбили. Тогда все было бы по-иному.

– Тогда война пылала бы на Канарских островах, а здесь, в окрестностях Берлина, все выглядело бы тихо и мирно, как на пляжах Гран-Канарии в сезон дождей.

Амита тяжело вздохнула и, поняв, что разговор опять зашел в тупик, мягко, но тем не менее решительно сняла голову мужчины со своей груди, а руку – с колена и поднялась.

– Пойду-ка я в гости к Марте Фритьоф, – вздохнула она так безутешно, словно на похороны отправлялась. – Если понадобится коктейль – позвоните.

– В ближайшее время не понадобится.

– Тогда садитесь за свои бумаги и пишите.

– Что… писать? – не понял адмирал.

– Книгу, конечно.

– Какую еще книгу?!

– О гран-адмирале Канарисе и его абвере. Вспоминайте, как все это было. Только делайте это правдиво.

– Почему вдруг ты решила засадить меня за книгу?

– Вы ведь много раз говорили, что, как только вас вышвырнут из абвера, засядете за книгу воспоминаний. Самое время: вышвырнули.

– Отомстила! – удивленно покачал головой адмирал. – А что, может, действительно взяться за книгу? Когда она появится, уже после войны, – в книжном мире это произведет эффект Третьей мировой.

– Не в этом дело. Выговориться вам надо. Человек, познавший столько всего, как вы, и молчащий, как вы, долго не выдержит.

– Я это уже чувствую.

– Только не вздумайте упоминать обо мне.

– Какая ж это будет книга – без тебя? – ничем внешне не выказывая своей иронии, произнес адмирал.

– Как положено, настоящая, адмиральская. Уж я-то знаю, какие постыдства вы способны приписать в своих воспоминаниях простой невинной девушке с Канар.

– Можешь не волноваться, в книге ты будешь выглядеть непорочной, как Дева Мария.

– …После второго аборта.

– Амита!..

– Что вас шокирует, мой гран-адмирал?

– То, что ты позволяешь себе говорить о Деве Марии.

– Оля-ля! В мадридских кабачках, в одном из которых мы с вами познакомились, лейтенант Канарис, приходилось слышать и не такое.