Достав бутылку румынского вина, очевидно, из своих еще бухарестских запасов, Софи наполнила небольшие бокальчики. Они выпили за окончание войны, каким бы оно в конечном итоге ни было, и за то, чтобы эта война пощадила людей искусства, где бы они ни творили. Ибо так предложила хозяйка кабинета и вина.

– Так он, художник этот, жив? – спросил Кароль из чистого любопытства, усаживаясь в предложенное ему Софи кресло. В конце концов он прибыл сюда, чтобы получить инструкции от лондонского резидента в Гошуве-Велькопольском, а не выслушивать неспешные воспоминания связника.

– Скорее всего погиб на фронте. Как раз перед началом войны он отправился в родные края, чтобы повидаться с отцом, тоже иконописцем, там был призван в армию и исчез. Хотя я словно бы предчувствовала, да что там… уже всем ясно было, что вот-вот грянет война. Румыны готовились к ней в открытую, наводняя при этом город своей агентурой, надежно смешивавшейся с одесскими молдаванами. Не удивительно, что я настоятельно советовала иконописцу оставаться в бандитско-катакомбной Одессе, где всегда можно было надежно спрятаться и безбедно отсидеться. Однако мы с вами увлеклись.

– Давно не увлекался чем-либо в обществе столь прекрасной женщины.

– Терпеть не могу комплиментов, майор, – отчеканила Софи, тут же предупредив Кароля, что кабинет не прослушивается, полковник специально проверял его с помощью люфтваффовских радиотехников.

Она вновь наполнила бокалы, и они выпили без тоста, каждый думая о чем-то своем и лишь после этого Жерницки без какого-либо вступления молвила:

– От вас и ваших людей, майор, требуется сейчас только одно: схема «Регенвурмлагеря». Со всеми возможными картографическими подробностями, с оборонными и промышленными объектами.

Майор устало взглянул на Софи и задумчиво помолчал.

– Позвольте, англичанам эта схема зачем? Уж не собираются ли они выбрасывать на «Регевурмлагерь» десант? Со дня на день в него войдут русские.

– Именно поэтому в Лондоне так увлеченно интересуются его схемой и техническим обеспечением. В частности, интересует, действительно ли германцы построили в «СС-Франконии» подземную гидроэлектростанцию и подтверждается ли слух о том, что с Берлином лагерь связан подземной железной дорогой, соединенной со столичным метро?

– Такую карту-схему ни получить, ни составить невозможно.

– Получить – понятно. А составить?

– Мне никогда не приходилось бывать в подземной части этого огромного лагеря, но знаю, что весь он разбит на части и существует всего лишь несколько человек из состава командования, которые свободно могут перемещаться из одного сектора в другой. Каждый из которых предполагает специальный пропуск. К тому же, передвигаясь этими подземельями, испещренными десятками магистральных, боковых и аварийных ответвлений, ходов и огромных выработок с несколькими входами, человек слишком слабо ориентируется в пространстве, чтобы мысленно соединять все эти ходы сообщения в какую-то определенную схему. Вам, конечно, очень сложно представить, что это такое – подземелья «СС-Франконии».

– Ошибаетесь, майор. Мне сотни раз приходилось бывать в одесских катакомбах, один из входов в которые, так называемый лисий лаз, находился прямо в подвале отцовского дома. Два других – в соседних дворах. В гражданскую войну мать пряталась со мной в катакомбах от солдат – всех армий и атаманов, и просто от грабителей и насильников. После войны мы игрались в катакомбах, чувствуя себя там, как в своей родной среде. Ну а в начале этой войны мне пришлось почти три месяца провести в подземельях, поскольку кто-то донес в сигуранцу и в гестапо, будто я – еврейка, скрывающая свое происхождение и укрывающаяся от регистрации. Понадобились время, деньги и связи, чтобы не только отвергнуть эти подозрения, но и получить документ фольксдойче.

– Теперь становится понятно, почему «Регенвурмлагерем» поручили заниматься именно вам.

Софи вежливо улыбнулась. На самом деле эту операцию ей поручили еще и потому, что уже в сорок втором она прошла обучение в румынской разведывательной школе, расположенной в Карпатах неподалеку от Бухареста. Там же, в столице Румынии, она была завербована английской разведкой и уже с согласия румынского резидента «Сикрет интеллидженс сервис», была определена в разведывательно-диверсионную школу абвера.

