«А ведь мудро рассуждает, подлец! – восхитился Штубер, пытаясь запомнить сказанное Отшельником, чтобы затем воспроизвести в своей книге, окончательное название которой должно быть «Психология войны и воинов».

Барон был счастлив от того, что в течение войны ему удалось собрать целую энциклопедию «людей войны» – с их необычными характерами, взглядами на войну и человечество, на жизнь и смерть; со всеми странностями их поступков и поведения на передовой и в тылу врага; с проявлениями их трусости и храбрости, веры и безверия в Бога, в некие высшие силы и собственную судьбу.

Диверсант, не раз побывавший в тылу врага; храбрейший солдат, множество раз доказывавший, что умеет презирать смерть и ценить мужество врага, Вилли Штубер уже давно не ощущал никакой ненависти к представителям тех народов, которые были втянуты фюрером в войну с рейхом.

«Величайший психолог войны», как теперь – кто иронично, а кто и с искренним уважением, – именовали его в отделе диверсий Главного управления имперской безопасности, он и в самом деле воспринимал себя в ипостаси психолога-исследователя, научившегося смотреть на все происходящее на полях Второй мировой как бы со стороны.

При этом он одинаково ценил мужество «истинных солдат», «истинных рыцарей войны», независимо от того, к какой армии и к какому воинскому стану они принадлежали.

Как и обер-диверсант рейха Отто Скорцени, он чувствовал себя романтиком войны. И если теперь, под занавес этой вселенской трагедии, Вилли стремился во что бы то ни стало уцелеть, то не потому, что поддавался страху смерти, а потому что очень уж хотел завершить этот свой научный труд, оставить его после себя в виде пособия для множества других психологов и романтиков войны, которые придут в мир сей после него.

А еще в душе Вилли все основательнее выкристаллизовывалась идея: когда-нибудь, хоть на непродолжительное время, собрать в своем родовом замке баронов Штуберов всех тех «отшельников войны», которые к тому времени уцелеют. Да что уж там! Он за величайшую честь почел бы видеть у себя в «Штубербурге» таких людей, как Фризское Чудовище, Отто Скорцени, лейтенант, а теперь уже, кажется, капитан Беркут; как этот специалист по распятиям из Подолии Орест Гордаш, поручик-белогвардеец Розданов или «вечный фельдфебель» Зебольд; как диверсионно прошедший через всю огромную Россию «русский немец» барон фон Тирбах, который сейчас оказался в телохранителях лжефюрера, да и сам лжефюрер, он же унтерштурмфюрер Зомбарт, справедливо именуемый «Великим Зомби» и «Имперской Тенью». Как потомок итальянских легионеров князь Боргезе или посланец атамана Семенова и непосредственный командир фон Тирбаха полковник Курбатов…

Какая же это была бы компания! Мир содрогнулся бы, узнав из прессы о таком собрании «аристократов войны», познав имена и подвиги рыцарей «круглого стола» короля Арту… простите, короля «аристократов войны», ее отшельников, чудаков и изгоев – в замке Вилли Штубера.

А еще больше он содрогнулся бы, прочитав книгу «величайшего психолога войны», которую барон, конечно же, презентовал бы на этом высоком рыцарско-фронтовом собрании. Вилли уже даже успел провести переговоры об ее издании с одним книжным магнатом, вовремя успевшем открыть филиал своего мюнхенского издательства в тихой, богоугодной Швейцарии.

– Но позвольте! С такой ненавистью ко всему мирскому, с какой беретесь за резец вы, – донеслись до его сознания слова лжефюрера, обращенные к Отшельнику, – сотворять распятие Христа невозможно. Это неискупимый грех.

– Творец такому греху не подвержен.

– Вы имеете в виду того, небесного Творца? – спросил лжефюрер, пытаясь напомнить, что его двойник, тот, истинный фюрер, тоже когда-то принадлежал к сонму художников, а значит, творцов

– Нет, нас, земных творцов, – как бы подыграл ему специалист по распятиям. – Неискупимый грех этот лежит не на мне, а на Творце, допустившем, чтобы толпа распяла самого преданного из его мессий, самого святого из святых. А затем допустил, чтобы меня – и тоже Творца – загнали в это подземелье и заставили усеивать крестами и муками небесными все то пространство, которое и так уже давно усеяно распятиями и муками земными.

