И на этот раз им тоже повезло. Как только они оказались на опушке за кустарником, от которого начинали свой путь к оврагу, на тропинке, метрах в ста от них неожиданно показались полицаи. Впереди шли трое. Еще двое – чуть позади. Очевидно, из тех, что отстали во время прочесывания леса.

– Куда ж они, падлы, могли подеваться? – донесся дребезжащий басок рослого худющего полицая, идущего последним. – Может, и впрямь где-нибудь в селе прячутся? Надо еще раз обойти окраину, осмотреть погреба, сараи…

– Или бабке со страху что-то примерещилось.

– Какое примерещилось? Весной она уже выдала троих партизан. И тоже, антихристка, сначала приняла, согрела, молоком напоила. Одного даже травами какими-то два дня отпаивала. А потом заявила в полицию.

Крамарчук и Мария многозначительно переглянулись. Вот, значит, в какую ловушку они попали!

– Оказалось, что один из этих троих вроде бы в милиции до войны работал. И сам вроде бы арестовывал ее сына. Вместе с энкавэдистом. Эти «сталинские соколы» обоих ее мужиков – и мужа, и сына – под кресты загнали. Вот она и мается: между сочувствием и ненавистью. Но когда немцы приказали выделить ей как пострадавшей от коммунистов муки и сала – отказалась. Награду за выданных тоже не приняла.

Полицаи стояли на опушке, курили и не спеша осматривали лес, кусты, в которых притаились Крамарчук и Мария, овраг, из которого они только что выбрались…

– Слушай, старшой, ну-ка глянем, что там в овражке. Немцы вряд ли заглядывали туда, – посоветовал тот, рослый, что брел последним. – Вы зайдите со стороны села, а мы с кумом отсюда, со стороны леса.

Крамарчук и Мария вновь молча переглянулись.

– Как только начну палить, выскакивай – и к лесу… – прошептал Николай. – Не оглядываясь. Тех троих я тоже придержу.

– А потом?

– Потом пойдем цветы собирать, ни любви им, ни передышки, – улыбнулся сержант только для него возможной в этой ситуации беззаботной улыбкой, знакомой Марии еще по доту.

Три полицая, шедшие первыми, образовали цепь и начали не спеша подступать к оврагу. Двое других направились прямо к кустам. Но тоже осторожно, словно подкрадываясь.

– Придется стрелять, – почти прошептал Николай.

Он подпустил их еще шагов на двадцать. Выждал. Нет, пока что не заметили. Наоборот, опустили винтовки и спокойно переговариваются между собой. Вот только пройти мимо кустарника, не наткнувшись на беглецов, почти невозможно.

Эти двое уже совсем близко. Обходят кустарник справа. Крамарчук, жестикулируя, приказывает Марии: перемещайся влево. Приготовив пистолет, Кристич молча кивает и неслышно, на носках, делает несколько шагов.

– Стоять! – вдруг негромко, но резко приказал Крамарчук полицаям, все еще прячась за кустами.

Каратели замерли.

– Бросай оружие, вояки хреновы! И молча.

Прежде чем выполнить приказание, полицаи очумело посмотрели друг на друга, решая, как поступить.

– Тебе говорят, жердь осиновая, – добавил Крамарчук, высовываясь из-за куста чуть левее Марии.

Рослый полицай робко попытался поднять винтовку, которую до сих пор по-охотничьи держал за приклад, стволом вниз.

– Рук не поднимать! – скомандовал сержант, когда обе винтовки мягко шлепнулись на все еще влажную утреннюю землю. – Махорка имеется?

– Чего? – испуганно спросил тот, что помоложе и поменьше ростом. Длинные рыжеватые волосы делали его похожим то ли на монаха, то ли на семинариста.

– Махорка, говорю. Если есть – закурите. Смотреть только туда: на тех троих. – И сразу же махнул Марии: уходи в лес. А как только она скрылась за крайними деревьями, продолжил: – Так что, хлопцы, свои закурите? Или, может, мне вас табачком угостить? Красноармейским?

– Черти б с тобой перекуривали, – проворчал рослый. – Ну, давай, доставай, чего уж тут, – подтолкнул напарника. – Теперь-то для кого экономишь? Пристрелят – там не покуришь.