Немцы всегда подозревали, что параллельно она продолжает сотрудничество с румынской сигуранцой, но им и в голову не приходило, что на самом деле она уже давно является агентом английской разведки. Впрочем, во всех трех разведках ее рассматривали как агента, который по-настоящему должен проявить себя уже после войны, находясь в Советском Союзе. Вопрос заключался лишь в том, как бы поделикатнее преподнести ее разведке русских. Румынская разведка теперь канула в лету, они друг о друге попросту забыли. Зато сейчас ею вплотную занимаются сотрудники СД, службы безопасности СС, в подчинении которой перешла вся агентура абвера[40]. По крайней мере Жерницки знала, что теперь она работала в составе агентуры, подчиненной Отто Скорцени. И цель у СД та же, что и у англичан – преподнести ее в качестве «троянской кобылицы» (ну, не коня же!) разведке русских.

– Но повторяю, – прояснял ситуацию майор разведки Армии Крайовой, – мне приходилось бывать только в наземной зоне лагеря, да к тому же только в одной, строго определенной части его.

София быстро извлекла из стола подробную армейскую карту западной части Польши и положила перед майором.

– Рассказывайте обо всем, что знаете, указывая все известные вам наземные объекты. Отмечать карандашом не нужно, я запомню. Отдельно сообщите все, что вам известно об «инкубаторе», в котором пленных превращают в зомби, а также все, что вам известно и самих зомби. Кратко, четко, конкретно.

Майору понадобилось всего несколько минут, чтобы точно обозначить на карте расположение тщательно замаскированного аэродрома лагеря, озерного островка, которого на карте почему-то не было, с его хижиной и входом в «СС-Франконию», дот «Шарнхорст» и четыре других дота второй линии, расположенных по обе стороны и чуть позади от этого бетонного монстра. А еще он высказал предположение, что именно под этим озером, точнее, под искусственной его частью, расположена мощная подземная гидроэлектростанция, питающая всю базу СС. Кроме того, он указал, где находятся центральный и один из боковых, так сказать, официальных входов в лагерь. С такой же предельной краткостью рассказал обо всем, что ему было известно о зомби и «Лаборатории призраков».

– Значит, у них там действительно существует специальная лаборатория?

– К сожалению, о ней мне ничего не известно. Имен сотрудников тоже не знаю, их держат в секрете.

– И все же кое-какая картина вырисовывается, – проговорила София, неотрывно глядя на карту и как бы мысленно фотографируя все условно нанесенное на нее польским разведчиком. – Не думаю, чтобы в Центре было известно хотя бы о части из того, о чем вы сообщили.

– Но там должны знать, что сообщение поступило именно от меня.

– В этих вопросах я предельно щепетильна, – заверила его Софи. – Поскольку на этом наше с вами сотрудничество не ограничивается, я потребую от Центра, чтобы вас занесли в картотеку, если вы еще туда не занесены, и соответственно вознаградили.

В небе над городом появились самолеты противника. Судя по тому, что приближались они со стороны Балтийского моря, это была эскадрилья англичан. Зенитчики Гошува-Велькопольского попытались вступить с ними в схватку, однако английские бомбардировщики пошли дальше на юг, предоставив их вниманию звено штурмовиков, решивших атаковать надоедливых германцев. Во время этого налета Софи сохраняла такое удивительное спокойствие, словно была убеждена: пока она находится в «особняке Геринга», как называли его офицеры местного гарнизона, ни одна бомба, ни один снаряд поблизости не взорвется.

– Но вернемся к «СС-Франконии», – молвила она, когда вой моторов и пальба зениток поутихли. – Войти в ее подземелья вы не сможете, внедриться в состав гарнизона – тем более.

– Исключено.

– Вы не сможете, а кто сможет? Хоть с кем-то из офицеров вы успели познакомиться?

– Есть один такой, штурмбанфюрер Штубер. Не знаю, кто он по должности, но интеллигентская придурь просматривается в нем довольно четко.