– Но-но, попридержи язык, – проворчал адъютант бригаденфюрера. – Смотри, как бы…

Однако договорить ему лжефюрер не дал. Приподняв руку, он заставил Вольраба заткнуться на полуслове.

– Мыслите вы, как отрекшийся священник или расстриженный монах.

– Скорее, как не возведенный в сан семинарист. С душой иконописца и церковного скульптора, – небрежно процедил Гордаш.

– Эй, служивый, ты что, не понимаешь, что перед тобой фюрер?! – Это уже спросил фон Тирбах, по-русски и явно от себя, почувствовав, что лично его терпение иссякло.

Отшельник исподлобья взглянул сначала на лжефюрера, затем на Штубера, словно бы испрашивал у него разрешения на откровенность, и только после этого вновь встретился взглядом с фон Тирбахом.

– Может, он и фюрер, – процедил Отшельник, – но… – решительно покачал головой.

– Что значит: «может»?! Он – фюрер!

– Возможно-возможно, – мрачно стоял на своем Отшельник, пользуясь тем, что Зомбарт не понимает, о чем идет речь. – Лично мне он не отрекомендовался как фюрер.

К счастью фон Тирбаха и самого Отшельника, лжефюрер в это время внимательно осматривал недостроенный двухэтажный дот, соединенный своим нижним этажом с узким лазом, уводившим куда-то в глубины земли. Он пытался выяснить, с какой частью «Регенвурмлагеря» может соединяться данный дот благодаря этому глубинному разлому.

– Не смей произносить это свое дурацкое «возможно»?! – внушал тем временем фон Тирбах Отшельнику, настороженно оглядываясь при этом на Имперскую Тень. А затем беспомощно посмотрел на фон Штубера, поскольку знал, что тот прекрасно владеет русским.

Однако «великий психолог войны» не только не вмешался в их словесную стычку, а наоборот, с интересом следил за ее развитием. Но при этом фон Тирбах понял: Отшельник явно рассчитывает на поддержку близкого друга Скорцени.

– Я никогда не видел фюрера и не могу сказать ничего определенного. Но в этом человеке я почему-то не узнаю… фюрера. Не чувствую его.

– Вы слышали нечто подобное, барон? – апеллировал фон Тирбах к Штуберу. – Он не узнает в нем фюрера!

– Слышу: не узнает, – невозмутимо подтвердил штурмбанфюрер.

– К тому же он не мастер, – окончательно «зарывался» Гордаш. – Говорят, что фюрер был то ли художником, то ли архитектором. Однако я не чувствую в нем мастера.

– Да за одну эту фразу фюрер способен распять тебя.

– Этот – нет, не способен, – с упрямством самоубийцы возразил Отшельник. – Для этого тоже нужен мастер. А он – не мастер. Их уже почти не осталось. Вообще никаких истинных мастеров. Остались бездари и недоученные подмастерья. Мир недоученных подмастерий – вот что представляет собой нынешний мир, давно убивший, на корню изведший Истинного Мастера.

– Советую прислушаться к мнению этого скульптора, фон Тирбах, – наконец-то нарушил обет молчания Штубер, понимая, что самое время вмешаться.

– Потому что вы тоже считаете себя мастером? – огрызнулся фон Тирбах.

– О чем вещает миру этот крематорник? – не удержался тем временем лжефюрер.

Фон Тирбах вкратце пересказал их диалог, не забыв сообщить и о том, что Отшельник очень непочтительно отозвался о нем, как о фюрере, и выжидающе уставился на Зомбарта. Он ожидал приступа гнева или ярости. И был немало удивлен, когда лжефюрер устало как-то произнес:

– Как показало покушение, совершенное 20 июля, теперь в этом уже многие сомневаются.

Услышав сказанное, Маньчжурский Стрелок, как называл его про себя Штубер, буквально опешил. Он был настолько разочарован фюрером, что отказывался его понимать.

– Спросите-ка этого мастера: – продолжал добивать его Зомбарт, – мог бы он вместо Христа высечь на этом кресте мой лик, то есть подать в образе Христа облик фюрера Германии.