– Эй! – крикнул один из тех троих, что уже заглянули в овраг. – Никаких партизан здесь нет! Ноги бьем – сапоги топчем!

– И мы говорим, что нет! – неохотно подтвердил рослый, стоя вполоборота к Крамарчуку и сворачивая самокрутку. – Посидите, хлопцы, покурите, пока курится!

– Чего вы там застряли?!

– Говорю же: курим! Какого тебе?!

Тот, что звал их, крикнул еще что-то – слов Крамарчук не разобрал – и, успокоившись, присел на склоне оврага.

– Ну, и как живется вам здесь, хлопцы, при новом порядке? – вновь, теперь уже довольно миролюбиво заговорил Крамарчук.

– Да, по правде говоря, немножко лучше, чем тебе, по лесам замерзая, – ответил рослый.

– Чего загрызаешься? – предусмотрительно толкнул его локтем «семинарист». – По-разному живется, как и вам. Сейчас любая служба – собачья. Ты что же, из десантников будешь или как?

– Из каких десантников? – не понял Крамарчук.

– Ну, тех, что на парашютах, каких же еще?

– Да не знает он про них, – ехидно заметил длинный. – Кто тебя за язык тянет?

– Дай поговорить с человеком, – отмахнулся «семинарист».

– Крикни тем троим, пусть идут к селу, – добавил Крамарчук. – А сами садитесь. Это лучше, чем лежать. Земля нынче сырая.

Они сели спиной к Крамарчуку. Закурили. Но кричать своим длинный так и не стал. Понимал, что пока те трое не ушли, стрелять в них партизан не будет. Если, конечно, и они будут вести себя смирно.

– Так сколько было десантников? Где их выбросили? Ну?!

– Черт их знает, – ответил «семинарист». – Мы только слыхали, что выбросили. И что вроде бы парашют нашли. Больше ничего не знаем. Немцы про это не очень-то болтают. Мы же – люди маленькие.

– Вы не люди, вы полицаи.

– Есть власть, должна быть и полиция. Будто тебе это непонятно? – вмешался длинный. – Припечет – тоже придешь, попросишься.

– А может, и не попросится, – неожиданно заметил «семинарист». – Что-то до сих пор не припекало.

– Тогда ты к ним просись.

– О парашютистах я, допустим, ничего не слышал, – вмешался Крамарчук. – Но о Беркуте кое-что знаю. Где он сейчас? Что гутарят?

– Это о каком Беркуте? Который в немецкой офицерской форме разгуливал по Подольску? – уточнил «семинарист». – Так того вроде бы на тот свет спровадили. Все об этом говорят. Вчера немцы снова леса прочесывали. Пусто.

– А тот немец-связист, что полицая повесил? – возразил длинный.

– Да немец его и повесил. Думаешь, нас с тобой они любят больше, чем партизан? Как только победят, так всех и перевешают. За верную службу. Да идите, идите к селу! – крикнул он, когда те трое опять позвали их. – Покурим и догоним! Слышь, ты нас отпустишь? Будь человеком.

– Может, и отпущу, – неохотно пообещал Крамарчук, видя, что те трое все-таки не уходят, а теперь уже все усаживаются на склоне оврага.

– Пальнешь, опять лес прочесывать будут, – пригрозил длинный. – Да и хлопцы наши вон.

– Плевал я на ваши прочесывания. Ты, «семинарист», подтолкни сюда ваши пушки. Подтолкни, подтолкни…

Рыжеволосый одну за другой перебросил винтовки к ногам Крамарчука и вновь отвернулся. Сержант быстро разрядил их, потом приказал снять и бросить за куст патронташи.

– Как только отойду, возьмете свои пушки и, не оглядываясь, пойдете к своим, – приказал Крамарчук. – Пискните – не уйдем, пока не уложим всех пятерых. Я здесь не один.

– Что, и краля твоя стреляет? – искренне удивился «семинарист».

– Еще лучше, чем я. А теперь, если хотите жить, коротко: что там за история с немцем-связистом? Уж очень она меня заинтересовала.