– Значит, Штубер, – кивнула София. В ту же минуту в дверь постучали, и на пороге появился молоденький ефрейтор, которого Кароль поначалу тоже принял за девчушку.

– Готов кофе. Подать две чашки?

– Две. Мне, как всегда, без сахара. Это мой денщик, – объяснила она, когда, поставив на стол чашки и два бутерброда с маргарином, ефрейтор удалился. Хотела еще что-то добавить, но вдруг запнулась на полуслове и уставилась на Чеславского.

– Как вы сказали, его фамилия? – поморщилась она, приподнимаясь. – Я не ослышалась: Штубер?

– Штубер.

– Барон Вилли фон Штубер?

– Вилли? Возможно. Имени никогда не слышал, – задумчиво покачал головой майор. – А вот что касается титула? Да, кажется, однажды фельдфебель Зебольд обратился к нему именно так: «Господин барон».

Она наполнила свой бокал вином, залпом опустошила его и решительно покачала головой.

– Неисповедимы пути твои, Господи, и промысел твой нам не понятен! – как любил говаривать в подобных случаях мой архимандрит. – Неужели этот тот самый барон фон Штубер?!

– Какой именно?

– Это не важно, – отмахнулась Софи. – Хотя, что удивительного, он ведь и тогда, в начале войны, считался у них специалистом по катакомбам и укрепрайонам.

– Тогда тем более.

– У вас есть доступ к этому офицеру?

Майор сначала решительно покачал головой и только потом призадумался.

– Разве что случайно… Впрочем, там у меня появился один знакомый резчик по камню, которого этот Штубер опекает и который по прихоти Штубера высекает из камня статуи «Распятия».

Кароль и не заметил, что Софи так стиснула бокал пальцами, что он чуть не лопнул.

– Его зовут Орест? – с трудом преодолела она свое грассирование, чтобы как можно точнее вымолвить имя скульптора.

– Вы правы: Орест.

– Орест Гордаш? Высокий, широкоплечий, родом из Подолии?! – загорелись глаза Софии.

– Можете не сомневаться, что это он. Мы встретились на острове. Время от времени Штубер позволяет ему подниматься на поверхность, чтобы он, так сказать, «пообщался с живой природой». Кстати, немцы называют его «Отшельником», похоже, что это кличка скульптора.

– … И промысел твой, Господи, нам не понятен! – вознесла руки к небесам Софи Жерницки. – Неужели я нашла его?! Неужели он жив?!

– Так это и есть тот самый художник, картины которого вы демонстрировали в Бухаресте?

– Тот самый, майор, – конвульсивно сжала она руку Чеславского, заставив поляка заметить, что для разведчицы София слишком импульсивна и впечатлительна. – Теперь уже никаких сомнений – тот самый.

– Я попросту не знал, что он еще и художник, – как бы оправдываясь, объяснил Кароль.

– Из-за этого я могла не узнать, что Орест находится в «СС-Франконии»! Вот они – превратности судьбы! О его существовании Штубер знал еще в Одессе, поскольку имел возможность любоваться полотнами и скульптурными «Распятиями» Ореста. Сам барон к искусству явно не равнодушен, хотя и считает себя всего лишь «психологом войны». Когда вы виделись с ним в последний раз?

– Со Штубером?

– С Отшельником, майор, с Отшельником.

– Буквально несколько дней назад. Не думаю, чтобы за это время подземелье проглотило его.

– Мысли таковой не допускаю.

– Считаете, что именно Отшельник сумеет раздобыть схему «Регенвурмлагеря»?

– Теперь это уже не столь важно. Главное, что он жив. Этот человек дорог мне сам по себе.

– Но именно он, как человек, у которого есть доступ…

– Вряд ли стоит привлекать его к операции со схемой, – прервала майора Софи. – Таким талантом рисковать нельзя. Грешно и преступно.

– А что в этой войне не преступно?! – изумился майор, понимая, что запрет на привлечение к операции Ореста Гордаша лишит его шанса на раскрытие тайны «Регенвурмлагеря», которой он уже был по-настоящему увлечен.

– Все остальные грехи нам простятся, майор, кроме этого. Когда дело касается истинного таланта, Всевышний становится безжалостным.