* * *

Внимательно выслушав вопрос, Гордаш пододвинул поближе к скульптуре лесá, взобрался на них и долго осматривал абрис едва наметившегося тернового венка распятого Иисуса. Затем чуть присел и столь же внимательно присмотрелся к лицу лжефюрера, как бы решая для себя: способно ли оно заменить лик распятого Христа?

– Нет, не смог бы, – молвил, наконец, резко и категорично. – Не то лицо, не те черты… Не библейские.

– Вы хотели сказать: «не иудейские»? – воинственно осклабился Великий Зомби.

– Просто я чувствую, что… не те.

– А кто определял: «те» или «не те» черты у еврея Иисуса? Только не говорите, что Господь, а не секта иудеев, решивших навязать человечеству образ еврея-мученика.

Штубер и Скорцени переглянулись. Исходя из христианских догматов, Великий Зомби явно ударялся во все тяжкие, однако у диверсантов из СД хватало выдержки, чтобы не драматизировать ситуацию.

– Так определила история, – лаконично заметил Отшельник.

– Ваше дело – сотворить образ великомученика, – настоятельно посоветовал ему Великий Зомби. – Это все, что от вас пока что требуется. А уж сотворять миф об этом «страдальце за грехи народа», а затем столь же великомученически заставлять народ верить самому мифу, – этим будут заниматься другие мифотворцы.

– А что?! Завтра же создадим СС-секту франконийцев, или франконариев, – восхитился этой идеей Отто Скорцени. – Лучше было бы – франкмасонов, но они уже существуют. И потребуем от ее членов популяризировать образ нового спасителя человечества – Фюрер-мессии. Причем делать это заставим самих евреев, которые в свое время умудрились поставить половину мира на колени перед своим, еврейскими мудрецами выдуманным великомучеником Иисусом.

– Вот видите, Отшельник, какого последователя и покровителя вы только что получили! – умиленно поддержал его мысль комендант «СС-Франконии». – По существу, вы уже стали основателем новой секты, нового религиозного течения, новой веры!

Однако самого «скульптора-распинателя» такая перспектива не расчувствовала. По-бычьи помотав головой, он прорычал что-то нечленораздельное, давая понять, что ни в какую иную веру подаваться не собирается. Вот только ни на Скорцени, ни на лжефюрера реакция его особого впечатления не произвела. Единственный, кто по-настоящему встрепенулся, был телохранитель лжефюрера фон Тирбах.

– Если вы истинный мастер, – продолжил тем временем свой монолог Лжегитлер, – заставьте тысячи германцев и негерманцев воспринять созданный вами образ и поверить в него. Так или иначе, образ Христа-великомученика давно исчерпал себя, а главное, опорочен еврейским происхождением этого самого Изи-Иисуса. А уж превратить в эталон божественности лик вполне земного, никаким заступничеством божьим не возвышенного мученика – мы, в конце концов, сумеем.

В горилоподобной позе, которую принял Отшельник, теперь уже явно ощущалось какое-то напряжение.

Опасаясь, как бы этот скульптор и в самом деле не искусился на покушение, фон Тирбах выхватил пистолет и навел ему прямо на лицо.

– Вы правы, фюрер, в искусстве именно так все и должно происходить. Тем не менее заменить вашим образом образ Христа я не смог бы, – не обратил Отшельник внимания на угрозу со стороны телохранителя фюрера.

– Может быть, просто боишься?

– Не боюсь.

– Не меня, а того, что для создания подобного «распятия» у тебе попросту не хватит таланта, а, «распинатель»?

– На Христа хватает, а на вас нет? – вновь поразил Отшельник фон Тирбаха своим безумным бесстрашием.

– Известно ли тебе, что Христос за бездарность не карает? – спросил он. – За это карают фюреры.

– И те, и другие карают за талант. Всегда, во всех странах и во все века – только за талант. Что же касается бездарей, то бездари ими всегда почитались.

– Но-но, ты! – ухватился за леса фон Тирбах. – Я сейчас тебя самого вмурую в эту стену!

– Оставьте его, барон, – устало проговорил лжефюрер. – Сегодня этому мастеру позволено говорить все, что вздумается. Ибо только сегодня ему позволено говорить… с фюрером!

– Именно это нам всем и следует сейчас учитывать! – поспешно и как-то слишком уж загадочно поддержал его Скорцени.